Еще три билета на кино про это…

© Влад Костромин, 2026

ISBN 978-5-0068-9915-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

13. «Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть»

«К середине дня из бедного мальчика, близкого к нищете, Том стал богачом и буквально утопал в роскоши. Кроме уже перечисленных богатств у него имелось: двенадцать шариков, сломанная губная гармоника, осколок синего бутылочного стекла, чтобы глядеть сквозь него, пустая катушка, ключ, который ничего не отпирал, кусок мыла, хрустальная пробка от графина, оловянный солдатик, пара головастиков, шесть хлопушек, одноглазый котенок, медная дверная ручка, собачий ошейник без собаки, чертенок от ножа, четыре куска апельсиновой корки и старая оконная рама. Том отлично провел все это время, ничего не делая и веселясь. А забор был покрыт известкой в три слоя! Если б у него не кончилась известка, он разорил бы всех мальчишек в городе» – дочитав, я закрыл книгу. – Прикинь как интересно, – я посмотрел на Виталика. – Он забор красить не хочет, а ему дураки за это разные вещи отдают.

– И что? – Виталик поправил на переносице очки, перемотанные синей изолентой.

Мы были детьми порядком обездоленными, жили между родителями и ювенальностью. Нашу мать из-за этого даже называли «матерью скотов», а нас с братом – Гога и Магога. «Мои дети – мой скарб, могу творить сними все, что вздумается» – говорила она. Позиция папаши не сильно отличалась. Хоть мы и были детьми директора, а я еще и с детства отличался пытливостью, живостью и проницательностью ума, но влачили жалкое существование по сравнению со сверстниками и были изначально обречены на бедность. На нас непомерно давила тяжесть беспросветной немыслимой нищеты. Нищета, подобно описанной Оруэллом, воспитывала нас, являлась инструментом и средством нашей «перековки». Деревенская среда и кочевая жизнь такими нас сформировали. Это была полоса беспросветного мрака и уныния, озаряемая лишь редкими вспышками радости по поводу удачных краж.

В деревне и школе нас не любили и вообще особой любви со стороны окрестного люда к нам не наблюдалось. Прямо скажем: нажили в округе большое количество врагов. Темный забитый народ не понимал и не принимал нас. В конце девятнадцатого, начале двадцатого веков вся деревня профессионально нищенством занималась, тем и жили. И неплохо жили. Потомки ушкуйников и разбойников. Большая «потемкинская деревня» где за внешним благочинным и местами даже благолепным фасадом скрывалось настоящее крепкое нищенское гнездо, как у вампиров, натуральный веред, как раньше говорили, нарыв еще со времен Ивана Грозного, если не ранее. Во времена оны и сам Кудеяр заглядывал отлежаться и зализать раны. Приют убогих чухонцев и база для диких разбойных ватаг. Тут не печки-лавочки и не белые росы. Нерестилище нищих, душегубов, голытьбы, радикальных маргиналов, анархистов и ксенофобов, гнусов, неприкаянных фриков, племенных приспособленцев, бухариков, горьких пропойц, вырожденцев, «вечных студентов», декадентов, трутней; вертеп чудиков и потомственных стукачей. Логово преступников, вертеп греха, разврата и порока. Этакая Содом и Гоморра наших дней в одном флаконе. Всяк суетится, лжет за двух и всюду меркантильный дух, – как писал «наше все» А эС Пушкин в свое время. Здесь с почетом принимали оторви сорвиголов. Нерестилище социальных паразитов, духовный гнойник. Им чужая головушка была полушка, да и своя шейка – копейка. В старых, разумеется, еще Пушкинских ценах. С тех пор инфляция порезвилась, полютовала. За рюмку свои штаны вместе с исподним готовы заложить. Сам Геродот – «отец истории» и он же «отец лжи» и тот бы влип бы здесь в историю. А отец географии Эратосфен вообще бы не мечтал оказаться в этой юдоли скорби. Тут бы надругались и над самим Зигмундом Фрейдом! Тут бы и самих морлоков сожрали за милую душу и не только не подавились, а попросили бы еще добавки. Тут даже шершни летать боялись – их на лету жрали! Такие птерозавры в человеческом обличье, что ни в страшной сказке сказать ни кистью Иеронима Босха описать. «И тянется рука к перу, кастету, вилам, топору…» Никакая власть их с этого удела выкорчевать так и не смогла, здешние места держат будто бетонные оковы.

Предыдущий директор Серго—Оржон Сталинович Абракадабров повесился прямо в своем кабинете на армейском ремне – не приняла его деревня. А ведь бегал по старой привычке в галифе и форменной фуражке, грозил механизаторам и комбайнерам именным наганом с дарственной надписью от самого наркома внутренних дел Круглова С. Н. но глубинный народ оказался сильнее: укатали Сивку крутые горки. Перед тем, как повеситься, Абракадабров слал и в райком и в обком и в Политбюро письма, что развелась в деревне нечистая сила, с которой нет сладу Советской власти. Говорили потом, я сам слышал, что он не просто повесился, а глаза были выколоты и в каждом торчало по четыре пера скворца… Поэтому и желающих в директора не было, а папаша согласился. И прижал их к ногтю! Тут мы осели и на достаточно долгий срок наш подвижный бродячий образ жизни изменился и застыл. Понятно, что у всего есть, была и будет своя цена.

Ну а мы с Виталиком не были ни старой «золотой», ни нынешней «сливочной» молодежью, а ad initio, с самого начала, не смогли полноценно влиться в сложившийся деревенский коллектив и держались нелюдимо и замкнуто, как два мегамизантропа, в поистине средневековом ландшафте, в этой дикости и нищете, терпели злые насмешки здешних жлобов из-за своего происхождения и несли бремя белого человека в этой глуши и были вместе, как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси, как Тигр и Евфрат, как Дживс и Вустер, как Чип и Дейл, как Кай и Герда, как Чук и Гек, как Уотсон и Крик, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Я – мозги, Виталик – пакости. «Они пытались нас запугать, но мы были готовы на все» – как сказал Черчилль. Мы были стойкими, как колосья озимой пшеницы не склонявшиеся ни под снегом ни под копытами полевика ни под ногами бегающих мавок и неунывающими как босоногий Гэн из старого японского мультфильма. И не дали переварить себя ненасытному деревенскому чреву, выстояли благодаря нашему врожденному преимуществу и более высокому, чем у деревенской гопоты, интеллектуальному уровню. Свой своему поневоле брат. Нас давили, оправдывая давние антисемитские традиции еще XIII, а то и VII века, пещерный, просто животный антисемитизм, их буквально распирало от ненависти к нам, а мы чувствовали собственное превосходство над невежественной толпой этих глупцов. Подспудно они это ощущали и старались прессовать нас еще сильнее, делали разного рода гнусности, чтобы раздавить и морально сломать. Своей неординарностью мы многим серостям кололи глаза, у многих посредственностей были как кость в горле. Я до сих пор помню пережитые нами в детстве в этих краях унижения, достававшиеся на нашу долю, пока мы были слабосильными. Живи мы в Тюмени или в Столице, отношение местных жителей к нам было бы другое, но мы жили там, где жили. Мы прошли суровую школу жизни.

Папаша наш, подобно отцу легендарного Джона Рокфеллера, пытался развить в нас сообразительность с помощью ремня – безжалостно драл нас за малейшую провинность, по любому поводу и без повода – просто под настроение. Он говорил, что несет тяжкий крест нашего воспитания. Рокфеллер вообще был для него кумиром. Особенно в части бережливости тогдашнего самого богатого человека в Америке. Отец подражал ему по всякому, например, клал на нос что-то съестное вроде кусочка сахара или шматка сала и пытался открытым ртом его поймать. Или даже стакан на носу наловчился удерживать. А то и пытался развлечь нас за обедом пением, напевая песни из американских мультфильмов вроде «Черный плащ», «Утиные истории», «Чудеса на виражах», «Гуфи и его команда» или «Чип и Дейл спешат на помощь». А то еще ставил босую стопу напротив лампы и тенью от стопы изображал различных животных. И все искал какой-то «чеснок предназначения».

Уж скупостью и патологической жадностью своего кумира он точно переплюнул! Тот еще был причиндал. Скупой рыцарь плакал от зависти, глядя на него. Дядюшка Скрудж из мультфильма – тоже. А созданный гением Чарльза Диккенса мрачный скряга Эбенезер Скрудж ему и в подметки не годился. Надеялся сказочно разбогатеть и тоже стать миллионером. «Копи пока молодой, а трать – когда с бородой» – учил он. «Лучше с молодости пояс затянуть да на раннюю пенсию уйти». Не пренебрегая и другими сентенциями. Юзал нас с братом и в хвост и в гриву. И каждый вечер скрупулёзно подсчитывал доходы (преимущественно от краж) и расходы (на нас). Спал он урывками и мог в любое время ночи подхватиться и начать чем-нибудь заниматься. Как правило, ведущим, по его мнению, к обогащению. Еще и нас с Пашкой будил в помощь. Его бы неистощимую энергию да в мирных целях – министром бы стал, не меньше.

Мать была натурой деятельной и даже, не побоюсь этого слова, творческой. Мечтала стать актрисой кино и Больших и малых театров. В прошлой деревне, Хлябях, на новый год решила изобразить деда Мороза и лезла в квартиру через балкон на втором этаже. Бдительные соседи приняли ее за вора и вызвали милицию. Новый год мать встретила в отделении. После приезда в деревню, временно лишившись светской жизни, развила неописуемую самодеятельность. Наряжала подросшего Виталика в кепку с накладными кудрями и собственноручно пошитую лоскутную рубашку, и заставляла в таком виде ходить по дому, изображая клоуна Олега Попова. Мне отводилась роль Емели в лаптях, онучах, сшитой ею оранжевой рубахе и старых холщовых штанах. Временами, желая нас потешить, мать корчила такие страшные рожи, что Виталик потом ночами от страха не спал. Да и меня мучили кошмары. Никому не доверяла и везде искала подвох. И часто находила… даже если его там и не было.

Ее бабушка была боевиком у эсеров, но вовремя переметнулась в лагерь большевиков и ходила в кожанке и с маузером, увлеченно занималась экспроприациями и строила коммунизм. Особа монструозная. Ездила на бронепоезде, курила турецкие сигареты и трубку, жевала и нюхала табак, пела хриплым голосом «Яблочко», аккомпанируя себе на старой гитаре, принадлежавшей когда-то графу Шувалову; играла на изъятой у политзаключенного скрипке (еще хуже, чем на гитаре); гадала на картах Таро (колода досталась нашей матери в наследство) и материла Мейрхольда. Яростно играла в шашки, однажды даже сломала игровую доску об голову нашего папаши. Четыре раза была замужем. Что-то мать от бабушки взяла – временами казалось, что она готова всех расстрелять не дрогнувшей рукой. Деревенские дети в ней эту готовность подсознательно чувствовали и побаивались ее. Мать обожала высмеивать окружающее нас деревенское общество.

Потом матери надоело с нами возиться. Мелковаты масштабы были, и она стала принимать самое активное участие в работе местного драматургического кружка, ею же и организованного в клубе. Однажды зимой ставили написанную матерью мистическо-любовную пьесу «Охотники за призраками вампиров». Мать, играя ведьму, ворующую с неба месяц и звезды, так вжилась в роль, что выходя из клуба после спектакля, полезла на бетонный фонарный столб и попыталась зацепить в сумку настоящий месяц. Свалилась со столба в смёрзшийся снег и поломала левую ногу. Вот какое глубокое было погружение в роль! Все пьесы, вроде «Ужасы Костомаровки», «Вампир из Гундяевки», «Оборотни из хрущеб», «Маньяк, каркадэ и зодиак», «Ведьмы и Тони Блэр», «Упырь из Венеции», «Парторг с нашего кладбища», «Беспартийный вампир», «Каналья с Салтыковки», «Гамлет, упырь датский», «Муха – потаскуха», «Мещанин на погосте», «Мертвые суши», «Женитьба препарированного», «Митрофанушка: горе и сума», «Павлик Морозов – сибирский вампир», «Онанист из городского морга», «Ах Самара – городок, беспокойная покойница», «Ленин, охотник на вампиров», «Письмо Онегина смутьянам», «Али – баба и сорок развратников», «Отряд не заметил потери конца», «Смерть от ума», «От сумы до могилы», «Вырвиглаз, друг индейцев», «Дрочила из Бронкса», «Викарий из вивария», «Грязные мысли левой груди», «Девятое помидора», «Золушки Юрского периода», «Гоголь – моголь Мценского уезда», «Кровь на черных помпонах», «А шатун шатается», «Поющие в муравейнике», «Доктор Айболь», «Чудовище с стеклянными глазами», «Бог подаст», «Жмых», «Двуногий рождественский гусь», «Огневушка – потаскушка», «Троянский кот», «Пес Барбос и медный купорос», «Песнь песней Гиперионовых», «Есть одна награда – морг», «Ведьма – эклер», «Любовь к двум бабуинам», «Барби хочет в Тамбов», «Курочка Баба» «Мертвые тоже платят», «Женитьбы бальзамированного», «Старики – развратники», «Джек Восьмеркин, корсиканец», «Валенки, для!», «Дочь болотного хмыря», «Молчание котят», «Кризис ежа», «День башмачника», «Дума о колпаке», «Муха – потаскуха», «Тысяча и один черт», «Гримаса судьбы или Унылый импотент Ипполит», «Пень знаний», «Отец – изгой», «Госпожа Чернобурская», «Света с того света», «Глупец-скупец», Габардиновый черт», «Карлсон, приживала с крыши морга» она сочиняла сама. Первой же ее пьесой была «Придет серенький волчок» про сбежавшего из зоопарка волчонка – людоеда, пожиравшего нерадивых октябрят и отрыгивающего октябрятские значки перед памятником Ленину. Временами она даже плакала от наслаждения собственными творениями.

Брат мой был на морду глупый, но хитрый, – так судачили про него деревенские старушки. И хотя брат был слегка не в себе – человеком кургузеньким и запуганным, но при этом весьма себе на уме, пройдоха, хитёр как сорок тысяч енотов и повадками напоминал матерого хоря. А еще, как матерая сорока, падок на чужие вещи, почти как папаша. И еще был наделен какой-то звериной просто хитростью и был опытным хитрованом, прожжённым интриганом, он был своего рода ассистентом в вопросах освоения жизненного пространства, недоделанным Гекельберри Финном при Томе Сойере – мне. Если брат что-то вбивал себе в голову, то пытаться переубедить его было бесполезным делом. «Колом не выбьешь», – как говорила мать. – «Младший наш с виду дурачок, но пройдоха ловкий». Была у Виталика помимо метафорического шила в заднице странная привычка. Спрячется под столом в прихожей и норовит якобы невзначай под стулом, на котором сидят, прошмыгнуть. А то вдруг метнется, нырнет мимо ног, выскочит на веранду и поминай, как звали. Из-за свисавшей почти до пола скатерти, украденной папашей, его было не видно, и он часто подслушивал разговоры матери с подругами. Это еще не самая большая его странность: одно время он жил в картонной коробке из-под телевизора и прятался от чужих в большом чемодане. Потом, когда коробку папаша сдал в макулатуру, а чемодан продал заезжему командировочному, чей чемодан с вещами перед этим сам же ловко и умыкнул, Виталик стал спать под своей кроватью, думая, что там он будет в большей безопасности, чем если спал бы на ней.

Заборы Виталика интересовали лишь в той мере, что мы их по ночам по всей деревне воровали – на дрова. По ночам мы шныряли по деревне, ища возможность поживиться за чужой счет, и целые пролеты снимали. Заборы тогда почти у всех были одинаковые. Асбестовые столбы с прямоугольными отверстиями, в которые продеты длинные прожилины, с набитым на них штакетником. Снимали заборный пролет и незаметно несли домой как топливо для приготовления харчей свиньям. Мать так велела, опасаясь, что зимой мы можем замерзнуть, категорически запретила нам использовать на эти цели хорошие дрова. Своими заборными кражами мы вселяли страх и трепет в жителей деревни, но поймать нас за руку никто не смог. В кражах для нас тогда был raison deter, как говорят французы, смысл существования.

– Что непонятного? Покрасить забор не трудно, с этим даже дебил справится. А вот покрасить забор и на этом заработать… это не всякому дано.

– И как это сделать? Как заработать?

– Том красит забор, который не хочет красить. Мимо идут дураки. Они хотят красить забор, и дают за это разные вещи. Что непонятного?

– Почему они хотят красить забор?

– Ну… – я задумался. По правде, этот момент мне тоже был непонятен.

– Если Том не хочет красить, почему этот, – брат открыл записную книжку и прочитал, – Бенброджерс отдал ему яблоко?

– Не знаю, – я пожал плечами.

– Но, с другой стороны, – рассуждал Виталик, – в книжке же брехать не будут?

– Вроде нет…

– Давай и мы так попробуем.

– Забор покрасить? Забор на дорогу выходит, по ней шляются все. Дураков у нас в деревне много. Если начать красить, кто-нибудь да увидит…

– И попросит покрасить? – глаза брата загорелись жадным огнем.

– Посмотрим.

– Надо бы нам забор покрасить, – будто невзначай сказал я за ужином.

Предки мои были теми еще невротиками, надо вам сказать. Мать, оторвавшись от написания черно-юмористической пьесы «Джек и в чан», сосредоточенно делила холодное, сваренное из остатков ухи с желатином и обжаренной на сале морковки. Холодного получилось много, в основном за счет морковки. Благо, морковки было много – родитель три мешка спер в совхозе. Папаша, глотая слюну, ожидал свою повышенную порцию и подсчитывал доходы и расходы за прошедший день.

– Не глуми ты мне голову, а то еще поделю не так. Холодного должно до конца недели хватить.

– Забор? – папаша уставился на меня такими глазами, будто увидел говорящий стол. – Покрасить? Забор… это самое… покрасить?..

Папаша был ловкий и хвастливый, любил прибрать, что где плохо лежало. Жох еще тот, как говорила мать. Пуритане и спартанцы вполне могли бы брать с него пример. Бережливость была его единственной добродетелью. Он, оправдывая серебряную медаль за куроводческую выставку в Париже, часто ходил по деревне и определял носких куриц: осматривал гребни, выискивая яркие красно-пунцовые; уши белого цвета; красные веки. Если куры у кого-то не неслись, то советовал кормить птицу мелко рубленными дождевыми червями или мясными отбросами. Еще умел отличать по ширине головы и твердости клюва, длине шеи и форме груди и поведению молодых гусей от гусынь. Он уверял, что гуси отличаются осторожностью и постоянно озираются, ища подвох, в отличие от спокойно пасущихся на травке гусынь. Учитывая, что по кражам гусей отец давно перещеголял Паниковского из «Золотого теленка», мы ему в этом верили.

– Перегрелся, – мать встала с табурета, подошла, положила ладонь на мой лоб, – напекло на солнце. Говорила же, надо шапку носить! Вон Витальку, небось, не напечет.

Брат носил кепку с накладными кудрями, оставшуюся от костюма львенка. Изнутри кепка была проложена толстой алюминиевой фольгой – для защиты от излучения психотропного оружия, модной в те годы всплывшей на мутной волне «гласности» темы.

– Кать, погоди, не гони волну. Как ему может напечь, если у него фольга в кепке? Она теплоотвод, как радиатор действует. Так что ты там про забор, гаврик?

– Покрасить… надо… – смутился я.

– Вот те на! – Хлопнула она ладонью себе по лбу. – Мы штопали, штопали и наконец заштопали! Дурь, – мать вернулась на табуретку, – никто заборы не красит. Даже чучундрики, как вы.

– Современную молодежь просто так не поймешь, – наставительно заметил папаша. – Оболтусы они и есть оболтусы. Сзади Федя конопатый приближается с лопатой. Кто же он на самом деле, маляр или человек? Если я вдруг возьмусь забор красить, то злостно нарушу принцип недеяния.

– Лобаниха говорила… – внезапно пришел мне в голову весомый аргумент. Мать постоянно соперничала с соседкой.

– Лобаниха?! Вот же сплетница! – мать хлопнула ладонью по столу. – До всего ей дело есть! Та еще жимолость и землеройка!

– Назвать ее землеройкой значит проявить к землеройке крайнюю степень неуважения.

– А за что ее уважать?

– Тоже верно, – подумав, кивнул папаша.

– Ондатра чукотская! Чувырла дикая! Мокрица! Прелюбодейка! Лахудра! Просвитра! Жимолость ей в задницу!

– Физиономия нелицеприятная. Внушающая определенные опасения. – Благодушно кивал папаша, успевший пропустить перед едой пару стаканчиков молдавского коньяка «Белый аист». – Птица явно недружественного по отношению к нам полета. Но при этом человек ничтожной величины, плюнь на нее и тьфу – нет никого.

За пару месяцев до того на повороте, где мы с вами встретили Брутова, сошла с трассы фура с молдавским коньяком. Разбившегося водителя увезли в Дробовку в больницу, а фуру мы разграбили, оставив только битое стекло, так что запас коньяка у родителя был большой.

– Володь, а Володь, надо забор бы покрасить… – проникшись нашей идеей, заканючила мать.

– Зачем, это же не хижина дяди Тома.

– Но надо…

– Мне некогда, – папаша отхватил шмат сала, и начал ожесточенно его грызть. – Сама покрась.

– А мне есть когда?! – всплеснула руками. – Ношусь тут с вами, как ворона с сорокопутами!

– Я занят.

– Володь, я пашу как трактор в условиях Крайнего Севера! Имею я право жить с покрашенным забором?!

– И?

– Это и енотов – трупоедов и кошек – вурдалаков отпугнет…

– У нас же нет трупов?! – едва не поперхнулся холодным папаша.

– Сегодня нет, а завтра… Сам знаешь, от костлявой зарекаться нельзя… Да еноты – трупоеды – это тебе не крошки – еноты, и сами могут спящих душить, – добивала мать супруга. – Особенно выпивающих… И тех, кто блины любит – от блинов мясо слаще и вкуснее становится…

– Я думал, в кошек ведьмы обращаются? – спросил Виталик.

– Обычно – да, – ответила мать, – но в здешних краях водятся и особенные кошки – вурдалаки, с ведьмами не связанные. Их легко отличить – у них по два хвоста, как у лисиц – оборотней.

– Развелась пакость! – Раздраженно сплюнул папаша и помотал головой, будто пытаясь извлечь после купания воду из уха.

– А енотов – трупоедов как отличить от обычных?

– Это легко: во-первых, они жрут трупы; а во-вторых – горбятся. Так что если увидишь горбатого енота, обгладывающего чью-то лодыжку, то не ошибешься.

– Полная пакость! – Папаша гулко хлопнул ладонью по столу.

– А есть еще и кроты – вампиры… – напомнила мать. – Вон, пенсионерку Сидоркину до смерти в огороде высосали…

– Неча ночами по огородам шляться, – буркнул папаша. Сам он даже днем в нашем огороде был гость нечастый. – И колья не надо лениться вколачивать… Сама через свою лень и утрату бдительности лютую смерть и приняла.

– Говорят, это соседи у нее колья то повытягивали…

– Не пойманы – не воры! – отрезал папаша. – Послушаешь местных сплетниц, так вокруг сплошь Джеки – потрошители, а на самом деле, по большей части, милые и отзывчивые люди.

– Собутыльники твои, – ехидно усмехнулась мать. – Отзывчивые.

– Вот же пакости поразвели по округе, – папаша досадливо швырнул вилку на тарелку, – шагнуть некуда: или трупоед или падальщик или змея в короне. Короче, надо покрасить, если это поможет сохранить наш мирный сон. А точно поможет?

– Поможет, не переживай. Веками проверенное средство.

– Мы можем его покрасить, – пискнул Виталий.

Мать замолчала, папаша перестал жевать и задумчиво посмотрел на «педагогику» – лежащую по правую руку большую деревянную ложку, которой он частенько воспитывал, долбя со всей дури нам с Виталькой по лбам.

– Что? Ты? Сказал? – родитель, по-удавьи протянувшись по столу, навис над Виталиком.

– Мы покрасить можем…

– Ты всегда такой дурак, по субботам или как? – процитировал папаша. – Кать, ты слышала? – Он вернулся к салу. – Этого тоже напекло. Этот клоп и тот готов покрасить, а у тебя времени нет. Забор и русалка они, если честно, не пара, не пара, не пара… – Пропел он.

– Тебе лишь бы русалку голую. – Чопорно поджала губы мать. – А тут дети с ума от безделья сходят.

– Вот от безделья работа и есть лучшее проверенное средство. Как в армии: не доходит через голову, будет доходить через руки и ноги. Армия, и по сей день, не взирая на вылитые на нее в гласность ошалевшими от либерализма «желтыми» СМИ потоки грязи – школа жизни, плохому не научит.

– Тоже мне, солдат Яшка – Красная рубашка. Справятся ли наши Бобы Белоручкины?

– Как говорится: все способные держать оружие – а кисточки легче держать, чем оружие. И отдачи у кисточек нет, в отличие от АК – 47 или там 74. Наши уранит с гуммитом вполне способны на такой трудовой подвиг. Это же не в «Сбей бульбу»1 играть, на неустойчивом бревне сидя.

– Вот пусть Виталий и красит, тросточку ему в жопу! И только попробуйте не покрасить, падлы!

– В целом мысль замечательная, снимающая кучу вопросов и внутренних противоречий. Будем считать, что консенсус нами достигнут и он необычайно укрепился. Физический труд живо выбьет всю дурь и муть из их мозгов, – благосклонно кивнул папаша. – Устранит основу для шатания и разброда. Гвоздь программы: весь вечер на арене цирка скромные маляры – тимуровцы. А что, не только воровать заборы наши огольцы, наши братья – разбойники способны, но и красить! – Воспрянул духом папаша, видя, что работать ему не придется. – Per aspera ad astra! Не оскудело еще семейство наше мастерами!