Надзиратель: путь охотника

Пролог

Мне снилась война.

Не та, что показывают в новостях, – чистенькая, с ровными картинками и сухими сводками. Настоящая. Грязная. Та, после которой не отстираться.

Я стоял посреди поля, изрытого траншеями, словно гигантский червь пропахал землю. Вокруг – трупы. Их было так много, что я перестал считать после первого десятка. Они лежали вперемешку – я не мог разобрать, где человек, а где что-то другое. Чьи-то конечности заканчивались когтями, чьи-то лица были разорваны пополам, обнажая не кости, а чёрную пустоту.

В воздухе пахло железом и гнилью.

И посреди всего этого – он.

Молодой парень. Стоял, чуть пошатываясь, весь в какой-то потертой броне – кожаные ремни, металлические пластины, пробитые в нескольких местах. В правой руке – сабля. Клинок блестел, весь в крови, будто он только что кого-то зарубил и даже не вытер. Левая рука была загнута за спину. Спрятана.

Я хотел окликнуть его. Спросить, жив ли. Нужна ли помощь. Но язык не слушался.

А потом он повернул голову.

Лицо – впалые щёки, словно он не ел неделями. Волосы – жёсткие, отвратительно седые, как у старика, хотя по телу – молодой. И глаза. Мёртвые, пустые, как у рыбы на прилавке. Смотрящие сквозь тебя, а не на тебя. Но цвет – неестественно яркий, голубой, как лёд на солнце.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

И мне стало страшно. Не за себя – за него. За то, во что он превратился.

Я проснулся с криком.

– Да чтоб тебя... – прохрипел я, садясь на кровати.

Сердце колотилось где-то в горле. Лоб мокрый. Простыня сбилась в комок – я всю ночь ворочался, будто бежал от кого-то.

Тишина. Квартира пустая, как обычно.

Я посидел, дожидаясь, пока пульс успокоится. Потом встал, побрёл на кухню. Налил воды, выпил.

– Странный сон.

Никогда раньше не видел ничего подобного. Обычно мне снилась древесная стружка, верстак, запах олифы. А тут – поле, трупы, и этот парень с мёртвыми глазами.

Я потёр лицо. Щетина колола ладони.

– Работа. Семь утра. Пора.

Цех пах деревом – как всегда. Кедр, сосна, чуть-чуть дуба для дорогих заказов. Я любил этот запах. Он был честным.

Включил станок, проверил ножи, надел очки. Работа. Простая, понятная. Взял заготовку – дверную филёнку для частного дома. Снял размеры.

Руки делали своё дело, пока мысли бродили где-то далеко.

Кого я там видел? Глаза голубые. Седые волосы.

Я таких не знал. Никогда не встречал.

– Выдумка, – буркнул я. – Мозг перегрелся.

Первый проход – нормально. Второй – тоже. На третьем что-то кольнуло в груди. Помассировал, выдохнул. Продолжил.

Четвёртый проход. Боль вернулась. Сильнее.

Я выключил станок. Отошёл к верстаку, опёрся на край.

– Не сейчас. Только не сейчас.

Грудную клетку сжало, будто кто-то сунул внутрь кулак. Воздух перестал проходить. Я открыл рот – ничего.

Ноги подкосились.

Я упал на колени, потом на бок. Стружка прилипла к щеке. Потолок поплыл, закружился.

Дурак, – подумал я. – Дурак, ты всегда был дураком.

В детстве я хотел быть героем. Смотрел фильмы про пожарных, читал книжки про рыцарей. Рисовал в тетрадке человечков с мечами.

Потом вырос. Решил стать пожарным.

Не прошёл медкомиссию. Сердце.

Мать плакала. Отец молчал. Я злился на всех, потом перестал. Забил.

Столярка – это не подвиг. Двери, окна, наличники. Никто не пишет книг про тех, кто ставит петли на дверные коробки.

А потом была Таня. Добрая, тихая, с веснушками. Я напился на дне рождения друга, она подсела успокоить. Переспали.

Когда сказала, что беременна, я испугался. Но решил – будь мужиком. Не сбегу.

Сбежал через два года.

Не выдержал. Не потянул. Смотрел на сына и не чувствовал того, что должен. Только вину. Огромную, липкую вину.

Я ушёл. Платил алименты, звонил раз в месяц, потом раз в полгода, потом перестал. Пытался восстановить отношения, когда сын вырос – он меня послал. Сказал, что отец ему не нужен.

И был прав.

Вот так я и жил. Один. Без геройства. Без семьи. Без мечты.

Потолок совсем поплыл. Свет погас.

И в темноте я почувствовал волю.

Не голос. Не мысль. Что-то древнее – старше богов, старше земли. Оно не говорило словами. Оно просто знало. И позволяло мне знать вместе с ним.

Шанс. Не прощение. Не искупление. Просто шанс.

Стать тем, кем не стал. Сделать то, что не сделал.

Воля эта была чужой – такой древней, что человек перед ней – пыль. И в то же время родной. Как память, которую носил в крови, сам не зная.

Тепло разлилось по груди. Собрало меня по кусочкам.

И понесло.

Глава 1 Родился. Конфликт.

Ночью, под сводом звёзд и завыванием ветра, в одной из деревень, затерянной в снегах Сибирского княжества, раздался детский крик. Следом – радостный возглас матери, усталый выдох отца. За окнами выла метель – обычное дело для этих мест. Но в избе было тепло, пахло травами и старой кожей.

Декабрь 1412 года после Низвержения.

Я родился. Так можно описать мою ситуацию.

Я не помнил, кем был. Только смутные образы: город из стекла и бетона, запах древесной стружки, странные силуэты с глазами, которые смотрели на меня с обидой. Потом – темнота, боль в груди, и вот я снова кричу, размахивая крошечными кулачками. В голове иногда всплывали странные слова: «столяр», «пенсия», «пожарный». Я примерно понимал, что они значат, но если пытался ухватить воспоминание за хвост – оно рассыпалось в пустоту. Оставалось только ощущение: что-то было. Что-то важное. Но что – не вспомнить.

Вот называется, приплыли.

Первое, что я заметил, когда зрение сфокусировалось – люди вокруг были необычными. Кожа цвета глубокой синевы, на скулах – мелкие кристаллики льда. Мои родители – мать Алена и отец Михаил – выглядели почти обычно: у отца лишь пара кристаллов на шее, у матери – россыпь на ключицах. Потом я узнал, что они «покорёженные». А я родился гладким. Белая кожа, обычные волосы, никаких кристаллов. Только глаза – неестественно ярко-голубые.

– Какой хорошенький, – шептала мать, качая меня на руках. – Весь в твою мать, Михаил.

– В мою мать? – отец хмыкнул. – Ты мою мать не видела. Она была страшнее снежной бури.

– Это ты просто не умел смотреть, – улыбнулась мать.

Я лежал в тряпичных пелёнках и привыкал, наблюдал и запоминал. Это вошло в привычку – смотреть, замечать детали, складывать их в голове. Отец называл это «рысьим глазом». Мать – «бесовским любопытством».

Первые годы пролетели незаметно. Я учился ходить, говорить, а главное – слушать. Взрослые часто не замечали, что я тут, и говорили при мне свободно. Так я узнавал про этот мир больше, чем из сказок старика.

Однажды, когда мне было около двух лет (я ещё плохо разбирал слова, но интонации улавливал), две соседки остановились у нашего крыльца. Одна, дородная тётка Поля, говорила громко, размахивая руками:

– И что ты думаешь? Аньку-то, из соседней деревни, забирают в гарнизон. В город, на два с половиной года. И девке всего шестнадцать.

– Так у нас теперь закон, раньше ведь в 14 лет забирали, сейчас подняли возраст, – отвечала вторая, худощавая, с кристаллами на висках. – Все равны перед Закоником. Моя-то младшая, Иринка, в кузнецы надумала. Говорит, не хочу при казарме торчать, хочу молотом махать.

Я тогда не понял половины, но запомнил: девушки тоже служат в армии, а Ирина из соседней деревни хочет стать кузнецом. В моём прошлом – нет, в том, смутном – кузнецами в основном мужчины были. А здесь, выходит, всё иначе.

Позже, подрастая, я замечал это повсюду. Женщины управлялись с топором не хуже мужчин. Мужчины пекли хлеб и нянчили детей, пока жёны были на дежурстве. Старик в церкви говорил, что так повелось после Низвержения, когда выживали все, кто мог держать оружие, независимо от того, что между ног.

– Раньше, паря, по-другому было, – качал он головой. – А теперь – равноправие полное. Император приказал, и князья подписались. Так что девочки у нас не только за печью сидят.

Я кивал, но внутри всё равно удивлялся. В моих обрывочных воспоминаниях мир был иным. Там, кажется, мужчины и женщины спорили о равенстве, а здесь оно было просто фактом – как снег зимой.

Деревня называлась Бьюрон. Одна из многих, где селились покорёженные. Они не были изгоями – равноправные члены общества, такие же, как и все. Но большинство предпочитало держаться вместе. Стихийно, без чьего-либо указа, они основывали свои деревни, куда чужаков пускали неохотно. Свои – понятно, свои не предадут. А чужак может и пальцем показать, и детей напугать.

Таких деревень было немного: на двести обычных – одна покорёженная. Самая известная, город Изменен, появилась триста двадцать лет назад, после самой большой бури в истории. Тогда зима отступила на несколько недель – невидаль для этих мест. Город так и назвали – Изменен. Туда свозили всех покорёженных, кто хотел попытать счастья. Отец говорил, что там даже были свои ремесленные цеха. Но добираться – месяц пути через лес, полный порождений. Поэтому большинство оставались здесь, в Бьюроне.

Церковь была главным местом в деревне. Огромное деревянное здание в три этажа, пережившее не одну бурю. Бури здесь не редкость – метели могут длиться неделями, завывая так, что из избы не высунуться. Редкость, когда буря подходит прямо к деревне. Но такое случалось. Шестьдесят лет назад одна такая чуть не смела Бьюрон с лица земли. Все дома снесло, а церковь устояла. Старик рассказывал, что её строили ведуны – проводники духов, которые благословляли стены, делая их крепче металла.

– А зачем нам церковь, старик? – спросил я однажды, когда он строгал игрушку для малышни.

– Для веры, паря, – ответил он, не поднимая головы. – И для яслей. Самые безопасные места – церкви да крепости. А за церквью ещё и боги приглядывают. Нечисть сюда не сунется.

– А какие боги?

Старик отложил нож и посмотрел на меня своими мутными, но живыми глазами.

– Главный над всеми – Перун. Бог-громовержец, самый сильный. Он отвечает за порядок в мире, за справедливость. А под ним – Чернобог, тёмный, но не злой. Он правит равновесием. У Чернобога двое слуг: Студенец, бог Холода, и Мракота, бог Тьмы. У них есть приспешники – порождения, те самые твари, что нападают по ночам. Но Студенец и Мракота не враги нам, нет. Они – испытание. Перун и Чернобог вместе посылают их, чтобы мы становились сильнее.

– А ещё есть Мокошь, – продолжал старик, и голос его стал мягче. – Это дух. Не мужчина и не женщина, а нечто среднее. Они защищают детей и домашний очаг. Мокошь – отец домовиков, тех самых маленьких духов, что живут за печкой. А ещё Мокошь – учитель всех наставников и воспитателей. Если видишь доброго старика, что учит уму-разуму – знай, Мокошь его благословил.

– А Велес? А Сварог? – спросил я, вспомнив, что слышал краем уха.

– Есть и они, – кивнул старик. – Велес – скотий бог, за скотину отвечает. Сварог – за кузнечное дело. Но главные трое – Перун, Чернобог и Мокошь. Запомни это, паря.

Я кивал, но больше меня интересовали игрушки. Их здесь было много – общие для всех детей, кто младше шести лет. Нас, таких малышей, родители приводили утром, закутанных в шкуры, и оставляли до вечера. Старик присматривал, рассказывал сказки, поучал жизни.

Именно там, в церкви, я впервые столкнулся с тем, чего не понимал.

Мне было три года. Я уже заметил, что отличаюсь от других. Моя кожа не синела на морозе. Кристаллы не прорастали из локтей. Старик говорил, что я – мутация. Хорошая. Родители – что я особенный. Но дети смотрели иначе.

Особенно Иван.

Сын старейшины. Ему было пять. Высокий, синекожий, с кристаллами на локтях и скулах. Он всегда ходил с дружком – Витькой, у которого кристаллы торчали из ушей. Они считали себя главными.

Однажды я сидел на лавке у окна, играл деревянным солдатиком – старик сделал его специально для меня, с маленькой сабелькой и щитом. Иван подошёл внезапно.

– Чего здесь сидишь? – спросил он, загораживая свет. – Это моё место.

– Места общие, – ответил я спокойно.

– Общие? – Иван скривился. – Для таких, как ты, ничего общего нет. Ты вообще чужой. Смотрите на него – кожа как у дохлой рыбы, ни одного кристалла.

Витька поддакнул:

– Точно, приёмыш. Наши родители таких в лесу бросают.

Я опешил. Никогда раньше они не говорили ничего подобного.

– Я такой же, как и вы, – сказал я, стараясь не показывать, что внутри закипает злость. – Мои родители – покорёженные, и я их сын.

– Ага, а волосы у тебя седые, а не белые, – Иван нагло ухмыльнулся. – И глаза яркие. Я вообще слышал, что ты – знак. Плохой знак.

– Какой ещё знак?

– Такой, что нас из-за тебя прокляли. Может, ты вообще не человек, а подкидыш из леса. Игрушки тебе не положены.

С этими словами он выхватил у меня из рук солдатика и швырнул в угол. Деревяшка глухо стукнулась о стену. Конец сабельки отлетел.

– Верни, – сказал я тихо.

– А что сделаешь?

Я сжал кулаки. В голове мелькнуло что-то из прошлой жизни – драка, боль, обида. Я не помнил, что именно, но тело знало: надо защищаться.

И я толкнул Ивана в грудь.

Он не ожидал, пошатнулся и упал на Витьку. Оба грохнулись на пол.

В церкви повисла тишина. Потом Иван заревел:

– Ты за это ответишь! Мой отец – старейшина! Он тебя выгонит из деревни!

– Попробуйте, – ответил я, хотя внутри всё дрожало.

Старик, который до этого делал вид, что дремлет, открыл один глаз.

– Тихо, – сказал он негромко, но так, что все замерли. – Иван, Витька – ко мне.

Они подошли, опустив головы.

– Задирать младших – последнее дело. Альтан, ты тоже хорош – сразу в драку. Словами не пробовал?

– Пробовал, – буркнул я.

– Плохо пробовал. Иван, ты извинишься перед Альтаном. И игрушку ему вернёшь.

– Она сломалась, – прошептал Иван.

– Тогда подари свою. У тебя их вон сколько, отец привозит.

Иван помялся, но кивнул. А старик добавил:

– А лучше, научу тебя работать с деревом. Своими руками сделаешь новую – вот тогда и ошибки загладишь. Делом, а не словами.

Иван поднял сломанного солдатика, посмотрел на меня исподлобья.

– Прости, – буркнул он. – Я не хотел ломать.

– А обзываться хотел? – спросил я.

Он промолчал.

Вечером, когда забирали детей, старик пересказал всё старейшине. Максим Рогов выслушал, нахмурился, увёл сына домой. Я знал, что разговор там будет долгим.

POV: Максим Рогов, старейшина

Я сидел за дубовым столом, чистил короткий меч из хладной стали – подарок Ордена за десять лет верной службы ищейкой. В доме пахло дымом, сушёными травами и старой кожей. За окном выла метель, но здесь, у печи, было тепло.

Дверь распахнулась, впустив клубы снежной пыли. Ввалился Иван – красный, заплаканный, с разбитой губой.

– Батя! – заорал он с порога. – Этот выродок, Альтан, меня ударил! При всех! Перед старичком и малышнёй! Его выгнать надо из деревни! Он чужой!

Я отложил меч, не спеша вытер руки тряпкой и посмотрел на сына.

– Садись, – сказал я спокойно. – И расскажи, с чего всё началось.

Иван сел на лавку, но всё ещё кипел.

– Он игрушки мои трогал! Сидел на моём месте! А когда я сказал, что он никто, он толкнул меня. Я упал. При всех!

– Правду говори, – перебил я. – Ты сказал ему, что он никто?

Иван потупился.

– Ну… сказал.

– А ещё?

– Сказал, что кожа у него как у дохлой рыбы, и что он, может, не покорёженный вовсе, – буркнул сын.

– А про «выгнать из деревни»?

– Тоже, – еле слышно добавил он.

Я вздохнул, потёр переносицу.

– Знаешь, почему Жировские до сих пор живут в этой деревне, хотя могли бы уехать в Изменен или ещё куда?

Иван мотнул головой.

– Потому что его дед – когда-то охотник – спас три семьи во время снежной бури, когда порождения полезли из леса. Тогда вся деревня и превратилась в то, что есть. Потому что его отец – лучший лесничий на три округи. Без него мы бы уже с голоду перекинулись. А этот «выродок» – он такой же, как мы. Только внешность другая.

– Но он чужой! – упрямо сказал Иван.

– Нет, – я покачал головой. – Он родился здесь. Его родители – покорёженные. И то, что у него нет кристаллов, не делает его врагом. Просто он другой. Ты бы хотел, чтобы к тебе относились как к чужаку только из-за того, что у тебя из локтей торчат льдинки?

Иван промолчал.

– Кто первый лезет – тот и виноват, даже если его потом отлупят. Ты полез. Он ответил. Теперь вы оба в расчёте.

Я встал, подошёл к полке, достал кусок старой холстины и протянул сыну.

– Вытри лицо. Завтра пойдёшь и извинишься перед Альтаном. Не за то, что защищался, а за то, что назвал его чужим. Он – наш. Понял?

Иван взял тряпку, шмыгнул носом, но не поднял глаз.

– Понял, – прошептал он.

– А теперь иди умойся и ложись спать. Завтра с утра пойдём со мной – проверять ловушки на северной опушке. Работа лечит, в том числе обиды.

Он выскользнул за дверь. Я остался один. Взял меч, провёл пальцем по лезвию.

«Малой прав, – подумал я. – Альтан не похож на нас. Ни кристаллов, ни синевы. И не мёрзнет, говорят. Может, это и к лучшему. Может, именно такие и выживают».

Я сунул меч в ножны, подбросил дров в печь и сел к окну. Метель стихала. За снежным маревом едва угадывались силуэты деревьев. Где-то там, в ночи, бродят порождения. А здесь, в избе, спит мой сын – злой, глупый, но мой. Может, ещё поймёт, что сила не в кулаках и не в цвете кожи, а в том, кто рядом, когда нужно.

Я задул свечу.

Конец POV

На следующее утро Иван пришёл в церковь с заплаканными глазами и протянул мне деревянного коня – грубо вырезанного, но целого.

– Держи. Это пока. А когда старик научит – я тебе нового солдата сделаю. Сам.

Я взял коня, повертел.

– Ладно. Мир?

– Мир, – буркнул Иван и отвернулся.

Но я заметил, как он украдкой улыбнулся.

В церкви я проводил много времени. И там же, слушая разговоры взрослых, начал замечать странное.

Ночью, если я засыпал не в избе, а, скажем, на сеновале, мне снились кошмары. Что-то тёмное, бесформенное, с голосом, похожим на скрежет льда и шёпот умирающих. Оно говорило на языке, которого я не понимал, но звуки эти заставляли кровь стынуть в жилах. Оно тянулось ко мне из черноты, пыталось пробраться в голову. Я просыпался в холодном поту, с мокрыми пелёнками и диким сердцебиением.

– Опять? – вздыхала мать, поднимаясь с кровати.

Я кивал, не в силах объяснить.

Однажды к нам в избу зашла соседка – старая Марфа, у которой дети уже выросли и жили отдельно. Она услышала мои крики, перекрестилась на угол с иконой Мокоши и сказала матери, понизив голос:

– Аленушка, ты это, не пускай мальца ночевать где попало. Он же маленький – до шести-восьми лет детки слишком уязвимы для темных чертей. Так в деревне говорят. Они из Тьмы приходят, от Мракоты. Снятся, пугают, а то и затянуть могут, если защиты нет.

Мать побледнела, прижала меня к себе.

– А где защита?

– В избе – домашние боги, и Мокошь приглядывает. В церкви – Перун и все светлые. А в сарае – сами понимаете. Тьма там гуляет, некому отогнать.

Мать испуганно оглянулась на тёмные углы избы, притянула меня ближе.

– Спасибо, Марфа. Буду знать.

После этого разговора меня укладывали спать только в избе или в церкви. И кошмары отступили.

Но осадок остался. Я начал замечать, что взрослые избегают говорить о Тьме вслух. О порождениях – да, говорили. Называли их «студенцевыми псами» или «мракотовыми детьми». Но самих богов – Студенца и Мракоту – поминали редко, словно боялись привлечь внимание.

«Интересно, – думал я. – В моём прошлом – нет, в том, смутном – люди спорили, есть ли боги. А здесь – живут с ними бок о бок. Или верят, что живут».

Прошёл год. Мне исполнилось четыре.

Отец часто брал меня с собой в лес. Он был лесничим – не единственным в деревне, но самым умелым и удачливым. Другие тоже ходили на охоту, ставили ловушки, собирали травы. Но отец приносил больше всех. Его уважали, хотя иногда поглядывали с завистью.

– Альтан, не беги впереди, – кричала мать вслед.

– Не упаду! – кричал я в ответ и всё равно нёсся вперёд, пока отец не хватал меня за шкирку.

– Тише, – усмехался он. – Лес не любит шумных.

Мы бродили по окрестностям часами. Снег здесь лежал почти девять месяцев в году. Я не чувствовал холода – мутация, как сказал старик. Тело реагировало, но ощущений не было. Мать переживала, кутала меня в шкуры, но я всё равно раздевался, когда она не видела.

Отец показывал мне ловушки, учил различать следы. Я запоминал быстро, но иногда отвлекался – хотелось просто бегать по сугробам, валяться в снегу, дразнить собак.

– Ты неугомонный, – смеялся отец. – Весь в себя.

– А дед? – спросил я однажды. – Он тоже был неугомонным?

Отец помрачнел.

– Дед был охотником. Настоящим. Сражался с порождениями. После одной битвы половина его тела стала кристаллом. Он теперь как живой ледышка – не умирает, но и не живёт полноценно. Мать за ним ухаживает.

– А почему он не в Ордене?

– Орден отпустил. По состоянию здоровья. И мы остались здесь. Твоя бабушка приехала следом, бросила всё, чтобы быть с ним. Так наша семья и осела в Бьюроне.

Я задумался. Охотники... Я слышал это слово и раньше. Они убивали порождений. Их боялись и уважали. Но, как говорил старик, охотники редко доживали до старости. Либо погибали, либо становились калеками. Пенсии у них не было – только Орден, пока ноги носят.

Я не знал тогда, что моя судьба тоже будет связана с охотой.

Тот день запомнился надолго.

Отец был дома – чинил сбрую у печи, напевая что-то под нос. Мать возилась с младшим братом Жданом, который орал без умолку. Мне стало скучно. Я натянул шкуры, выскользнул на улицу – думал, минуту, другую, и обратно.

Метель стихла. Снег искрился в свете месяца. Я подставил лицо ветру и... ничего не почувствовал. Ни холода, ни щипания. Только тишину.

«Какой же я особенный, – подумал я. – Меня не берёт ни холод, ни жара».

Я сделал шаг, другой. Ноги шли легко. Я уже представил, как спасаю деревню от порождений, как охотники просят у меня совета. Постоял, посмеялся над своими мыслями. Потом захотел вернуться в избу – и понял, что не могу пошевелиться.

Ног не чувствовал.

Я опустил взгляд – они были синими. Синюшными, как у мёртвого зверя.

Страх ударил так сильно, что я заорал. Заплакал.

– Мама! Папа!

В избе завозились. Мать выскочила первой, за ней – отец, отшвырнув сбрую.

– Альтан! – мать схватила меня на руки, закутала в шубу. – Что ты наделал!

Отец втащил меня в избу, сунул ноги в таз с тёплой водой, обмотал холстиной. Ничего не помогало. Ноги оставались синими и неподвижными.

– Не чувствую, – повторял я сквозь слёзы. – Совсем не чувствую.

Они пробовали всё: грели, массировали, мазали звериным жиром. Ничего. Прошла неделя, вторая, третья. Я лежал в кроватке, ноги висели плетьми. Ждан кричал, мать плакала по ночам.

– Надо к ревизору, – сказал отец на исходе второго месяца. – Караван будет через месяц.

– А если не поможет? – спросила мать.

– Тогда... тогда не знаю.

Я смотрел в потолок и думал о том, что даже супергеройская неуязвимость к холоду может убить, если не знать меры.

«В следующий раз сначала спрошу у родителей разрешения», – пообещал я себе.

А потом подумал: «А будет ли следующий раз?»

Прошёл месяц. Караван пришёл.

POV: Алена Жировская (мать ГГ)

Я схватила мужа за рукав и потащила через сугробы, сама не чуя ног. Страх гнал вперёд.

– Быстрее, Михаил, быстрее! Что, если он уедет?

– Не уедет, – тяжело дышал муж. – Караван всегда остаётся на неделю.

Ревизор стоял у телеги. Я ожидала увидеть обычного проверяющего, но этот... Высоченный, под два метра, шире любого мужика в деревне. Кожа обычная, человеческая, без кристаллов и синевы. Волосы короткие, чёрные, с белыми кончиками, небрежная щетина. А лицо... всё в шрамах – глубоких, белых, пересекающихся. И одна нога железная, с протезом, который скрипел при каждом шаге. Им впору детей пугать, а не людей проверять.

– Господин, – выдохнула я, подбегая. – Сын... ноги не двигаются. Уже три месяца. Мы всё перепробовали.

Ревизор повернулся ко мне. Глаза серые, холодные.

– Ведите. Но учтите, если это шутка... мне ещё других проверять.

Мы привели его в избу. Он наклонился над Альтаном, пощупал ноги, попросил согнуть – мальчик не мог.

– Вон, – сказал он нам. – Оба. Такая проверка может занять время. Мне не нужны помехи.