Убийство Сталина. Все версии и еще одна

© Костин А.Л., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Некоторые теории остроумны и глубоки в силу своей глубокой ошибочности.

Глава 1. Л.П. Берия – организатор убийства И.В. Сталина?

Основные версии причины «загадочной» смерти Сталина в основном основываются на «трех источниках и составных частях» этих версий:

– воспоминаниях свидетеля событий, случившихся 28-го февраля – 5 марта 1953 года, Н. С. Хрущева;

– книге А. Авторханова «Загадка смерти Сталина (Заговор Берии)», вышедшей в 1976 году во Франкфурте-на-Майне и ставшей доступной советскому (русскому) читателю в начале 90-х годов после публикации отрывков этой книги в журнале «Слово» в мае 1990 года;

– «легенде Лозгачева («лЛ»), родившейся следом за зарубежным изданием книги А. Авторханова в результате совещания, проведенного А. Рыбиным с оставшимися в живых непосредственными свидетелями смерти Сталина – представителями военной спецохраны И. В. Сталина.

Все «три источника» удивительно противоречивы, грешат неточностями и совершенно фантастическими вымыслами, что невольно наводит на мысль об их ангажированности, особенно первый и третий из названных выше источников.

«Свидетельства» Н. С. Хрущева таковыми можно считать с большой натяжкой, поскольку в зависимости от обстоятельств и по мере удаления от тех трагических дней, он решительно менял свою точку зрения и «вспоминал» именно то, что ближе всего соответствовало создававшейся той или иной политической конъюнктуре.

«Легенда Лозгачева» по своей содержательной части настолько неестественна и фантастична, что просто не может использоваться в качестве документального источника при анализе ситуации, связанной со смертельной болезнью И. В. Сталина. «Ценность» «лЛ», однако, состоит в том, что она может «подсказать», что же пытались скрыть составители легенды, авторами которой, совершенно очевидно, не являются представители охраны. Об этом, прежде всего, говорит сама процедура ее появления и введения в оборот. Действительно, не прошло и года после выхода сочинения А. Авторханова на Западе, как появляется альтернативная версия «Загадки смерти Сталина», призванная опровергнуть самые фантастические версии, широко «гулявшие» в свое время в западных СМИ и вновь «озвученные» А. Авторхановым.

Первый вопрос, который задает себе пытливый читатель, почему в 1956–1957 годах эти версии (И. Эренбурга, П. Пономаренко, «старых большевиков») не вызвали сколько-нибудь серьезной ответной реакции со стороны официальных властей страны, а поздняя публикация этих версий в книге А. Авторханова имела столь серьезные, но самое главное, столь «загадочные» последствия. Ведь никому нынче не приходит в голову мысль, что один очень «инициативный» охранник А. Рыбин вдруг «вспомнил» через 24 года, что, наверное, остались еще в живых свидетели этой смерти, и что нужно их собрать и «договориться» об идентичности своих «воспоминаний». Понятно, что инициатива создания единой и неповторимой «версии охраны» исходила из правительственных кругов, которые ни до этого момента, ни после не поднимали вопроса об официальном исследовании результатов расследования этого загадочного явления. Таким образом, «легенда Лозгачева» никаким документальным свидетельством смертельной болезни И. В. Сталина не является, но, по странному стечению обстоятельств, вот уже 33 года она тщательно анализируется, критикуется, признается или частично отвергается всеми исследователями, кто бы ни обращался к этой теме.

Следовательно, наиболее достоверным источником для объективного исследования «загадочной смерти Сталина» является, как раз, сочинение А. Авторханова, несмотря на его патологический антисоветизм и антисталинизм. По крайней мере, все, что касается непосредственно приведенных в книге версий «убийства» Сталина, автором лично ничего не придумано. Мало того, собрав воедино «гулявшие» в течение 20-ти лет в западных СМИ, и опубликованные на Западе в «Воспоминаниях Хрущева», взаимоисключающие версии «убийства Сталина», сам автор относится к ним весьма критически, уповая на то, что ему недоступны были архивные материалы, которые могли бы подтвердить или опровергнуть эти версии. Чего нельзя сказать о современных авторах, по-прежнему вдоль и поперек «исследующих» явно завиральную «легенду Лозгачева».

Эта легенда «удобна» тем, что на ее основе можно все что угодно доказать и, напротив, все что угодно опровергнуть. Этому в немалой степени способствует первый из вышеназванных первоисточников – мемуары Н. С. Хрущева. Поскольку при сопоставлении этих двух версий, буквально «ум за разум заходит», то для «исследователей» открывается такой простор для умопомрачительных гипотез и версий, что назвать их, кроме как фантастическими, никак нельзя.

Со временем сложилась некая устойчивая «классическая» версия о последних днях жизни Сталина, которую в систематизированном виде оформил и опубликовал Н. Зенькович («Тайны уходящего века – 3. Лжесвидетельства. Фальсификации, Компромат». М.: «Олма-Пресс», 1999). Версия Н. Зеньковича «выдвигает» в качестве основного организатора убийства Сталина Л. П. Берию, хотя не исключает участие в этом преступлении, возможно косвенно, и других членов знаменитой «Четверки» (Н. Хрущев, Г. Маленков, Н. Булганин).

Другой вариант «классической» версии убийства Сталина развил Ю. Мухин, который, в отличие от Н. Зеньковича, решительно исключил из числа потенциальных убийц Сталина Берию, а основную ответственность за это преступление возложил на Н. С. Хрущева, который, как мы уже видели ранее, и сам неоднократно намекал на свое участие в этом «загадочном преступлении».

Последующие поколения исследователей поддерживали и развивали одну из этих «классических» версий в зависимости от своих симпатий или антипатий к Сталину и Берии. Мало-помалу круг «исследователей» стал смыкаться, они ссылались на первоисточники, на версии Н. Зеньковича или Ю. Мухина, а затем и друг на друга, как на достоверные источники, двигаясь, по существу, по замкнутому кругу. При этом образовался не один круг, а, как минимум, два. В первом (наиболее многочисленном) круге ходили друг за другом те «исследователи», которые главного заговорщика (убийцу, отравителя) видели в лице Л. П. Берия («берияфобы»). Закоперщиком и идейным вдохновителем этого «круга» был Н. С. Хрущев, который дал пищу для этих исследователей своими мемуарами и «историческими» высказываниями по обвинению Берии в насильственной смерти Сталина. Первым «берияфобом» был как раз А. Авторханов. Большинство других «берияфобов» были еще и антисталинистами (Э. Радзинский; Н. Над; Ф. Волков), некоторые другие, напротив, были лояльными по отношению к Сталину (В. Карпов, Ю. Емельянов; Рыбасы).

Другой круг исследователей, начало которому положил Ю. Мухин, основным виновником в смерти Сталина «назначили» Н. С. Хрущева, у которого было много причин для ненависти к вождю. По их мнению, он возглавил заговор и фактически сам в нем то косвенно (Е. Прудникова, И. Чигирин и др.), то прямо (Ю. Мухин) участвовал в убийстве Сталина («хрущефобы» – С. Кремнев, Ю. Мухин, Е. Прудникова и др.).

Есть категория исследователей, которые занимают своеобразную позицию над схватками «берияфобов» и «хрущефобов» – обвиняя в убийстве Сталина коллективного убийцу в лице номенклатурно-партийной элиты, которой И. В. Сталин здорово насолил, раздразнил и вызвал ответный огонь на себя на XIX съезде, вернее на последовавшем за ним Октябрьском (1952 г.) пленуме партии. Наиболее известным представителем этой группы является А. Бушков, который внес яркий мазок в заунывную, набившую всем оскомину картину «убийства» вождя как Берией, так и Хрущевым и К˚. Все «хрущефобы» являются «берияфилами», ярыми или умеренными сталинистами.

Не обошлось и без внешнего вмешательства иностранных разведок и масонских кругов (тот же А. Бушков, Э. Радзинский, В. Суворов), поскольку И. В. Сталин не оставлял, якобы, мыслей о советизации всего мира, как минимум, Европы и США вместе с ее Аляской.

Труды исследователей из обеих «кругов» выпекались как пирожки, главным содержанием которых со временем стало взаимная критика оппонентов из противоположного «круга», да так ярко они друг друга уличали, топили, припирали к стенке, что порой казалось, что о первопричине своих полемических трудов они вскоре забудут начисто. Ярким примером могут служить книги Н. Нада (в миру Н. Добрюха) и С. Кремнева (в миру С. Брескун) «Как убивали Сталина» и «Зачем убили Сталина», соответственно, после прочтения которых в голове образуется такой сумбур, хоть святых выноси.

Но надо отдать должное Н. Добрюхе за то, что он, почитай, первым обратился не к трудам исследователей-предшественников, а к архивным источникам, раскопав там кое-что весьма интересное для доказательства своей версии о причастии Л. П. Берии к убийству (отравлению) Сталина. Другим исследователем, который пошел по этому же пути, следует назвать И. Чигирина, который, досконально изучив те же архивные источники, пришел к прямо противоположному результату, что Л. П. Берия тут ни при чем, а все это затеял все-таки Хрущев. Но не лично он убивал Сталина, т. е. выливал содержимое ампул с ядом в фужер с вином Сталина (Ю. Мухин), а путем организации заговора, причем экспромтом, с привлечением главного исполнителя министра госбезопасности С. Игнатьева и практически всей охраны, дежурившей в те дни на Ближней даче.

Так, что этих исследователей (без всяких кавычек), авторов довольно серьезных книг: «Как убивали Сталина» – Н. Над и «Белые и грязные пятна истории» – И. Чигирина, с полным правом можно поставить во главе вышеуказанных «кругов», которые они тем самым и разорвали. Как мы понимаем, схватка «берияфобов» с «берияфилами» этим самым только обострится и мы будем, наверняка, свидетелями многочисленных трудов представителей обеих «кругов», которые яростно накинутся на лидеров противоположных кланов. Это не удивительно.

Удивительно другое. Почему даже не обсуждается «версия» естественной смерти Сталина, поскольку она становится тем более очевидной, чем острее критикуют друг друга «берияфобы» и «берияфилы»? Дело в том, что версии тех и других настолько неправдоподобны, что, будучи рассмотренными вместе, то есть в сравнении, они просто кричат, что этого не могло быть, «потому что не могло быть никогда». Когда вас убеждают в существовании какого-то события, явления, персоны и т. п., которые не поддаются никакой логике, или просто не лезут ни в какие ворота – то это первый признак того, что этого явления не могло быть по определению.

Ниже дается краткий обзор наиболее известных версий как из круга «берияфобов» (Н. Зенькович, Э. Радзинский, В. Карпов, Ю. Емельянов), так и из круга «берияфилов» (Ю. Мухин, Е. Прудникова, С. Кремлев, А. Бушков).

Глава 2. «Классическая» версия Н. Зеньковича[1]

«Смерть Сталина вызвала немало кривотолков и пересудов. До сих пор ходят упорные слухи о ее насильственном характере, о том, что Сталин якобы был отравлен Берией. Эти слухи усилились, когда в 1990 году впервые было предано гласности обвинительное заключение по его делу. В нем, в частности, говорилось, что, изыскивая способы применения различных ядов для совершения тайных убийств, Берия издал распоряжение об организации секретной лаборатории, в которой действие ядов изучалось на осужденных к высшей мере наказания. Еще одно, и весьма существенное, доказательство существования в системе НКВД-МГБ лаборатории, в которой проводились испытания отравляющих веществ. Традиция, начатая Ягодой, нашла достойного продолжателя.

На сегодняшний день историки новейшего времени располагают свидетельствами только двух человек, находившихся рядом со Сталиным в его последние дни. Речь идет о Н. С. Хрущеве и дочери Сталина Светлане Аллилуевой. К сожалению, воспоминаний других лиц, присутствовавших при кончине генералиссимуса, нет. Это в значительной степени затрудняет задачу, ибо только сравнительный анализ свидетельств очевидцев да еще, пожалуй, экспертиза истории болезни позволят установить истину, в которой нуждаются миллионы наших соотечественников, живших на нормированном пайке и без того скудных знаний о своем недавнем прошлом».

Здесь следует уточнить утверждение Н. Зеньковича о том, что только два человека оставили свидетельства о событиях, предшествующих смерти И. В. Сталина. Дочь Сталина действительно оставила письменные свидетельства, но она могла свидетельствовать, по существу, только о затянувшейся агонии своего родителя, не более. Из ее воспоминаний нельзя извлечь какой-либо конструктивной информации, способствующей раскрытию «загадочной» смерти Сталина. Большинство ее рассуждений о своем родителе, выходящих за рамки трех трагических дней, что она провела у его смертного одра, основаны на рассказах и воспоминаниях других людей из окружения Сталина, которые, не в пример его дочери, лучше знали характер его общения с окружающими людьми.

Странным кажется также утверждение автора о том, что: «… воспоминаний других лиц, присутствующих при кончине генералиссимуса, нет». А «легенда Лозгачева»? Это ли не системно «оформленные» воспоминания лиц охраны, «присутствовавших при кончине генералиссимуса»? Тем более, что и сам автор широко использует фрагменты этих «воспоминаний» при анализе причин кончины И. В. Сталина.

«Хрущев приводит немало свидетельств недоверчивости и подозрительности Сталина, которые в последние годы его жизни приняли совсем уж гротескные формы. Перед смертью у него появился прямо-таки маниакальный страх. За обедом он буквально ни до одного блюда не дотрагивался, если при нем кто-либо из присутствующих его не попробует. Он был доведен до крайности – людям, которые его обслуживали годами и были ему, безусловно, преданы лично, не доверял. Никому не доверял.

То же касалось и маршрута следования из Кремля на ближнюю дачу в Кунцево. Сколько того пути, и вдруг машины начинали петлять по улицам и переулкам Москвы. Седок имел план города и, когда выезжали, давал указание: туда повернуть, так-то ехать, туда-то выехать. Он даже охране не говорил, каким маршрутом поедут, каждый раз этот маршрут менялся.

Все более усложнялась система охраны ближней дачи. Появились хитроумные запоры, чуть ли не сборно-разборные баррикады. Построили два забора, между которыми бегали собаки, провели электрическую сигнализацию. Все старался оградить себя от покушения врагов. Может, дом-крепость Троцкого в Мексике вспоминал? Надо полагать, Берия рассказал ему все подробности операции по устранению его злейшего врага.

Словом, старческий упадок сил давал о себе знать. В 1951 году, пригласив Хрущева на отдых в Сочи, Сталин сказал ему: «Пропащий я человек. Никому я не верю. Я сам себе не верю».

К этому страшному в своей безысходности признанию мы еще вернемся, а сейчас продолжим пересказ воспоминаний Хрущева о последних днях генералиссимуса, ибо его мемуары – единственный пока источник сведений о том, как протекал день накануне удара в Кунцево.

Итак, суббота, 28 февраля 1953 года. Звонят от Сталина и приглашают в Кремль персонально Хрущева, Маленкова, Берию, Булганина. Сообщают, что приедет Сталин. Четверка прибывает в назначенное время. Посмотрели кино. Потом хозяин предложил поехать на ближнюю дачу поужинать.

Поужинали. Ужин затянулся. Сталин это называл обедом. Он кончился где-то в пять или шесть часов утра. Ничего необычного, к этому привыкли, обеды всегда кончались в такое время. Сталин был навеселе после обеда, но в очень хорошем расположении духа, и ничего не свидетельствовало, что может быть какая-то неожиданность.

Гости распрощались. Сталин, как обычно, вышел их проводить. Он много шутил и был в хорошем настроении. Ткнул пальцем в живот Хрущева, назвал его Микитой. Он так его всегда называл, когда был в хорошем расположении духа.

Разъехались по домам. Было уже воскресенье, выходной, и Хрущев ожидал, что Сталин вновь позовет гостей. Ждал звонка, не садился обедать. Потом все же перекусил наскоро. Неужели Сталин решил подарить им выходной? Быть такого не может. Звонка все нет и нет. Уже и смеркаться стало. Что-то из ряда вон выходящее. Хрущев, недоумевая, разделся и лег в постель.

И вдруг звонок. Хрущев бросился к телефону. Это был Маленков. Он сообщил, что звонили от Сталина охранники. Надо срочно ехать на ближнюю – что-то произошло со Сталиным, Маленков уже позвонил Берии и Булганину. Условились, что приедут не прямо к Сталину, а сначала зайдут в дежурку.

Что ж, в дежурке встреча – так в дежурке. Хотя, согласитесь, странно: четыре члена Президиума ЦК, ближайшие сподвижники вождя, не идут сразу в дом выяснить, что же произошло, а направляются к дежурным. Хотя им виднее, как поступать в таких случаях: порядки на даче они, видно, хорошо знали.

Приехавшие расспрашивают дежурных чекистов: в чем дело, что, собственно, произошло? Почему вы думаете, что с товарищем Сталиным неладно?

Они отвечают: обычно товарищ Сталин в это время, часов в 11 вечера, обязательно звонит и просит чай. Иногда и ест. А сегодня нет звонка.

Тогда послали Матрену Петровну Бутузову на разведку. Эта женщина много лет проработала у Сталина подавальщицей. Честный и преданный ему человек.

Приехавшим членам Президиума ЦК чекисты сказали, что они уже посылали Матрену Петровну посмотреть. Она вернулась и сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит, и видно, под ним подмочено, он, видно, мочился. Чекисты подняли Сталина и положили на кушетку в малой столовой. Там были две столовые: малая и большая. Сталин лежал в большой, следовательно, он поднялся с постели, вышел в малую столовую и там упал, там и подмочился.

Хрущев, Маленков, Берия и Булганин решили, что неудобно им появляться и фиксировать свое присутствие, когда он в таком неблаговидном положении. Четверка уехала домой.

Не успел Никита Сергеевич прилечь, как снова раздался телефонный звонок. На проводе был Маленков. Ему только что звонили из охраны. Они встревожены: все-таки со Сталиным что-то не так. Хотя Матрена Петровна и сказала, что он спит спокойно, – это необычный сон. Что-то уж больно долго. Надо еще поехать.

Условились, что Маленков позвонит другим членам Бюро Президиума – Ворошилову и Кагановичу, которые отсутствовали на обеде и в первый раз на дачу не приезжали. Условились также, чтобы приехали врачи (о «молодых» членах Бюро Президиума Сабурове и Первухине почему-то забыли. – А.К.).

Снова, второй раз за ночь, приехали в дежурку. Прибыли врачи. Одного из них Хрущев знал, это был Лукомский. Других не запомнил.

Наконец-то зашли в комнату. Сталин лежал на кушетке, спал. Врачам было отдано указание приступить к обслуживанию. Профессор Лукомский подошел к лежащему со страхом. Прикасаясь к руке Сталина, подергивался, как от горячего железа. Берия грубовато подбодрил его: мол, вы врач, берите, как следует.

Профессор Лукомский сказал, что правая рука не действует. Парализована и левая нога. Он даже говорить не может. Состояние тяжелое. Сразу разрезали костюм, переодели и перенесли его в большую столовую. Положили на кушетку там, где он спал, где больше воздуха. Тогда же решили установить дежурство врачей».

Странно, но Н. Зенькович как бы не замечает ошибки Н. Хрущева, что у Сталина парализована левая нога, возможно, он и сам так считает, несмотря на официальное правительственное сообщение, что у больного не действовали правые конечности?

Обратим еще раз внимание на то, что медики «сразу разрезали костюм, переодели и перенесли его в большую столовую». Здесь «ключевое» слово – КОСТЮМ.

«Члены Бюро Президиума тоже установили свое постоянное дежурство. Распределились так: Берия с Маленковым, Каганович с Ворошиловым, Хрущев с Булганиным. Маленков с Берией взяли себе дневное время, Хрущеву с Булганиным досталось ночное (это, надо полагать, на первые сутки. – А.К.).

Теперь уж всем стало ясно, что Сталин в тяжелом положении. Врачи сказали: при таком заболевании никому еще не доводилось вернуться к труду. Жить Сталин еще может, но будет ли он трудоспособен, маловероятно. Чаще всего такие заболевания непродолжительны и кончаются катастрофой.

Присутствовавшие делали все, чтобы поднять больного на ноги. Сталин лежал без сознания. Его стали кормить с ложечки. Давали бульон и сладкий чай. Врачи откачивали мочу, он был без движения.

Хрущев заметил такую деталь: когда откачивали мочу, Сталин старался прикрыться, видно, ощущал неловкость. Это вселяло надежду: значит, что-то сознает.

Однажды днем, к сожалению, Хрущев не запомнил, на какой день заболевания это было, Сталин как бы пришел в сознание. Однако говорить он не мог. Поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом стал сжимать левой рукой правую. Правая не действовала.

Хрущев пишет, что он догадался, почему больной показывал рукой. На стене висела картина. Это была вырезанная из «Огонька» репродукция с картины какого-то художника. Девочка, ребенок, кормит из рожка ягненка. В это время Сталина поили с ложечки, и он, видимо, показывал пальцем и пытался улыбаться: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок, которого девочка поит с рожка, а вы меня с ложечки.

Как только Сталин заболел, Берия ходил и ругал его, издевался над ним. Стоило же появиться на лице больного признакам сознания, как Берия бросился к кушетке, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся и плюнул.

«Наступило наше вечернее дежурство с Булганиным. Мы и днем оставались. Кончилось наше дежурство, и я поехал домой», – пишет Хрущев. Хотелось спать, потому что не спал на дежурстве. Принял снотворное и лег. Не успел уснуть, как раздался телефонный звонок».

Мемуарист, к сожалению, не указывает дату, когда это происходило. Но, судя по подробнейшему описанию всех сколько-нибудь значимых событий, речь идет об одних сутках. Хрущев не говорит, что он не спал на дежурствах, он употребляет это существительное в единственном числе. Да и фразу начинает однозначно: «Наступило наше вечернее дежурство с Булганиным. Мы и днем оставались». Речь, скорее всего, идет о 2 марта».

Странная логика у автора. Н. Хрущев, как и остальные соратники И. Сталина прибыл к умирающему Сталину утром 2 марта. Распределили парные дежурства у смертного одра вождя, Хрущеву с Булганиным досталось ночное дежурство. После которого он остался на даче и днем, то есть уже 3 марта, когда на дневное дежурство заступили Ворошилов и Каганович. Вновь заступает (вместе с Булганиным) на ночное, то есть, с 3-го на 4 марта. Отдежурили и наконец-то едут домой отдыхать, поскольку на дежурстве спать не полагалось. «Принял снотворное и лег. Не успел уснуть, как, раздался звонок». И тут автор начал вычислять, когда его поднял с постели этот звонок и к нашему удивлению утверждает, что это было… 2 марта? Запомним и мы.

«Запомним эту немаловажную деталь, она нам еще пригодится, и последуем за мемуаристом дальше. Итак, Хрущева, пришедшего с первого вечернего дежурства, подняли с постели. Звонил Маленков. У Сталина ухудшение. Надо срочно приезжать.

Хрущев вызвал машину и поехал в Кунцево. Действительно, Сталин уже был в очень плохом состоянии. Тут приехали остальные члены Бюро и все увидели, что Сталин умирает. Медики сказали: это агония. Вскоре он перестал дышать. Начали делать искусственное дыхание, но это не помогло (т. е. Сталин умер 3 марта? – А.К.).

Обратимся теперь ко второму, наконец-то опубликованному у нас свидетельству – Светланы Аллилуевой.

Второго марта ее разыскали на уроке французского языка в Академии общественных наук и передали, что Маленков просит приехать на ближнюю дачу. Это уже было невероятно – чтобы кто-то иной, а не отец, приглашал ее приехать к нему на дачу. Она ехала туда с чувством смятения.

Когда она въехала в ворота и на дорожке возле дома машину остановили Хрущев и Булганин, Аллилуева решила, что все кончено… Она вышла, они взяли ее под руки. Лица обоих были заплаканы. «Иди в дом, – сказали они, – там Берия и Маленков тебе все расскажут».

В доме, уже в передней, все было не как обычно; вместо привычной тишины, глубокой тишины, кто-то бегал и суетился. Когда дочери сказали, что у отца был ночью удар и что он без сознания, – она почувствовала даже облегчение, потому что ей показалось, что его уже нет.

Аллилуевой рассказали, что, по-видимому, удар случился ночью, его нашли часа в три ночи лежащим вот в этой комнате, вот здесь, на ковре, возле дивана, и решили перенести в другую комнату на диван, где он обычно спал. Там он сейчас, там врачи, – она может идти туда.

Она слушала, как в тумане, окаменев. Все подробности уже не имели значения. Она чувствовала только одно – что он умрет. В этом она не сомневалась ни минуты, хотя еще не говорила с врачами, – просто она видела, что все вокруг, весь этот дом, все умирает у нее на глазах. И все три дня, проведенные там, она только это одно и видела, и ей было ясно, что иного исхода быть не может.