Знакомое лицо

– Нет.

Туалетная комната была нейтрально-белой, как и положено в дорогом отеле. На тумбочке стопкой лежали белые полотенца, на вешалке висело два махровых халата. Пока мыла руки, рассматривала предметы на полке: ультразвуковая зубная щетка, паста, зубная нить, триммер для бороды, таблетки. «Феварин» значилось на коробке с радужными лучами. Один блистер торчал, четырех таблеток не хватало.

От двери туалетной комнаты было хорошо видно тебя. Ты стоял у стола и медленно расстегивал пуговицы на рубашке, мелкие, серебристые, они ныряли в прорези. Меня снова, как в юности, поразило твое тело. Бледное, безволосое, тонкое, совсем мальчишеское. Тело ребенка, а не мужчины. Расстегнув рубашку, ты взял мой бокал, задумчиво в него посмотрел и вдруг плюнул, после чего поставил на место. Я вежливо кашлянула и подошла. Ты вздрогнул, будто что-то стряхивая с себя, вопросительно улыбнулся и погладил себя по груди.

– Я видела, как ты плюнул в мой бокал, – сказала я.

– Это примета. Если плюнуть в бокал девушки, и она выпьет, значит у нас будет секс.

– Мммм, понятно, – я кивнула. – Не буду пить.

– Ты не хочешь?

– Нет, – соврала я.

– А зачем приехала?

– Ваня! Ты же сам обещал, что мы только поговорим. Я действительно хотела пообщаться, не чужие друг другу люди.

– Не ври себе, – ты приблизился и меня понюхал. – Боже, тот же запах. Настенька.

– Что ты делаешь?

– Ну нельзя же в твоем возрасте оставаться такой наивной.

– У меня ощущение, что ты играешь роль, – я отошла на шаг. – Где тот Ваня, который был двадцать лет назад.

– Мямля и слабак? – ты стал снимать запонку с рукава.

– Мне он нравился.

– И ты выкинула его как дохлого тамагочи.

– Боже, что за образы?

– Ну прости.

– Зачем ты расстегнул рубашку?

– Жарко.

– Если ты хочешь, чтобы я заметила, какой ты стройный, я заметила.

– Еще бы! Личный тренер, диетолог, психотерапевт, – ты аккуратно положил запонки на стол, сел на диван и похлопал ладонью рядом. Я села.

– И как? Помогает?

– Мне кажется, у нее свои цели.

– Это женщина?

– Каждый сеанс она пытается соблазнить меня.

– Это же непрофессионально. – я неожиданно ощутила ревность. – Да и зачем?

– Я – успешный бизнесмен. Молодой. Привлекательный. Многие женщины хотят меня соблазнить.

– Бред!

– Ты не хочешь?

– Разрушать семьи – плохая карма.

– Так не надо ничего разрушать, – ты придвинулся и нагнулся, положив руку мне на колено. – Давай будем любовниками.

Я невольно облизнула губы. Ты заметил и посмотрел на них, потом взгляд соскользнул ниже, на грудь, живот, ноги. Рука поползла по бедру, по внутренней стороне, ближе. Пальцы достигли цели и замерли.

– Как ты себе это представляешь? – хрипло спросила я.

– Номер в хорошем отеле, ужин, вино, секс. Если захочешь, изредка можем ходить на твои дурацкие выставки в библиотеке. Можем даже устроить твою.

– Нет.

– Почему?

– Не могу.

– Принципы?

– Да.

– Заткнись!

Кончиками пальцев ты гладил меня через брюки. Сильно приблизив свое лицо, ты смотрел, как я реагирую. Я прикрыла глаза. Было стыдно, что ты так рассматриваешь меня, я попыталась поймать губами твои губы, но ты отвернулся. Через плотную ткань брюк я остро чувствовала пальцы. И поддавалась. Слабее сжимала ноги. Откинула голову. Приоткрыла рот. Я предлагала себя.

– Пахнешь как ребенок, – твоя вторая рука легла мне на затылок, погладила волосы, сжала шею, погладила по плечу, обхватила грудь. В этот момент ты издал звук, похожий на стон боли. Я снова потянулась к тебе, но ты отвернулся. Ты взял мою руку и положил на брюки.

– У тебя тут вибрирует, – попыталась пошутить я. – Может, жена звонит?

Ты нервно, будто из вежливости хохотнул и стал расстегивать на мне блузу.

Я сразу же поняла, что любовников из нас не выйдет. Дело не в том, что и как ты делал. Причина в другом – ты не был моим мужчиной. Не важно, сколько у тебя денег, фирм, машин с водителями и дорогих часов – ты все равно казался мне ребенком, будто я на сотни лет старше тебя. Впрочем, речь не о возрасте. Я и сама не знаю, о чем именно. Такова была наша связь. Мы были связаны – это точно, но не как мужчина и женщина, а, быть может, как брат и сестра, или как мать с сыном. Я любила тебя, но какой-то другой любовью.

Все получилось нелепо, скомкано. Вернее, не получилось совсем. Ты потерял к близости интерес, и когда все закончилась, мы оба испытали облегчение.

– Почему ты не хотел целоваться? – спросила я, когда мы уже сидели на диване, и я застегивала блузу, а ты натягивал штаны.

– Я не целуюсь, – ответил ты.

– Двадцать лет назад целовался.

– Теперь нет.

– Почему?

– Не могу объяснить.

– С женой тоже?

– Давай не будем об этом.

– Ты странный.

– Мне нужно в ванную.

Зашумела вода. Послышался тонкий, вибрирующий звук зубной щетки.

Когда ты вернулся, я уже обулась, намотала на шею шарф и сидела, вцепившись в сумку. На меня вдруг накатило понимание произошедшего. Хотелось сбежать. Ты появился растерянный. На тебе был халат. Весь твой лоск, все самолюбование ушло. Ты налил себе вина и быстро, захлебываясь выпил. Налил и выпил еще.

– Фуф!

– У тебя проблемы с алкоголем? – спросила я и вдруг поняла, как ты одинок.

– Да у меня вообще много проблем.

– Можно я задам вопрос?

– Валяй.

– Ты говорил про каких-то супер-телок, про королев красоты. Зачем тебе я? Не молодая, не такая уж красивая. Или ты хотел отомстить?

– Насть, ты что! Конечно нет. Я правда испытываю к тебе чувства. Да, они сложные, я и сам не могу их до конца понять. Но может это и есть любовь. А еще…, – ты задумался, и я решила, что ты скажешь какой-то банальный комплимент про мой жизненный опыт и мудрость.

– Понимаешь, я брезглив. Все эти королевы красоты работают в эскорте. Их услуги стоят дорого, но… Представь, сколько у них было мужчин. Возможно в тот же день.

– То есть, лучше замужнюю женщину, чем эскортницу? Чего ты боишься? Болезней?

– Не могу. Просто не могу. От одной мысли все падает.

– Сочувствую.

– Говоришь как моя жена.

– Она тоже тебе сочувствует?

– Она так же выражает сарказм.

Ты задумался, даже отвернулся, будто что-то разглядывая внутри себя.

– Сама знаешь, что для меня ты не просто замужняя женщина. Мне, может, нужна даже не женщина, а человек. Один единственный, с которым я могу быть до конца честен.

– И ты решил, что это буду я?

– Мы давно знакомы. Я для тебя тот же бедный студент. Ты не будешь примешивать к отношениям корысть.

– Если ты хочешь честных отношений, скажи, что думаешь обо мне.

– Честно?

– Абсолютно.

– Ты такая же, как моя жена. Неряха и дура. И абсолютно не приспособлена к жизни. Из тебя, я уверен, получилась отвратительная жена. Зато у тебя есть чувство собственного достоинства и внутренняя свобода. Ты с умеешь быть на равных. Ты вот мне сейчас дала, потому что хотела. Вышло плохо, согласись. Но ты не старалась мне понравиться, не притворялась, не выгибала спину, не высчитывала мысленно, сколько у меня можно попросить. И это прекрасно! Это жизнь. В остальное время я как в безвоздушном пространстве из лицемерия, лживых улыбок, расчетливого кокетства.

– Почему твоя жена не может тебе этого дать.

– У нее сносит крышу. Она мне не верит совсем.

– Так ведь ты ее обманываешь.

– Если бы я мог быть с ней честен и знать, что она это примет… Дело же не в том, что я специально изменяю ей, что хочу ее предать, сделать больно. Нет! Просто обстоятельства. Понимаешь? Мне многое приходится делать, и это не про секс.

– Открытый брак, так кажется это называется.

– Давай не будем об этом. Хочешь еще вина?

– У меня болит голова.

Ты налил себе и выпил. Я смотрела на тебя и думала, что вряд ли смогу тебе помочь. Вместе мы только запутаемся сильней.

– Не расстраивайся, Анастасия. В следующий раз секс будет лучше, обещаю тебе.

Я закусила губы, сжала до боли. Хотелось плакать.

– А почему я неряха? – спросила я, чтобы отвлечь себя.

– Посмотри как ты одета? Шарф какой-то вылинявший. Ботинки… сколько им лет? Я бы приодел тебя. Если разрешишь.

– Нет.

– Дуешься, как моя дочь.

– Я не неряха, я экономлю, – возмутилась я. – Бережное потребление – слышал?

– Бред.

– Вань!

– А?

– Мы не будем любовниками.

– Почему?

– Я не хочу.

Ты помрачнел. Лицо загрубело, залегли и потянули вниз морщины.

– Но мы можем общаться. По-человечески. Как ты хотел.

– Зачем?

– Не знаю. Поддерживать друг друга. Будешь жаловаться мне на жену, хвастать успехами дочери. А я обещаю, что буду с тобой честна. Между нами же все отболело?

– Некоторые вещи не могут отболеть.

Я придвинулась к тебе, взяла за подбородок, повернула и приникла к губам. Ты дернулся, но не отвернулся. Я чувствовала, что ты едва терпел. Когда я выпрямилась, ты сидел с закрытыми глазами, по щеке сползала слеза.

Я ехала домой обычным «экономом»: велюровый салон, приторный синтетический аромат, под ногами газеты «Метро». Водитель постоянно переключал станции, по которым крутили одинаково тупые современные песни. Но меня это не раздражало. Он смотрел в навигатор, курил в окно, звонил кому-то по телефону – и ни разу не обратился ко мне. Я ощущала себя в одиночестве, было время подумать перед тем, как я приеду домой, лягу в постель, а утром скажу, что выпила лишнего с коллегами в пабе, и мы орали в караоке и танцевали до одури. Я буду врать, чувствуя, как дрожит что-то тонкое, неустойчивое внутри, внутренний компас, который долгие годы показывал в одном направлении, а теперь сбился, запутался и дергается, будто сошел с ума, а я уговариваю его уняться, пытаюсь внушить бессмысленному, как животный инстинкт, чувству, что главное – здравый смысл. Надо претвориться, что ничего не было, что ты никак не вмешивался в мою жизнь. И тогда можно жить дальше размеренной семейной жизнью, которая так устраивает меня.

А ты? Что будешь делать ты? Ни тогда, двадцать лет назад, ни теперь у этих отношений не было шансов. Что же тогда есть? Тонкая и болезненная струна, вот уже столько лет натянутая между нами.

После той ночи ты несколько раз писал, создавая секретные чаты в Телеграмме – опасался, что за тобой следят конкуренты и жена. Разговор всегда начинался с замаскированных под работу деловых вопросов. Удостоверившись, что с тобой разговариваю именно я, ты звонил. Шпионские предосторожности меня смешили. Ты говорил, что я ничего не понимаю, у жены чутье, и малейшее доказательство неверности будет стоить тебе половину бизнеса и возможности видеть дочь. Если бы я не знала твой голос, решила бы, что звонят разные люди – настолько менялись твои настроения, цели и даже манера говорить. Сперва ты хотел взять меня на работу в свой филиал в Москве: обсуждали должность, график, зарплату. Я не давала согласия, хотя предложение было заманчивым по деньгам, но с таким размытым кругом обязанностей, будто ты нанимаешь не сотрудника, а содержанку. Потом ты вдруг передумал, сказал, что это «палево», и меня ни в коем случае нельзя «светить» перед сотрудниками твоей конторы. У тебя появилась новая идея фикс – я буду писать твой парадный портрет в мантии юриста, в которой ты когда-то получал диплом. Эта идея мне не нравилась еще больше, чем предыдущая. Но тебя, кажется, не беспокоил мой отказ, ты продолжал строить планы, искал студию и обещал хорошо платить. Потом вдруг испугался и предложил денег просто так, правда, сказал, что надо подписать какую-то «бумагу». Я не могла понять, шутишь ты или всерьез? Все это казалось абсурдом, будто мне названиваешь не ты, а какой-то психически нездоровый миллионер. Однажды ты позвонил среди ночи, без всяких предосторожностей, и развязным голосом потребовал приезжать, потому что созрел для бескорыстной любви, которая возможна только здесь и сейчас – или никак иначе. Стоя босиком на холодном полу темной кухни я кое-как шепотом отшучивалась от тебя. Я понимала твою жену, ты был слишком сложен: пил, впадал в странные состояния, разговаривал с самим собой, – был невыносим.

Потом ты пропал на полгода. Думая о тебе, я пыталась разгадать тебя, как ребус. Загадка мне не давалась, и я забывала тебя.

Второй раз мы встретились в конце сентября, в мой день рождения. Не знаю, помнил ли ты о нем, или напомнили соцсети. Ты прислал сдержанное деловое поздравление и предложил встретиться, назвав время и ресторан.

Когда я пришла, ты уже ждал. На столе стоял изысканно упакованный, букет. Такой стоил тысяч двадцать.

– Зачем? Я же не могу его забрать, – мне было жаль, что ты зря потратил деньги.

– Скажешь, что подарили на работе.

Мы обнялись и соприкоснулись лицами, обозначая поцелуй. Я заметила, как дернулась твоя голова, чтобы избежать случайного прикосновения губами.

– День рождения уже прошел. Коллеги подарили пять белых хризантем.

– Скажи, что какой-то мужик у метро ждал девушку, она не пришла, и он отдал букет первой встречной.

– Я не сумею так убедительно соврать.

Ты сидел, нога на ногу, соединив пальцы рук в жесте уверенности – элегантный мужчина, сошедший с рекламы «Бизнес-молодости».

Если бы я не знала, сколько у тебя странностей, подумала бы, что передо мной образец рациональности и здравого смысла.

– Выглядишь так, будто у тебя новый психотерапевт, – пошутила я.

– Ха! Угадала.

Нам принесли меню – несколько крафтовых, приятных на ощупь картонок, скрепленных какой-то затейливой скобой. Я огляделась. Ресторан был из дорогих, с трудно-произносимым иностранным названием, вышитым на тканевых, сложенных прямоугольником салфетках. Я вспомнила, как, работая официанткой, скручивала плотно накрахмаленную ткань в рулон, отгибала ровным треугольником верхний угол и старательно устанавливала неустойчивую конструкцию в строгую вертикаль на сервировочной тарелке. Здесь так не заморачивались, и от этого место казалось более дорогим. Оно эпатировало простотой. Темные лакированные поверхности, подсвеченные мягким светом, льющимся из скрытых источников, крупные глубокие кресла на простых, как у табуреток, ножках и тонкие, благородно вытянутые серебряные приборы. Уходя, официантка бросила удивленный взгляд на мои кроссовки, которые я купила на «Вайлберис» за пятьсот рублей. Я спрятала ноги под стул, чувствуя себя все более неуютно.

– Помнишь, как мы издевались над гостями в «Беллз»? – зачем-то спросила я. – Когда кто-то съедал салат с тарелки с горячим, говорили «украшения жрет». Или «нищеброд с голодного края».

– Нет.

– А помнишь, как называли тех, кто ждал, пока в бокале подтает лед, а потом высасывал воду?

– Не помню.

– Ледососы, – я старалась тебя рассмешить. – Представляешь, я когда прихожу в ресторан, до сих пор представляю, как меня высмеивают официанты.

Тебе принесли хайболл, полный виски.

– Прости, я себе уже заказал, – ты достал из кармана бумажный квадратик и разорвал. Внутри оказалась маленькая спиртовая салфетка. Ты вытер хайболл по краю, изнутри, снаружи, и только после этого поднес к губам. Сделав несколько жадных глотков, ты звонко ударил дном о столешницу, лед в стакане звякнул.

– Понеслось, – сказал ты.

В твоем тоне было что-то болезненное, будто ты долго сдерживался, и наконец отпустил.

– Ты как?

– Зашибись, – и ты начал говорить о своей жене. Я сидела и слушала.

Юля хотела развода. Тебя злило, что ты не сможешь, когда захочешь, видеть дочь, которая была для тебя смыслом жизни. Рассказывая, ты вел себя дёргано: оглядывался, ерзал в кресле, протирал спиртовыми салфетками стол, приборы и даже тарелку. Около тебя скопилась куча использованных влажных салфеток, и ты нервничал, что официантка не торопится их убрать. Еще ты много пил, будто решил как можно скорей напиться. Алкоголь затормаживал тебя, из движений пропадала тревожная резкость, ты оседал, становился размашист, игрив. Вскоре я почувствовала, как твоя нога под столом раздвигает мне коленки.

– Опять хочешь плюнуть в мой бокал, – пошутила я. – Хорошо, что в этот раз я не пью.

– Да, кстати, очень жаль. Давай, может, немного? У них есть приличное вино.

– Нет.

– Анастасия, вы такая зануда! Нет ничего хуже трезвой женщины.

– Есть. Пьющий мужчина.

Ты скривил лицо и передразнил мою нравоучительную гримасу.

– В гостиницу ты со мной не поедешь, правильно я понимаю? – спросил ты.

– Правильно, – я невольно, с неосознанным сожалением вздохнула.

– Не грусти, Настька. У тебя еще тридцать минут, чтобы передумать. До тех пор, пока нам не принесут горячее.

– А потом что?

– А потом я напишу другой девушке, не столь принципиальной.

– Пиши сразу. Я не поеду. И вообще, ты знаешь, я хотела тебе сказать, что никогда не любила тебя как мужчину. Моя привязанность к тебе похожа на материнскую. Не знаю, веришь ли ты в прошлые жизни или нет, но если, предположим, они были, то в одной из них, мне кажется, я была тебе мамой.

– Ты всегда отличалась изощренной изобретательностью, когда хотела меня послать.

– Жаль, что ты именно так это видишь.

– Мда… А мне плевать. Знаешь, мой новый, как ты выразилась, психотерапевт, посоветовал мне один прием. Он сказал, что можно избавиться от болезненной привязанности к женщине, если что-то ей подарить. Так что у меня для тебя подарок.

– Как в прошлый раз? Воображаемые трусики в номере? Ну уж нет.

– В этот раз настоящий, – ты достал из портфеля пакет и протянул мне. Я взяла, больше из любопытства, чем действительно собираясь принять. Внутри лежала коробка с последней моделью «Айфона». Должно быть, на лице моем выразилась радость. Я тут же справилась с собой, сделала серьезное лицо и протянула пакет обратно. В руке моей была такая тяжесть, будто она налилась сожалением.

– Я не могу принять. Это слишком дорого. И… Обяжет меня.

– Насть, ты дура. Почему ты такая несовременная?

– Вань, это называется старая.

– Я не про возраст. Ты должна взять. Я дарю не для того, чтобы поиметь тебя. Хотя, я не против. Наоборот, это чтобы избавиться от тебя. Типа, отдаю кармический долг.

И я как бы нехотя, но на самом деле едва сдерживая радость, взяла. Наверное, вела я себя по-идиотски, разрывая ногтями защитную пленку, открывая коробку и вертя в руках это стеклянно-титановое приятно-тяжелое экранное чудо. Я не мечтала никогда об «Айфоне», я даже могла его себе купить, хватило бы одной моей месячной зарплаты, но такое барство претило мне. А теперь, когда «Айфон» свалился, как подарок, я обрадовалась больше, чем ожидала. Как же легко меня купить!

– У тебя был такой дерьмовый телефон, уж прости.

– Спасибо! Правда. Я… Мне так неудобно…

– Да брось ты. Рад, что тебе нравится. Я, конечно, не уверен, что сработает с моими чувствами. Но… – довольно говорил ты. – Если я тебя не забуду, то приеду и отберу.

Я замерла, и, кажется, нахмурилась. Ты рассмеялся.

– Похожа на мою дочь. Она так же себя вела, когда я подарил «Айфон».

Нам принесли еду. Мне – ризотто с грибами и какой-то сложный теплый салат с морепродуктами. Тебе – стейк. С сожалением отложив телефон, я ела и думала, что же теперь делать.

– По-прежнему не поедешь ко мне? – спросил ты.

Я закусила губы и упрямо, по лошадиному, мотнула головой.

– Ладно. Тогда извини, мне надо сделать звонок.

Ты встал и отошел, устало потер глаза и стал пролистывать что-то в бледно-светящемся экране телефона. Кажется, ты был уже изрядно пьян. На меня тоже вдруг навалилась усталость, я подумала: «Зачем я здесь? Неужели, ради этого телефона? Нет… Мне чем-то дорог этот человек, хотя он не друг, не муж и даже не любовник».

Мы еще минут тридцать сидели. Я доела грибы и салат. Ты почти не притронулся к еде, но заказал еще двести грамм виски. Когда ты в третий раз посмотрел на часы, я поняла.

– Мне пора, – сказала я.

Ты пошел проводить меня до гардероба.

– Ваня, привет! – кинулась тебя обниматься юная и курносая блондинка. Она была свежей, с наивным выражением лица и напоминала меня двадцать лет назад. От нее, впрочем, ты тоже отвернулся, едва она потянулась губами. Я вопросительно посмотрела на тебя, ты виновато пожал плечами. Сунув руки в рукава своей дурацкой куртки, на которой именно теперь почему-то обнаружились рваные нитки, не застегивая молнии, я поспешила выйти в предупредительно открытую швейцаром дверь.

Уже стемнело. Минуту я не могла вспомнить, в какой стороне метро. Вдруг захотелось вернуться и забрать тебя, не от этой милой девушки, а от самого себя, от того, как странно и болезненно ты ищешь счастье. Но я пошла, сначала медленно, потом замерзла и ускорила шаг. Вспомнила про букет – его ты, наверное, подарил той девушке. Что же, не пропадать цветам. У меня в сумке лежал пакет с «Айфоном», и нужно было придумать, как его объяснить.

Прошел еще один год. Ты не звонил, я почти не вспоминала тебя. Летом я была проездом в Питере и просто от скуки или, скорее, от любопытства, отправила сообщение. Ты тут же ответил, что рад и сможешь выкроить для меня двадцать минут. Мы сидели на лавке напротив Исаакиевского собора. Было начало лета, цвела сирень. Зелень на газоне казалась такой зеленой, сирень – сиреневой, небо – синим, а от яркости куполов резало глаза. Воздух сверкал, как хрустальный. Солнечный день высвечивал мои морщинки и недостатки, ты же был о молод и красив: в синем костюме и лаковых туфлях, свежий и сияющий. Ты сказывал, что бросил пить и купил дом, и что теперь вы с женой с головой в ремонте. Я была рада за вас. Ни ревности, ни зависти, ни обид. Твое счастье снимало с меня ответственность. Твоя радость казалась и моей. Ты пошел по дорожке к Исаакиевскому собору, где в машине тебя ждал водитель. Оглянулся и, улыбаясь, помахал на прощанье бумажным стаканчиком из-под кофе – стройный, счастливый, пружинящий.. У меня заслезились глаза, в груди завибрировала струна. Я подумала, что больше тебя не увижу. И если это было прощание, оно оказалось прекрасным: ты уходил в синее небо, в котором сиял и переливался Исаакиевский собор.