Письма к козьему богу. Ковчег

– Это безумие, отдавать право решать и выбирать непонятно кому.

Снова тесты. За ними следуют расспросы. Рассказываю, что в юности занимался прогнозированием. Спрашивает, что это такое? И какой из него прок? И тут я совершаю вторую роковую ошибку. В дурдоме рассказываю о том, как по десяти моим пунктам умные дяди в Кремле нашли Путина.

Все. В ее глазах промелькнуло тоже самое, что увидел отец сказочной Белль, Морис, в глазах санитара желтого дома из мюзикла «Красавица и чудовище». На моих глазах Яма переплюнула Голливуд и установила новый мировой рекорд социалистического абсурда.

Говорю, это реальность, не вымысел больного разума. Из-за своего альтруизма потерял единственного ребенка. Выкидыш.

На мгновение врач перестает ловить меня и спрашивает.

– Вы жили с женщиной?

– С той? Да. Полтора года. Гражданская жена. После выкидыша разошлись.

– Почему?

– Мы были вдвоем по ее инициативе. Я не очень хотел. Если ребенка не доносила, значит ждать больше нечего. У нее больше никогда не было детей.

Наконец, «тесты» заканчиваются.

– Результаты узнаете завтра в четвертом кабинете у врача Морозова.

Столкнувшись с тем, что все верующие для психолога неизлечимые психи, из кабинета выхожу в шоке. Неприятие, агрессия. Ни на один мой вопрос женщина не ответила. Мгновенно закрывалась и окатывала ледяным молчанием. Она словно из СССР. Ищет, выявляет тестами, подлавливает провокационными вопросами. На утро снова иду на второй этаж Театральной, 21.

Морозов внимательно читает заключение психолога. Отрывается, удивленно смотрит на меня.

– Психолог выявил нарушение мышления. Вы не справились с тестами. У вас серьезные проблемы.

Месть начинает обретать проверенные очертания. Плохо сколоченные декорации Российской Федерации тают на моих глазах. Из мутных вод психиатрии на поверхность поднимается живой и невредимый барак-призрак СССР.

Объясняю причину выводов. В руках держу иерусалимский крест. Его замечает Морозов. Удивленно спрашивает.

– Что это у вас такое?

Объясняю.

– И для чего он вам?

– Если боль в суставах, приложишь, делается легче. И вот это тоже помогает.

Достаю Матренины высушенные цветочки и ее крест.

– Это мне прислала из Покровского монастыря игуменья свое благословение. Действует точно так.

– Погодите, я вынужден позвать заведующую.

Ошарашенный Морозов выходит, а я остаюсь с плотненькой медсестрой. Делается страшно. Точно, это чей-то заказ. Нетрудно догадаться, чей. Главврача Фрамугиной и ее старшей медсестры плюс обиженные моими жалобами полицейские.

Проходит минута, возвращается Морозов. Продолжает читать. Наконец, входит миниатюрная сухонькая женщина лет семидесяти. Он представляет ее.

– Найденова Зоя Николаевна. Заведующая отделением, – и отдает заключение.

Она погружается в чтение. Но долго читать ей не пришлось.

– Скажите, что нашла психолог?

– Откуда такое нетерпение? Вы не даете мне прочитать.

Терплю минуты три и снова пытаюсь объяснить, в чем, собственно дело.

– В чем? – отрывает глаза от заключения врач.

– Она обиделась на меня из-за Зигмунда Фрейда, – начинаю в энный раз описывать роковые баталии.

– А почему вы назвали нашего психолога еврейкой?

– Она сторонница психоанализа и его поклонница.

– Ну и что?

– Я и спросил, не еврейка ли она? А потом, она навязывает книгу Луизы Хей, говорит, что та ей помогла. Но причем тут я? Показываю ей свои руки, говорю: вот, стоял на службе в храме и внезапно бородавки на пальцах сошли. Я и писать не мог, так они мешали. А она мне в ответ: самовнушение. Да вот и сегодня, зашел в церковь, положил поклон Николаю Угоднику. На улице звоню матери, та в Харькове, поговорили. Смотрю на счетчик, денег с меня за межгород никто не взял. Разве это не чудо? И почему она так плохо относится к верующим?

Оба врача смотрят на меня как на полностью умалишенного. Нет Его, нет никакого Бога! Есть спятившие и этот один из них!

– Почему вы так много говорите? В нашей стране много не говорят.

Ага. Вот уже и врагов ищем. Что дальше? Заведующая отрывается от заключения и протягивает мне мои листики с заданиями.

– У вас нарушена работа мышления. Вы не смогли выделить лишний предмет на этом рисунке.

Показывает.

– Вы назвали лишним предметом книгу, а лишний кошелек.

Смотрю на этот абсурд. На рисунке четыре предмета: чемодан, кейс, книга, кошелек. Все четыре объединяет родовое понятие «вещи». Если бы из кошелька были видны деньги (средство платежа), то и дураку понятно – лишние деньги, но раз денег нет, мышление нарушено.

– Исходя из того, что мы здесь услышали и вашего тестирования, необходимо решать в срочном порядке вопрос о вашей госпитализации. Выявленные нарушения не позволяют вам нормально жить и вы можете представлять угрозу для самого себя, а в дальнейшем можете создать угрозу для общества.

Не веря собственным ушам, прошу.

– Пожалуйста, не ломайте мне жизнь.

В ответ заведующая спрашивает.

– С кем вы живете? Женаты?

– Нет. Живу с мамой, но десятого перед самыми тестами она уехала в Украину.

– Как уехала? – недовольно переспрашивает врач. – А другие родственники у вас есть?

– Близких нет, только дальние и они со мной не живут.

– Что это за безобразие. Когда она вернется?

– Не раньше сентября.

– Значит так. В пятницу мы назначаем вам врачебную комиссию во втором кабинете.

– Что вы делаете? Я служил в армии, работал на таможне, в ИТК. В школе, наконец. На учете у психиатра никогда не состоял. Никто никаких нарушений у меня не находил.

– Это было раньше. Сейчас необходимо решить, что с вами делать. У вас сложный вопрос. Тем более, что вы претендуете на инвалидность. Приходите к девяти в пятницу. До свидания.

Встаю, собираю свои документы. Про меня тут же забыли. Морозов спрашивает заведующую, что делать с тем-то и тем-то. Их необходимо срочно класть на принудительное лечение, а они два месяца как в бегах. Дома нет. Соседи, родственники ничего не знают.

– Оформлять заявление на розыск через полицию? С принудительным приводом. Или подождать?

Последнее, что слышу, закрывая дверь.

– А Кузнецову выдать разрешение на работу или отложить?

Выходит, я не один здесь такой. Диагнозы «много говорил», «верует в несуществующего Бога» ставятся, словно на календаре шестьдесят восьмой. Вдобавок их заинтересовала моя глазная болезнь. Четыре диагноза по одному глазу. И то, как левый глаз откатывается в сторону. Вид словно ты точно прибецнутый.

– Как вы попали в армию с такими глазами? Вы же говорили, вас должны были прооперировать и отсрочку давали? – спрашивает меня Найденова.

– Пошел в военкомат, просился семь раз. Очень хотел служить. Все пачки обследований и заключение офтальмологического отделения порвал капитан в военкомате, сказал: иди служи и молчи, иначе меня ждет трибунал.

На мгновение в кабинете наступила тишина.

– Ха-ха-ха! Да вы и впрямь ненормальный. Только дурак будет проситься в армию! – вытаращив свои глаза, зло отпарировала мой ответ психиатр.

В кабинете все как по указке засмеялись услужливым смехом. Дурак! Мы столько на этих справках заработали, как и всякий в советской психиатрии, а этот в армию! Ну недаром его попросили наказать. Такой уровень патриотизма местной психиатрии запоминается надолго.

Выхожу на улицу. Ноги ватные. На третий год в Стране Закрытых Дверей открылась одна. В желтый дом.

Иду в прокуратуру. Пишу заявление. Дальше в церковь. Навстречу староста Миша. Спрашиваю, как найти владыку и отдать ему прошение.

– Лучше всего ничего не пишите, а поезжайте в Ясакино. Он завтра служит на престольном празднике. Там ему все и скажете.

Домой приезжаю мертвый. Залезаю в Интернет. В какой ужас я попал. Нашел Закон РФ от 02. 07. 1992 N 3185–1 (ред. от 03. 07. 2016) «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании».

Статья 29. Основания для госпитализации в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, в недобровольном порядке (в ред. Федерального закона от 25. 11. 2013 N 317-ФЗ)

Лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, без его согласия либо без согласия одного из родителей или иного законного представителя до постановления судьи, если его психиатрическое обследование или лечение возможны только в стационарных условиях, а психическое расстройство является тяжелым и обусловливает: (в ред. Федерального закона от 25.11.2013 N 317-ФЗ)

а) его непосредственную опасность для себя или окружающих, или

б) его беспомощность, то есть неспособность самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности, или

в) существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи.12

Остатки волос встают дыбом. Вдобавок ко всему в Законе нет определения, что является «психическим заболеванием». Если бы было, то диспозиция статьи была бы совершенно другой. Можно сажать по этой шикарной статейке кого угодно и главное, на сколько угодно. Кроме Президента, судей и депутатов Государственной Думы. Ищу хоть кого-нибудь, кто мне может помочь. Нахожу сайт Независимой психиатрической ассоциации России. Пишу им.13 И уже на ночь глядя пишу от руки прошение владыке.

Утром еду в Ясакино. Двенадцатое июля, Петра и Павла. С правой стороны от меня рака и икона какого-то святого. Подхожу ближе. Ничего не понимаю. В метре от меня в буквальном смысле этого слова стоит Столп Святости. Обычно у раки святых ничего нет. Покой, благодать по всему храму, а здесь все наоборот. В храме свое, а здесь, у раки, свое. Окунувшись в это состояние, стою неподвижно с минуту. Ничего такого до этого дня я не испытывал. Напротив меня стоит Живая Святость. Реальная, осязаемая.

От удивления стал спрашивать бабушек, кто покоится? Отвечают: святой мученик Авксентий Калашников (1891–1922), один из четырех, убитых 15 марта 1922 года у стен Воскресенского собора. Прошу его заступничества, ставлю свечку, прикладываюсь к мощам и внезапно слышу: «Ты написал правду»! Понимаю, что он говорит об ткачихе Анастасии и ее поездки в Тобольск.

Святость рабочего фабрики, дважды женатого, так мало прожившего, настолько реально ощущается, что меня начинает трясти ужас от его всеведения. Он-то двадцать лет за книгами не сидел, по архивам запросы не писал, Маковских в глаза не видел, а знает больше моего. Дохожу до иконки, прикладываюсь, снова прошу его ходатайства у престола Божьего, в ответ слышу: «Это все развеется как дым»!

После того, что я узнал об Анастасии, семерка мучеников для меня мало что значила. Тем более, что тел их, кроме тела Калашникова, не нашли. Значит, провести хотя бы формальное освидетельствование не удалось. Чудес не было. Не толпятся возле их иконы люди, не просят у них помощи, потому как никакой помощи те никому и никогда не оказали. Описание помощи в житейских нуждах близкой родне не в счет. В Сербии, которая восьмое столетие кряду истекает кровью за свое стояние, а не лежание в вере, всего канонизировано меньше пятидесяти человек, а в России только за период с 1990 по 2012-й больше тысячи шестисот. Православные поместные церкви смотрят на это как на плохо скрытое безумие. Лучше недожать, чем пережать.

После причастия на отпусте крест подает владыка. Набираюсь смелости, протягиваю прошение. Говорю, кто я и прошу вмешательства в мою ситуацию. Объясняю: идет просто преследование психиатрическими методами верующих РПЦ МП. Привожу пример. Валерия Елина, чтеца Спасо-Преображенского храма, за полгода лечения в этом заведении превратили в полного калеку. Это все происходит сейчас. В январе он еще был совершенно нормальным. Но после трех курсов «лечения» на вопрос: «Сколько ему лет»? ответил: «Один год». Из-за этого в храме остался единственный чтец и он перед вами. Но и до меня добрались. Хотят отправить на принудительное лечение. А в церкви читать некому.

Владыка молча берет прошение. Ответа не жду. Жду молитв архипастыря. В пятницу четырнадцатого снова иду в желтый дом через собор. Рассказываю все старосте Мише, тот в ответ.

– Церковь не будет вмешиваться. У них свои дела. Мы отделены от государства. Единственное, что может владыка, это помолиться.

– Он помолился.

Ощущение, что за меня молятся, молятся на пределе сил, не оставляет меня. В соборе крещусь, падаю на колени, ставлю свечки святым угодникам. Последняя икона царевны-мученицы Марии Николаевны и ее семьи. Прошу молитв и иду на театральные мытарства. Как вдруг мне в спину ударили слова, слышанные от нее раз в жизни. Перед пожизненным в Мариуполе. От неожиданности оборачиваюсь. Такое бывает только в кино, но не в реальности. Может, меня и вправду надо срочно лечить? От живого сострадания Марии Николаевны? Иду в дурдом, а из головы не выходят ее слова.

Вызывают. Морозова нет, вместо него заведующая отделением и ее заместитель. На минуту входит Журавлев. По его глазам понял: старого врача заставили переписать бумаги двухгодичной давности заново. Чтобы не выделялся собственным мнением. С присутствующими что-то произошло. Врачи стали более приветливые, даже улыбаются. Меня уже никто и никуда не кладет. Прокурор вмешался? Владыка помолился? Все вместе взятое?

Но и от своего врачи не отступают – в моем мышлении выявлены глубокие нарушения. Я их не слушаю, на прямые вопросы не отвечаю – разве это нормально? Поэтому мы не можем допустить вас к работе в школе.

– Детей мы вам портить не дадим, – злым голосом выпаливает Найденова.

Возражаю.

– Посмотрите на мои ногти. Они растут местами, местами стерты до мяса, трескаются. Болезни двадцать лет. Дисбактериоз не дает возможности кишечнику производить витамины группы В, поэтому… И начинаю им читать лекцию о последствиях для позвоночника, суставов и, самое главное, работы мозга. Тот не получает глюкозу в достаточном количестве, потому что пища усваивается от силы на треть и поэтому такая память и мышление. Человек при полном холодильнике фактически голодает девятнадцать лет.

– Это к делу не относится, – врачи, увидев и услышав правду о моих реалиях, мгновенно глохнут.

– И что, вы будете класть меня в отделение?

– Что вы, без вашего на то согласия вас никто не будет лечить, – миниатюрная заведующая деликатно улыбается.

Это как же вас горячим чайком угостили, глядя на женщин, думаю я.

– Вопрос в следующем, Олег Степанович, – в разговор вступает завотделением на Союзной. – Что мы должны писать для МСЭ? Исходя из ваших тестов? Оставить все как есть? Что вы скажете?

– А если я пройду их еще раз? Старые тесты можно будет удалить?

– Нет, ни в коем случае. Это документ, который выявил у вас нарушения мышления.

– А вы учтете результат второго теста.

– Обязательно.

– Хорошо, я согласен их пройти еще раз. Только у другого психолога.

Врачи довольны. Я еще не знаю, что меня ждет.

– Ну конечно. Минутку, мы вызовем Рябову, она у нас старший психолог, выясним, если у ней в ближайшие дни окошко.

Приходит, по-моему, испуганная чем-то женщина, смотрит на нас. Ее спрашивают о времени, может ли она поработать со мной в среду?

– Да, – отвечает та.

– Значит, Олег Степанович, в девять утра скажите в регистратуре, вас проведут. До свидания.

Выхожу на улицу. То, что владыка помолился, несомненно. Хотя бы не на койке, и ладно. Захожу в церковь Ильи пророка, ставлю свечки и рассказываю все женщинам в свечном.

– Мы слышали, как они относятся к верующим. На службу не выпускают, нательные кресты снимают. Если не хочешь, снимают насильно. Диагнозы ставят такие, что впору за голову хвататься. И потом их практически не снять, а работать как? А жить с этим?

Услышав о практике местных психиатров, холодею. То, что меня ждало, напоминало карцер семидесятых. А на возражения ответят: снимаем все металлические предметы из-за возможности удушения во время лечения. И что ты им в ответ скажешь? Среда, девятнадцатое июля, снова желтый дом. На тестах я просидел два часа. При мне зашла одна пациентка, с ней врач отработал пятнадцать минут. Это удивило. Терзали одного меня. Тесты я прошел много лучше, чем первые. Может, поэтому, а может, оттого, что ей спустили заранее утвержденный сценарий, врач предложил.

– На компьютере сможете поработать? У вас очки с собой?

– Нет, но я и без очков могу, только потом глаза сильно режет.

Объясняет суть задания. Клавиша «влево» нет, клавиша «вправо» да. Ответите на все вопросы, скажете. Соглашаюсь, подсаживаюсь к компьютеру и вскоре понимаю, что это только видимость тестов. Передо мной 372 вопроса детектора лжи. Двумя годами ранее Журавлев проверил правдивость моих слов иглотерапией, но Рябова современнее – проверяет компьютером. Этот фээсбэшный тест обмануть практически невозможно.

Время идет. Наконец, даю последний ответ. Разворачиваюсь к женщине, спрашиваю.

– Можно узнать результаты?

– А зачем вам? Все узнаете на комиссии. Они вам скажут.

Полная бесконтрольность психиатрической службы в России страшит и удивляет одновременно. Нет ни диктофонов, ни видеокамер. Ничего нет, кроме желания отомстить чужими руками. Готовится очередная подлянка. Сейчас все подменят, как им выгодно и кричи потом, что ты не псих. Тебе никто не поверит.

Через три недели врач Фрамугина вышла из отпуска. Прихожу к ней на прием. В карточке есть все мои анализы и заключения, кроме психиатра, психолога и МРТ проломанной головы. Она прекрасно знает, почему нет заключения психолога, но делает вид, что так и надо. Мою группу при явной инвалидности она погубила вчистую. Отомстила за право моей матери оставаться в очереди на бесплатное УЗИ. Спрашиваю, стоит ли с этим дальше идти по инстанциям? Она листает и по ходу дела комментирует.

– Здесь угол наклона маловат, здесь не диагноз, а только подозрение на него, дисбактериоз выявлен, но он не считается заболеванием. Баллов маловато. Вы не пройдете. Все вернут.

Мне становится ясно. Со мной просто рассчитались за право не молчать в молчащей стране. А заключение психолога я смог получить через год после двух заявлений (одно районному прокурору). К сожалению, на тот момент самое главное во всем этом так я и не увидел. Лишь через пять лет фамилию психолога я прочитал на двери в местном УФМС «капитан Корешов». И только тут до меня дошло – это семейный подряд. Они, Корешовы муж и жена. А капитан Корешов подчиненный начальника УФМС и, понятное дело, все как-то случайно затянулось в тугую петлю на моей шее.

На Преображение Господня, престольный праздник, в храм как простая прихожанка пришла регент. Я дочитал часы, Зоя сидит на скамейке. Подхожу к ней и глазам не верю – какая она красивая. Но красота, манящая и притягивающая к ней, шла изнутри ее. Тысячи церковных служб, прочитанные ей в храме, светились изнутри ее дивным светом. Целую ей руку и зову на клирос. Зоя ни в какую. Прошу у ней прощения за все и снова зову петь. С третьей попытки Зоя вернулась к своим обязанностям. Престольный праздник без единого певца не престол, а бедствие. Людей просто жалко. А ту неземную красоту Зои, виденную всего раз, помню до сих пор.