Знакомое лицо

Редактор Юлия Тишковская

Фотограф Наоми Голуева

Дизайнер обложки Алла Тяхт

© Мария Косовская, 2026

© Наоми Голуева, фотографии, 2026

© Алла Тяхт, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-3200-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Триста пятидесятая жизнь

Мы познакомились в ночном клубе «Беллз», куда я нанялась официанткой. В свою первую рабочую смену я постеснялась спросить на кухне обед, и к утру, плохо соображая от усталости, решила раздобыть хотя бы чашку кофе. Ты казался самым дружелюбным из барменов: улыбался мне пару раз. Когда все мои столики рассчитались, я подошла к стойке и спросила: «Можешь сделать мне кофе?» Ты, оценивая, осмотрел меня, облизнул тонкие губы и кивнул. А через минуту поставил передо мной капучино с корицей.

С непривычки у меня ныли пальцы ног, и я, стоя у бара, поочередно снимала туфли. Клуб почти опустел. Две пьяные женщины в шершавых от блесток платьях целовались посреди танцпола и тяжело крутили бедрами под популярную русскую песню, которую диджей поставил специально для них. Компания молодых, похожих на стервятников, мужчин, улюлюкала им и выкрикивала оскорбления. Грязные слова тонули в грохоте техно-дэнс и сентиментального припева:

«Ты ко мне прикоснешься во сне

Как дыхание звезд в тишине

Я почувствую нежный твой свет

Даже через две тысячи лет».

Красные и зеленые лучи устало метались по залу. Тяжелый прокуренный воздух вздрагивал и болезненно бил по перепонкам. Я пила кофе у стойки и смотрела то на тебя, то на женщин. Ты перегнулся ко мне и что-то сказал. Я услышала только одно слово «проститутки», и с удивлением посмотрела на женщин. Я впервые видела проституток.

После ты каждую смену делал мне капучино, себе – двойной экспрессо с лимоном, и мы шли в подсобку курить. Когда становилось скучно разговаривать про работу, обсуждали книги. Я читала модного тогда «Волхва». Сейчас я уже совершенно не помню, о чем роман, но тогда была воодушевлена до колик и, пытаясь произвести впечатление, постоянно его цитировала. Ты даже взял книгу почитать, и она долго лежала у тебя в общаге. Кажется, ты ее так и не открыл.

Наши перекуры были самым приятным, что происходило с нами за двенадцать рабочих часов в душном набитом пьяными людьми клубе. После ночи, с гудящей от громкой музыки головой, плохо соображая и с трудом склеивая в разговор слова, мы шли к только открывшемуся метро, стыдливо щурясь от яркого света и собственных странных ощущений. Помнишь, как мы хвастались размером чаевых. У тебя почти всегда было больше. Мы зарабатывали неплохие деньги, правда, они не задерживались, – тут же утром мы просаживали все в баре и в игровых автоматах. Работая два через два, вскоре мы стали встречаться и в выходные. Накуривались и шлялись по городу. Гуляли до закрытия метро, едва успевая на последние электрички, идущие в противоположные стороны: мне на Пражскую, тебе на Планерную. Обе на «П». Нам почему-то казалось, что это важно.

Потом я читала «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» и убедила себя, что ты – моя родственная душа. Ведь были всякие совпадения, общие на двоих мысли, знаки и сказанные одновременно слова. Казалось, ты понимал меня как никто другой. Рядом с тобой я чувствовала себя вдохновенно, много и раскрепощенно болтала, а ты слушал и кивал: «Да, да, понимаю».

Наша связь долгое время оставалась целомудренной – мы стеснялись друг друга как подростки. Но в то же время она была преступной. Обманывая себя, я называла ее духовной, и делилась с тобой той чепухой, которая забивала тогда мои мысли: цитаты писателей, стихи Омара Хайяма, практики Кастенеды, философия буддизма. Я даже показывала тебе свои рисунки: волнистые звезды, прожорливые цветы, мистические глаза и огромные рыбы, нарисованные тушью в скетчбуке от «Молли скин». Ты рассматривал их будто серьезные работы, делал неожиданные замечания, находил смысл. Все это вдохновляло меня, и я, боясь потерять дружбу, предпочитала не замечать, что ты влюблен в меня.

Жизнь моя походила на запутанную развязку МКАД – я куда-то ехала, но куда, не знала. Мой брак не заладился с самого начала. Мы с мужем не сходились во всем: он любил мясо, я стремилась быть вегетарианкой; он считал, что главное в жизни – деньги, я уверяла его, что духовность важней; он хотел, чтобы я носила платья и туфли, я предпочитала кеды и рваную джинсу, по-хулигански висящую на бедрах. У моего мужа был бизнес, небольшая строительная фирма. Я же заканчивала институт по специальности, по которой не собиралась работать, и еще не знала, кем хочу быть. Зато мой муж знал, что я должна стать хозяйкой и хорошей женой: убирать в квартире, готовить еду, ждать его с работы и главное – как можно скорее родить ребенка. Наверное, справедливые требования от того, кто содержал семью, но подобное мещанство мне претило. «Ты хочешь сделать из меня свою мать!» – упрекала я его, и, вместо того, чтобы лепить пельмени, читала вслух Достоевского, выражая этим протест.

Муж вскоре нашел другую женщину, к которой ездил обедать, ужинать и прочее. Я узнала не от него, от другого неравнодушного человека, но не стала устраивать скандал, – в случае разрыва мне пришлось бы съехать. На жилье нужны были деньги, и я устроилась официанткой в ночной клуб. Аренда, залог и агентские – скопить такую сумму не получалось. Да и с мужем как будто не все кончилось. Бывало, мы ссорились из-за какого-нибудь пустяка, он называл меня «ленивой жопой», я собирала вещи, грозила уйти «прямо сейчас», он говорил: «Вали давай, сдохнешь от голода в подворотне. Или тебя изнасилуют на вокзале бомжи». Я кидала в него тарелки, он пытался меня унять, я сопротивлялась. В конце концов мы трахались среди осколков посуды, пролитых соусов и порванных книг. А после какое-то время мне казалось, что я его люблю. Я даже варила бледный борщ и готовила липкий плов, который муж называл кашей. И вдруг он на несколько дней уезжал в «командировку».

Про другую женщину мне рассказала его мать, которая считала меня меркантильной тварью и мечтала, чтобы я оставила сына в покое. По ее мнению я приехала в Москву специально, чтобы выйти замуж на него. Однажды она позвонила и сообщила, что Дашенька (другая женщина) печет вкуснейшие пироги, а мне стоило бы у нее поучиться.

Я фантазировала, как убиваю себя. Муж приходит домой, а тело уже остыло. Ему больно и горько, но меня не вернуть. Остаток дней он жалеет, что потерял прекрасную, умную и независимо мыслящую женщину. Было, правда, одно «но» – я хотела умереть красивой. Но чем больше я интересовалась темой, тем ясней понимала, как это сложно осуществить. От отравления будет рвота, от повешенья вылезут глаза и вывалится посиневший язык, от падения с высоты деформируется тело, а лицо превратится в кашу. Можно было вскрыть вены, но я наверняка испугаюсь и вызову скорую – стоит ли начинать. Однако, мысли о самоубийстве таили в себе сладострастие, они будто пожирали меня. Если бы не ты, я наверняка не удержалась бы и однажды кокнула себя. Чтобы не фантазировать о суициде, звонила тебе. Мы час или два трепались, потом договаривались о встрече. Ты ждал меня в метро, субтильный, в коротких брюках, вязанной кофте на молнии, с холщовой сумкой через плечо. Милый и жалкий, – было в тебе что-то беззащитное и наивное, не от мира сего. Но вот ты поворачивался, смотрел в меня, тонкие губы расходились в улыбке, и весь ты распахивался мне навстречу. Мы будто спаивались ощущениями, и куда-то безостановочно шли.

Каждый раз это было приключение. Мы искали укромный дворик, сидели в кафешках, болтали с какими-то чудиками на улицах, шли в кино. Помнишь «Осень в Нью-Йорке»: «Что нам делать с тем, что с нами происходит?…» – спрашивала я после фильма. Мы каждую встречу решали этот вопрос. Вернее, решала я, а ты ждал моего решения. Несмотря на презрение к мещанству я все же была прагматичной до кончиков обгрызенных ногтей. Ты учился на юрфаке и жил в общежитии. За твое образование платила мать, которая жила, кажется, в Ростове, и много работала, чтобы тебе помогать. В Москве обитала твоя сестра, которая удачно вышла замуж (прям как я).

Однажды мы ездили в гости на день рождения твоего племянника, крикливого и вредного карапуза. Вы с сестрой не были похожи. Зато я определенно походила на нее: тонкие черты лица, серые глаза, русые волосы. Гоша, ее муж, – смуглый толстяк с сонным лицом, вывернутыми губами и темными кучерявыми волосами походил на турка. Он хвастал своим бизнесом (сеть аптек) и тем, что купил такую замечательную квартиру: четыре комнаты, свежий ремонт и восхитительный вид на Москву с пятнадцатого этажа.

– Почему ты не живешь с ними? – спросила я, когда мы курили на балконе. – Здесь же полно места.

– Гоша не любит меня. Я приезжаю из-за племянника и сестры.

– За что можно тебя не любить?

– За то, что я неблагодарная скотина, – сказал ты, взял меня за руку и притянул к себе.

А потом твоя сестра разозлилась. В голосе ее проступали истеричные ноты, которые прятались под настилом сентиментальности и приличий. Она хвалила Гошу и унижала тебя. Из ее слов выходило, что евроремонт, арки из гипсокартона, пластиковые стеклопакеты и мебель утверждали Гошу как человека. Тебе же не принадлежало в этом городе ни-че-го. И если уж ты находишься в такой прекрасной, не принадлежащей тебе квартире, должен проявлять уважение и благодарить. Она покраснела, размашисто двигалась и даже сбила с холодильника керамическую тарелку на магнитах, которую Гоша привез из Турции в прошлом году. Мы не удержались от смеха. У тебя изо рта вылетел торт и попал в Гошу, который так надулся, что стал еще смешней. Твоя сестра попросила нас уйти. Я сказала, что никуда не пойду без куска торта, потому что он вкусный, и я хочу его доесть. Твоя сестра сложила мой торт в пакет. Мы ели бисквит руками в подъезде, хохоча и изображая, как трясётся двойной подбородок Гоши.

– Поехали ко мне, – предложил ты.

Общага, высокая и узкая, висела над промзоной, как темная башня. На подступах к ней выл ветер. Мы добирались долго, и последняя часть пути совершенно лишила меня сил и возбуждения, из-за которого я согласилась ехать. Маленькая комната без штор была лишена уюта: две кровати, тумбочки, стол, унылые обои. Я сидела на кровати, поджав замершие ноги, и жалела, что приехала. Было слышно, как в коридоре ты уговариваешь соседа: «Серег, будь другом». «Это она?» «Да». «Ну фиг знает. Куда я пойду?» «Серег, ну пожалуйста! Буду должен». «Ладно». Голос твоего приятеля был гнусаво томным, будто намекал на что-то похабное. У меня горели уши от стыда.

В комнате был сухой колкий воздух, в носу щипало. Кажется, я заболевала. Ты достал из пакета вино, вымыл фрукты, разломал прямо в фольге шоколад. Я тревожно курила, стряхивая пепел в бронзовую пепельницу в форме льва, и решала, что делать. С одной стороны, мы уже здесь, и что-то произойдет. С другой – это значило изменить мужу, и если я все же собираюсь это совершить, то прежде нужно принять решение. Беззаботность общения испарилась. Стало сложно даже дышать, до того тяжелой и вяжущей казалась атмосфера. Ты нервничал, суетился, что-то постоянно поправлял и как-то болезненно вздрагивал, будто внутри тебя проскакивали электрические разряды.

– Давай напьемся, а то я сейчас сдохну от неловкости, – предложил ты, разливая вино.

– Почему? – я взяла кружку, старую и нелепую, с какими-то рыжими курочками и петушками.

– Ты видела свое лицо? У тебя такое выражение… будто тебе собираются убивать.

– Что? Нет! Я просто думаю…

– О чем?

– О том, что… Мы же приехали сюда за этим.

Ты с шипением выдохнул, а потом едва слышно где-то в глубине себя простонал.

– Я не уверена, что хочу. Нет, я хочу, конечно… Но я не понимаю, что будет дальше.

Ты раздраженно кусал губы и молчал.

– Мне важно понять, кто мы друг другу. И… У меня скоро сессия, мне придется уволиться из клуба.

– Мы можем жить вместе.

– Здесь? – я обвела комнату дымящейся сигаретой.

– Я сниму квартиру.

– Ты цены видел? – я затушила сигарету о морду льва и тут же вытащила из пачки другую. – У тебя тоже скоро сессия?

– Ты много куришь, – ты поднес зажигалку, которая три раз чиркнула вхолостую, потом зажглась.

– Зачем ты каждый раз это делаешь? – спросила я. – С зажигалкой.

– Загадываю. Если получится зажечь на четвертый, значит все будет так, как хочу.

– Что ты загадал?

– Тебя.

Мы долго смотрели друг на друга. Твое лицо двигалось. Из-за дергающегося пламеня свечи оно казалось текучим. Ты то просил, даже умолял, как ребенок, то капризно требовал, или вдруг пугался и отталкивал меня, убегал или начинал злиться. Ты боялся, не меня, а какого-то своего чувства. Захотелось погладить тебя по голове.

– Иди ко мне, – позвала я и обняла.

Сигарета дотлела в пепельнице. Я это заметила, когда ты лежал на мне. Легкий, даже тщедушный. Теперь, когда я впервые дотрагивалась до тебя голого, твои узкие плечи и холодное подростковое тело пугали меня, я даже чувствовала брезгливость, будто спала с ребенком. Хотелось плакать. Я вспомнила мужа, как он буквально вбивал в меня свою правду, и я соглашалась с ней, принимала, по-крайней мере до тех пор, пока он был во мне. Ты не побеждал меня, ты был слаб. И я, сама того не желая, тебя презирала.

Та ночь была очень длинной. Мы еще несколько раз пытались, напиваясь все сильней. От сигарет и вина саднило желудок, глаза горели, болела голова, а тело, истертое о грубые простыни, зудело и казалось чужой, навязанной мне обузой. Я уже не хотела ничего, только попасть домой и больше никогда не приезжать к тебе в эту холодную, неуютную общагу.

Помню серое утро, запах слякоти и смога, пронизывающий сквозняк. Мы шли к метро. Я чуть впереди. Ты сзади. Мы несли одно ощущение непоправимости на двоих. Ты шутил, стараясь ободрить меня, виновато заглядывал в лицо, будто пытаясь понять, есть ли в моих мыслях место для «нас». Его не было. Едва закрылись двери электрички: ты остался на перроне, а я уехала, – пришло облегчение.

Мы еще несколько раз приезжали в твою общагу. И каждый раз все происходило, как в клейком бреду. Я уже придумывала, как «остаться друзьями», когда произошло то, чего я боялась больше всего.

Увидев тест, услышав дрожащее «я беременна», муж поднял меня на руки и кружил, пока меня не стошнило. От этой новости он изменился так, будто наконец сделал для себя последний и главный выбор. Он впал в хозяйственный раж: планировал перестроить из кабинета детскую, выбирал обои, кроватку и пеленальный стол, подбирал врача и роддом, потому что хотел, чтобы я наблюдалась у лучших. Ночи он теперь проводил дома и настоял, чтобы я уволилась, потому что беременной женщине вредно бегать по ночам с подносом. Я созерцала его суету с улыбкой Моны Лизы, за которой может скрываться как тихое счастье, так и молчаливое отвращение – я прятала ужас. Меня сковало оцепенение – будто все происходило с кем-то другим. Я понимала, что должна рассказать правду, потому что жить с ложью я не смогу. «Дорогой, возможно, это не твой ребенок». Я представляла, что будет дальше: муж в ярости разбивает о стену телевизор, выгоняет меня, или разрешает жить до выяснения истины об отцовстве, он почти не разговаривает со мной, – воздух квартиры наполняется ядовитым отчаянием, ни о какой любви и заботе речи нет, только презрение и холодная отстраненность, в которых трудно дышать, не говоря о том, чтобы растить живот или нянчить новорожденного. Нет, мужу говорить нельзя. Но кому-то сказать надо, иначе сойду с ума.

Оставшись одна, я позвонила тебе. Я говорила, и на меня наваливалось понимание, что делаю это зря. Ты молчал. Не успокаивал, не давал советов. Молчал. А потом обезумел. Ты просил, умолял, уговаривал, обещал, что займешь денег и снимешь квартиру, если только я скажу «да», уверял, что готов принять ребенка, даже если он не твой, грозил, что приедешь и сам расскажешь мужу. Я плакала, бросала трубку, а ты снова звонил и писал сообщения. Эта игра продолжалась несколько дней. Муж даже спросил, кто мне названивает. Я соврала, что в клубе обнаружилась недосдача, которую повесили на меня, и перестала брать трубку.

Второе УЗИ показало, что беременность замерла и надо «чистить». Я испытала одновременно облегчение и неприязнь к себе. Была клиника, наркоз, леденящая боль внизу живота. Потом пришло физическое отупение и усталость. Во мне будто не осталось меня, и требовалось время, чтобы хоть что-нибудь вновь скопилось. Я перестала ездить в институт и вообще выходить из дома. Лежала в кровати и читала детективы Марининой. Муж снова стал пропадать ночами. Я снова боролась с желанием покончить с собой.

От Наташи, официантки из нашей смены, я узнала, что ты подрался с менеджером и уволился из клуба. В последнюю перед увольнением смену ты, сильно пьяный, рассказал ей, что кинул в соседа по общежитию пепельницу и попал в голову, но чудом не убил. На тебя завели уголовное дело и отчислили из института. Потом ты исчез. Я пыталась связаться с тобой, но ты сменил номер и запретил кому-то из знакомых давать мне свой телефон. Так завершилась наша история. Первая ее часть.

Я закончила институт, устроилась на нормальную работу и ушла от мужа. Некоторое время я снимала квартиру с Наташей. От нее я узнала, что вы созваниваетесь. Через год после нашего разрыва ты восстановился в институте и благополучно его закончил. Женился. Твою жену звали Оля, у вас родился сын. Через пару лет ты встретил Юлю, которая увела тебя из семьи и привела в другую. Ты работал в крупной юридической фирме, позже открыл свою, сначала в Москве, потом в Питере, куда переехал с Юлей. Там у вас родилась дочь. Наташа так прилежно рассказывала о тебе, будто ты сам ее просил.

***

Самое лучшее в занятиях йогой – лежать в шавасане. Поза трупа. Первое время название пугает, потом привыкаешь: труп и труп. Лежишь в темноте, на циновке, укутанная в плед. Где-то слева и справа такие же сорокалетние женщины – трупы, но я не думаю о них. Я одна. Представляю себя гладью воды, на которой расходятся круги звуков. Музыка чаш удивительно вымывает мысли. Что-то внутри успокаивается: настраивается и гудит.

Туууннннннг…

Таааннннннг…

Иииииннннг…

Интересно, чувствует ли что-то подобное труп? Я не верю в загробную жизнь, но все равно не могу представить, что значит «умереть». Может, душа умершего превращается в расширяющийся звук и постепенно сливается со вселенной? Мне нравится, как объясняет смерть буддизм: «Я» умирает, но поток восприятия перерождается. Мы одновременно и исчезаем, и нет. Поэтому у каждого своя карма: разные родители, тела, уровень достатка. И все «за что?», «почему?», «зачем?» имеют ответы в прошлых жизнях.

В мерный гул влился новый тревожный звук. Нервная мелодия ксилофона. Было в ней что-то знакомое. Мой телефон! Я вскочила и прокралась к сумке. Женщины недовольно заерзали на ковриках для йоги.

– Потихоньку двигаемся, оживляем тело, – сладкозвучно запела тренерша. – Можно растереть ручки, ножки… Медленно встаем.

На экране был незнакомый номер.

– Да! – подхватив сумку, я выбежала в коридор. – Алло?

– Анастасия?

– Да. Это кто?

– Анастасия, у меня к вам деловое предложение, – мужской голос вдруг сорвался на хихиканье.

– Ваня?

Было в этом звонке что-то созвучное гудящим во мне чашам.

– Да, это Иван. Анастасия? Компания «Дрим Тревл»? Вы сдаете в аренду апартаменты?

Я действительно работала менеджером в риэлтерской компании и занималась арендой квартир.

– Да, – сказала я.

– А девочки к апартаментам идут в комплекте? – спросил ты, и я снова услышала сдавленный смешок.

– Ты пьян?

– Пол литра виски. Чивас Регал Салют. Десять косарей за бутылку. Баксов, между прочим, не рублей.

– Рада за тебя, – я посмотрела на часы: десять вечера, пока переоденусь, доеду домой, там наверняка что-то понадобится детям: заполнить заявление на прививку, положить денег на телефон, написать записку учителю физкультуры.

– Этому вискарю, знаешь, сколько лет? Двадцать. Его заперли в бочку примерно тогда же, когда ты бросила меня. Ха! Это смешно, согласись. Заперли в бочку.

– Ты до сих пор злишься?

– Злюсь? Нет, что ты! Я тогда человека чуть не убил. Но… – ты выдержал паузу, – Благодаря тебе я кое чего добился. Если бы ты не смешала меня с дерьмом, так и работал бы в кабаке барменом. Поэтому… Я тебе должен сказать спасибо.

– Говори.

– Спасибо! Поклон до земли. Жаль, что не видишь. Тебе бы понравилось. Ты же любишь унижать мужчин.

– Вань, зачем ты позвонил? Хочешь, чтобы я попросила у тебя прощения? Хорошо. Пожалуйста прости.

С тех пор, как я стала матерью, научилась просить прощения с такой же легкостью, с которой делаю «собаку мордой вниз» – всего лишь упражнение, прием, который успокаивает и расслабляет человека.

– Ха! Думаешь, это так просто?

– Что я могу сделать еще?

Ты замолчал.

– Как твоя жизнь? – спросил после паузы.

– Нормально. Обычная размеренная жизнь.

– Фу!

– Что, фу?

– Ты стала мещанкой, которой боялась стать.

Я вспомнила твое смеющееся лицо, и как однажды плеснула в него мартини. И не стала ничего отвечать.

– Муж есть?

– Да.

– Тот же?

– Другой.

– Эх! Ладно. А знаешь, я сижу в охуенном баре, пью охуенно дорогой вискарь, и вокруг меня дохуя красивых телок.

– А люди есть?

– Молодец, держишь удар.

– Неоправданное использование ненормативной лексики говорит о том, что человек чувствует себя уязвимым. Тебе плохо?

– Да, – неожиданно согласился ты. – Мне очень хуево. Приезжай ко мне. Прямо сейчас.

– Ты в Москве? – что-то внутри меня дернулось, к горлу поднялась легкая тошнота.

– В Питере.

– Как же я приеду? – хохотнула от облегчения.

– Идешь ножками, топ-топ, на вокзал, покупаешь билет на «Сапсан». И через три часа падаешь в мои объятья. Билеты, гостиницу – все оплачу.

– А муж, дети?

– Муж, дети, – передразнил ты. – Ну вы и зануда, Анастасия.

– Давай встретимся в Москве, – предложила я. – Бываешь тут?

– Раз в месяц приезжаю к сыну.

– Отлично. Посидим, выпьем кофейку.

– Окей!

Холл йога-студии, барная стойка с вывеской «Эко-бар», гул кофе-машины. Девушка за стойкой смотрит в телефон. Я вдруг ощутила ступнями холодный кафель, остро захотелось в туалет. Я вошла в раздевалку. Женщины из моей группы ушли, и теперь переодевались юные и прыщавые девчонки.

Медленно стягивая с себя лосины (уже и забыла, что собиралась спешить), я думала про внезапный звонок и запланированную встречу. «Зачем я предложила ее? Неужели, как говорят в плохих сериалах, остались чувства. Да, очевидно, что-то есть, иначе я бы не стояла там, на холодном полу, не ощущая тела. Конечно, не любовь и даже не желание – обычное любопытство. Хотелось посмотреть, каким ты стал. Я слышала, что деньги людей меняют. А еще говорят, что мужчина по-настоящему влюбляется только раз, и потом во всех женщинах ищет отзвук первой любви. Природа так экономит силы. Как ни банально звучит, все эти двадцать лет я была уверена, что ты позвонишь. Что ж, посмотришь, как я постарела».

Последнее я произнесла вслух, и несколько девочек оглянулись. «Стоп! Сорокалетняя самовлюбленная идиотка! Никаких встреч. Ты замужем. У тебя плотный график. Вспомни свой ежедневник: косметолог, английский, фитнес, маникюр. Расписан каждый час. Какой кофе? Нет! Если позвонит, скажешь: извини, занята. И все!» – я толкнула дверь йога-студии, за спиной зашумела кофе-машина.

Через несколько дней я забыла о Ване: работа и ежедневная суета лучше медитации вытесняют из головы глупые мысли. Прошла неделя, вторая. Кончался февраль, но воздух уже пах весной. Я шла с работы. Вечер был нетипично теплым. Я стянула шапку с головы, хотелось ощутить ветер в волосах. Тверская гудела машинами, переливалась огнями, сияла витринами. Пахло булочками, корицей и выхлопными газами дорогих авто. На тротуаре рядом с забегаловкой «Кофе Прайм» уже выставили столики, лавочки и стилизованные под старину пластиковые фонари. Под одним из них сидела женщина, одетая во множество юбок и обмотанная десятком шарфов. Восторженно задирая нарисованные брови, она приторно улыбалась мне. Я улыбнулась в ответ и подумала, что если она попросит денег, дам.

– Девушка, милая! Купите мне капучино! – распевно, будто читая стихотворение, попросила она.

Я хмыкнула, зашла в кофейню и купила два капучино в бумажных стаканчиках: себе и ей. Может и я однажды буду сумасшедшей женщиной, которая сидит за столиком под искусственным фонарем и мечтает, чтобы кто-то купил ей капучино. Отдавая бумажный стакан в мятые старушечьи руки я вдруг ощутила быстротечность времени. Зябкое, похожее на дрожь чувство, пронизывающее, как сквозняк. Оно продувало насквозь, медленно, неуклонно унося частицы: события, лица, дни. Хотелось схватить воспоминания, затормозить время, оставить прожитые моменты себе. Я вспомнила тебя и захотела увидеть.