Письма к козьему богу. Ковчег

Христиане всегда собираются ради благих целей, отмечали гонимые ими язычники в четвертом веке, но все и всегда кончается у них преступлениями, а чаще всего – убийством…

Предисловие

Жил на Земле человек большой силы духа, сохранивший веру в Бога с далеких пятидесятых и много за это претерпевший. Будучи гонимым, не имея шансов устроиться на работу, в летние месяцы пас стадо коз и коров. Говорят, он читал наизусть им молитвы, что потешало весь поселок. Пламень веры, горевший в душе этого человека, не смогли сокрыть даже леса и поля. После войны, невзирая на слежку, молодые люди собирались для тайной молитвы по ночам. За несколько минут до облавы юродивый, бывший с ними, сказал трем собравшимся верующим, что ждет каждого из них. Тебе тюрьма, тебе сума, а тебе жена сказал он Николаю Павловичу. А парень думал монахом стать или в тюрьму идти за веру или еще чего хуже. Тут стук в дверь. Милиция на пороге. Слова юродивого исполнились в точности. Женился через год. Дети родились, сын и дочка. Так юродивый своим предсказанием разрушил планы юноши стать монахом, вымолил счастье в браке и спас ему жизнь. Я еще застал их ходившими в храм. Они были как один человек.

В девяностых неоднократно отказывался от рукоположения в сан священника, считая себя хуже всех. Об этом все вскоре забыли. Вместо него в новый храм шла череда молодых ребят, ничего не видевших в жизни и кроивших все на свой лад, пока их не выгоняли возмущенные старушки.

С того часа злой рок не отступал от вновь открытого храма в разваливающемся скобяном магазине на окраине ткацкого поселка. В церкви, куда нас забросила война, все словно спотыкались о груды битых черепков, раня, царапая и толкая друг друга. Нестроения, обиды, искушения, тающий на глазах жиденький ряд прихожанок, алтарь из пенопласта, размазанный толстым слоем бронзовой краски, текущие ведрами воды потолки были постоянными атрибутами церкви Преображения Господня в 2014 году. Просфоры подавала батюшке, как бы это деликатнее выразиться, коллега по цеху Марии Магдалины. Она же их и пекла. После первых опусов падшей женщины из храма десятками стали уходить люди.

– Вы знаете, кто там печет просфоры? А какую жизнь она вела? – спросили меня в магазине-крохе под названием «Тапочка».

– Знаю. – ответствовал трем женщинам, поедавших меня глазами: чего он нам скажет? – Я еще хуже.

Ответ сразил наповал. На меня поглядели так, как не глядели никогда в жизни. Если этот еще хуже ее, то нам там делать нечего! Людская молва еще плотнее окутала горемычный приход. Покаяние не товар, ценника на него в «Тапочке» не было. Фабричные стараются держать марку перед соседями, все из себя, хоть ты лопни. А я им сказку под названием «хорошая церковь» с размаху об пол. Разбитых иллюзий здесь не прощают.

На пару со старожилом храма мне пришлось подменять там разбежавшихся чтецов и пономаря лет семь. Таких приходов хоть отбавляй на просторах матушки-Руси. Не в состоянии служить постоянно, они редко появлялись на службах, платя мне ненавистью за новые, по их мнению, порядки. Понимая, что все имеет под собой причину и прах церковной жизни скрывает под собой какую-то загадку, стал собирать все, что еще можно было собрать. Но ничего не выходило. Череда сбежавших и почивших батюшек только сбивала с толку. Дело было явно не в них. Чем дальше я оставался на бедствующем приходе, тем отчаяннее становилось наше положение. И только ангел смерти, забравший жизнь глубокого старика, в молодости прозванного Козьим богом, приоткрыл дверь в тайну этих бедствий.

Схиархимандрит Зосима (Сокур), Никольское 17. 08. 1998

– Служи Богу в деревне. – монах встал со своего кресла.

Меняясь в лице от нестерпимой боли, дошел к стопке картонных ящиков в углу, и стал рыться в одном из них.

– Я вот Ему всю жизнь прослужил в деревне и не жалею. Здесь мне спокойнее.

С этими словами он подал мне тоненькую книжку «Рассказы сельских священников» Саратов, 1996 год. С обложки на меня глянула бедная церковь с амбарным замком на дверях. Обвалившаяся штукатурка, вороны над крышей, стрельчатые окна, покосившаяся ограда, бескрайние заброшенные поля. Мать, только увидела ту книгу, в рев. Ее не проведешь. Спустя шестнадцать лет «подарок» приведет меня на страницы той книги. Прозорливый батюшка никогда ничего просто так не дарил и не говорил. Он дал мне понять, что рано или поздно Бог отпустит меня обратно в Россию. На тот случай, если я останусь жив в Украине.1 Ожидая приема под его настежь открытым окном, услышал в телефонной трубке голос моего духовника. Приказным тоном тот отчитывал схимника.

– Не говорите ему ничего лишнего. Он не должен ничего знать!

Как всегда, Зосима юродствовал и говорил загадками. Служить? Кем, когда ты не рукоположен даже во чтеца? Это был новый этап: восемь лет чистки подсвечников в Никольском кафедральном соборе обернулись травлей и клеветой, апогеем которой стала криминальная история от близкого круга лиц благочинного Мариуполя, продолжающаяся и поныне.

Беженцы, 2014 год. На приходе козьего бога

Из-за двух войн, войны православного священника со своим духовным чадом и начавшимся донбасским ужасом, 10 сентября нам пришлось тайком покинуть Мариуполь. Кроме как Лобова, где 20 августа 2014 года умер мой дядюшка, ехать нам было некуда. Мы вернулись в Россию, но и близко не нашли той веселой полуголодной страны, которую я оставил девятнадцать лет назад. Полицейский околоток стал нашим домом. Возвращаться было поздно. В Мариуполе меня ждала неизлечимая диарея и голодная смерть от обезвоживания к концу года. Взрывов минометов, автоматных очередей и смерчей «Градов» мой больной кишечник выдержать не мог. В субботу, убедившись с вечера, что в местной церкви не служат всенощной года три, поехали в Яму, близлежащий городок с ткацкими традициями. Служил епископ. Не видел его девятнадцать лет. Четырнадцатое – новолетие. На отпусте подошел к нему. Он узнал меня.

– Хорошо, что уехали оттуда, – сказал владыка.

Спросил, смогу ли работать? Подумав, ответил: да. Но, вернувшись в Лобово, пожалел. Действие обезболивающих заканчивалось, тело возвращалось к разрушенному состоянию. На исповеди я посетовал монаху, что вернулся в собор спустя девятнадцать лет и никого здесь не застал, ни духовника, ни знакомых монахов. Только владыку Нифонта. Вообще ни одного знакомого лица. Одни новоприбывшие.

– Но Бог-то остался! – возразил мне тот.

На следующее воскресенье мы все-таки воспользовались зазыванием моей бывшей коллеги, Нинели Францевны, и снова пришли в сельский храм. За год до этого Марина, моя ученица, подготовила меня к приходу в такую церковь. Они с мужем уехали из Мариуполя и купили в селе дом, сто километров к югу от Киева.

– Олег Степанович, я вся разваливаюсь. Здесь служат только по утрам в воскресенье. В девять. В субботу все делают свои дела и до церкви никому нет дела, – жаловалась она мне. – Это ужас какой-то. Мне некуда пойти, сижу целый день с детьми и за плитой.

Служили в Лобово поздно. Часы2 начинали читать в девять. Вышли мы оттуда вареные и больные около первого часа дня. Ни о какой благодати, которая есть в любом православном храме, речи не шло. И это на Рождество Богородицы. Остальных все устраивало, после отпуста3 выходили довольные. Были на службе! Поговорили, узнали, что у кого нового и восвояси. Гул на часах после «Святая святым» стоял невообразимый. И никто этого не замечал, священник не останавливал службу и не увещевал прихожанок. Он служил, не обращая на них никакого внимания. «Отслужить и забыть» эти слова я услышу от него через три года. А тогда мы только начали знакомиться с этим принципом служения. Благодати воскресной службы, так хорошо знакомой нам, здесь не было.

Вдобавок ко всему священник не говорил проповедей. Он просто брал в руки церковный календарь и читал проповедь дня московского священника (Сысоева). Такое в сердце не останется. Не запомнится. Не принесет пришедшему за помощью духовную пользу. Хор только назывался хором. Кроме женщины по имени Зоя, все остальные на клиросе были случайные люди. Они издавали мычанье вместо пения, пытаясь подпевать ей в такт. Выходило ужасно. Словно пели под огромным ватным одеялом.

– Ну почему вы все так тянете вниз? Кто вас такому учил? Надо брать выше! – пыталась исправить положение регент.

Да я еще не знал особенностей минных полей этого клироса. И узнал слишком поздно. Один из них, Ярослав, был новоприбывшим. Это означало крайнюю обидчивость и полную духовную слепоту. Ходил он в храм всего ничего и пел вместе с Зоей. Любое замечание, неосторожное слово, мина щелкает – ты враг навек.

Таких как Зоя в церкви называют «нотниками» – могут петь по нотам. В следующий раз мы столкнемся с ней на Воздвиженье. Утром праздника мы узнали, что вечером все же была служба, причем никто и ничего не объявлял.

– Как-то собрались, – говорила всем довольная Зоя.

Спрашиваю:

– И во сколько начали служить?

– Где-то тридцать пять минут пятого, – ответила она.

Это означало, что к службе никто не готовился, все произошло спонтанно (а начало вечерней в четыре ровно). И, как позже узнал, репетиций церковного хора тоже никто не проводил. Пришли, дверь отперли, книги открыли и службу прочитали. Нас накрыла обида.

– Неужто нельзя было позвонить соседке, она бы сказала.

Ответа мы не получили. До беженцев «оттуда» никому не было дела. В следующее воскресенье мы вновь поехали на службу в Яму. Там пел хор и явственно ощущалась благодать Божия. Я привык хотя бы шесть-восемь раз в неделю посещать службу, но в поселке идти было некуда. Только в воскресенье. И напоминало все это беззаботную чайную, где большая половина лишилась страха Божия, а остальная никогда его не имела. Дефицит служб быстро дал о себе знать. Тело стало разваливаться, а боли только усилились. Порой они были нестерпимыми. Мои крики вызывали у соседей ужас. И меня быстро записали в сумасшедшие.

Поэтому я сказал матери:

– Надо идти в этот храм. Посмотреть, что из этого выйдет.

На той литургии кто-то из старших заметил, кажется просвирня, что я легко подпеваю хору. Тут же донесли настоятелю отцу Михаилу и он позвал меня на клирос. Но я отказался. Тогда Зоя сама пришла ко мне и потянув за руку, привела к остальным. Я запомнил, какие сильные у ней руки. Это было начало.

На отпусте меня заставили читать благодарственные молитвы по причащению. Увидев, что выходит неплохо, оставили на клиросе. С благословением петь на службах. Я сильно удивился. Потому что видел – на это воли Божьей нет. Меня «благословили» против Бога, нисколько не стыдясь этого. Погибнет туда ему дорога. Главное, чтобы нам было легче.

Все это я рассказал на исповеди отцу Петру, а в ответ:

– Помогите священнику.

И ни звука больше. Еще одно неискреннее, странно выглядевшее «благословение». Я удивился. Оказалось, игумен Петр хорошо знал настоятеля Спаса Преображенского храма поселка Лобова по вызовам в дисциплинарную комиссию. Через месяц сказал о своих сомнениях на исповеди иеромонаху Прокопию. Ему я доверял за его доброту.

– Давай пой. Ничего, что службу не знаешь. Научишься. Вот тебе мое благословение.

Так я получил три одинаковых благословения от трех разных батюшек. Обычно эти «благословения» ослепляют как фотовспышка. Человек ничего не видит и успокаивается: «Батюшка благословил»! Поразмысли и спроси себя: «Что за этим стоит? К чему они приведут»? Если вместо ответа пелена, жди.

Спустя много лет, опозоренный и дважды изгнанный с клироса, я задумался: «А как надо было поступить»? И пелена словно спала с моих глаз. Я увидел, что нужно было сделать, чтобы не искупаться в том кипятке. Приехали мы в поселок тринадцатого сентября 2014-го, в субботу, пришли вечером к храму, службы нет. Иди и расспроси сторожил, в чем тут дело и утром скажи все епископу после службы. Он бы вмиг сделал бледный вид благочинному и настоятелю за то, что в храме несколько лет нет всенощной. И имел бы я их. Не было бы никакого «клироса». Но, измученные войной, мы меньше всего ждали подвоха в сельском храме. Нам и в голову не могло прийти, что приехали мы не на родину матери, а в очередную зловонную ямищу, которую нарыл мне мой духовник и спрятал за новыми декорациями.

Пришлось впрягаться в совершенно новое для меня дело. Чем дальше я втягивался в церковные службы, тем больше искушений стало падать мне на голову. Первыми лукавый мобилизовал собак, мирно лежащих на дороге к церкви. От моего «пения» и чтения на клиросе псы потеряли покой. Они стали бросаться, словно никогда до этого меня не видели. Окружали кольцом и пытались вцепиться. Вынимаешь крест и начинаешь читать молитвы, но это не помогает быстро, время идет и ты переходишь в крик и срываешь голос. А дальше с больным горлом после собачьего ужаса идешь на службу.

У местных жителей мои действия вызвали только раздражение. Даже ненависть.

– Чего размахался, – увидев крест в моей руке, зашипел старый дед.

Зоя однажды принесла на службу фонарик.

– От собак. Разбегаются. Электронным магазином заказала.

Поглядел и понял. Она мучилась от того же, пока не купила легковушку. А меня собаки не оставили в покое. На первое мая 2015 года одна немилая бестия порвала мне штанину и прокусила коленку. До матери дело не дошло. Она завизжала так, что сука ее не тронула. Измученный собаками, написал заявление в полицию. Но оно не помогло. Надо мной просто смеялись, прислав отписку их райисполкома Ямы. Потешались до невозможности. Эти нападения будут усиливаться временами, когда службы, уборку и топку печи в храме полностью переложат на меня одного.

В двадцатом без колбасы стало лучше не выходить. Когда ее брал, собаки словно испарялись или не обращали на меня никакого внимания. Перед Троицей пришлось всю неделю убирать в храме. В запарке забыл ключи от дома, мать ушла в магазин. Развернулся и побежал за ней. Тут-то и началось. Белая собака кинулась на меня, как будто знала – я без «колбасного оружия». Полчаса она меня гоняла. Не помог ни хозяин с молотком, ни дети. Она вырывалась и снова бросалась на меня. Домой я пришел охрипший, с сорванным голосом, а на утро родительская поминальная суббота. Служба в один голос. Молитвы при таком попущении не помогают.

Но собаки были только верхом айсберга. Я не мог привыкнуть к «чайным службам» (большинство старух пили чай перед походом в храм, а вдруг не вернемся), поэтому упросил священника начинать пораньше. Один раз мне пошли навстречу, но дальше это вызвало всеобщее раздражение. Приехал из Украины и свои порядки наводит! Не понравилось. Все хотели спать, а не вставать на час раньше. Это было только начало. Я спросил Нинель Францевну, как было до этого священника.

– Все было строго. Приходили к восьми.

– А вечером?

– В четыре?

– Всегда?

– Ну конечно!

– Значит, это только при отце Михаиле началось?

– Да, он не любит рано вставать, – неохотно пояснила Нинель Францевна.

– И ездить дважды за неделю в Лобово, – подытожил я.

– Но, Олег, он же говорит нам, что дома вечером все вычитывает.

– Это отговорки, чтобы только не служить вечером в храме. Мы то с чем остались? Без вечерней. А нет вечерней, утром не будет прихожан, потому что благодать в пустых храмах не обитает.

Устало поглядел на нее. Говорить им всем что-либо было бесполезно. Село: огород, коза, куры, дети. Все, что им было нужно, это требы по воскресеньям за себя и детей. А идти еще и вечером на службу. Кто пойдет? Суббота помывочный день! Епархия далеко, Бог еще дальше, а мочалка ждет тебя.

Весной Зоя все чаще и чаще стала пропускать службы. Ей категорически нельзя было напрягать голос. Она ждала ребенка. Пришлось как-то выкручиваться, если хочешь всенощную. Я не знал церковной службы и не мог ее составлять, поэтому пришлось искать альтернативу служебным книгам. Помог мой ученик Виталий. Он пару раз принес ноутбук со скачанной в Интернете и кем-то заранее составленной службой. На сайте «Последования.ру» «http://posledovanie.ru/posledovaniya/posledovaniya-2015/» я и нашел то, что мне нужно. Только одна неудобь – пришлось таскать с собой ноутбук. С этого и началась война сельского прихода за право жить как им вздумается. Нинель Францевна и остальные из десятки все видели, но вида не подавали Их это не напрягало. Всем было интересно, как меня будут убивать и как я буду сучить ножками при этом. Мне и в голову не приходило, что в этом крошечном храме есть настоящая Хозяйка, держащая в узде не только храм, но и весь поселок. Хватка у бывшей продавщицы была железная.

Пройдет пять лет и все придется делать одному. Второй день, третью службу подряд я читаю, пою, выношу свечку и подаю кадило совершенно один. Еще убираю, ношу воду и дрова, топлю никуда не годную печь и стою за прилавком, пока кто-нибудь не сменит меня. За пять лет война против одного превратилась в войну принципа – уходи с нашей территории. Ополчились всего-то трое: просвирня Фотиния, регент Зоя и чтец Ярослав. Загонная охота по принципу: ждать, пока от служб в одиночку не сорвется. А там мы тут как тут. Или мы хозяева этих развалин или никто. Подговорим последнего чтеца, Валеру: сиди дома. Одному ему долго не продержаться. Если мы тут загибались, пока не отдали бесам всенощную, то должен же и он когда-нибудь загнуться.

Завтра день Святого Духа. Посмотрим, кто придет проверить, издох я или нет? И точно. Валера позвонил настоятелю. Сказал, что на Троицкую субботу вызвали на работу. Лесничество на Троицу не работало. А его как след простыл. Уехал на велосипеде в Зименки. Вместо него утром под видом покупателя литургийных услуг, ладана и свечек зашел пономарь этого храма, Вадим. На тот момент я еще был не раскурочен полностью, доносить было не о чем и он быстро ушел. А старушка Зоя, посмотрев ему вслед, выдала кое-что из старой песни про все православные храмы.

– Эта церковь нечистая!

Я остановился и поглядел на нее: так зачем ты в нее ходишь?.

– Вот, тут лет двадцать тому служили два молодых попа. И прямо в церкви они поимели молодую бабу. Вдвоем. А она пошла и всем тут же доложила.

Он неожиданности немею. Но равнодушным голосом спрашиваю.

– Монахи или белые?

– Белые, – уточняет увечная Наталья.

Было видно, что грязь эта была им приятна. Грязью жил весь этот поселок, он валялся в ней и питался ею. Копание в чужом белье было основным развлечением местных жителей. Я остановился. Что-то мне говорили о двух попах, которых милиция из храма силой выгоняла. Одного принудительно вывезли во Владимирскую область, про второго уже не помню. Он еще всем угрожал и кулаками махал. И это помнили. Смотрите, вот они какие, попы! И церковь их такая же! Посмотрел на собирательницу грязи.

Уж чем тут можно гордиться? Что соблазнили молодых священников? Это очень вдохновило тогда всех. Мы не грязь, а вот они точно грязь! Попы срамные! Это была победа Лобова, которая не забывалась спустя десятилетия. Главное в том, что местные смогли найти причину, чтобы обойти такую церковь третьей дорогой. Эта была первая. Поглядел на Зою. Старуха из категории «вредных». Но удержался.

– Когда я сюда приехал, мой дядюшка сказал: не ляпни чего-нибудь – всех дохлых собак повесят на тебя одного. Этого здесь только и ждут.

Разочарованный смех ушлой старухи прервал перезвон. Приехал батюшка, дальше толком узнать ничего не удалось. Через день, измученный службами, пришел к казначейше, пожилой и доброй женщине. Отдаю чек за влажные салфетки, спрашиваю, это правда?

– Еще какая правда! Они так накуролесили, что люди их чуть не убили. С кулаками на них бросались.

– И когда это было?

– Ой, давно. Сейчас вспомню. Они моего внука крестили. Он девяносто третьего, а крестили в четыре. Значит, в девяносто седьмом.

– А имена не помните?

– Нет, давно все было.

Службы в храме кончились до субботы. Вокруг трава вымахала по колено и выше, бабкам старым до туалета не добраться. Спрашиваю казначея, была ли косилка у храма?

– А как же. Мы деньги собирали на нее. Но куда она делась, не знаю.

Звоню батюшке. Спрашиваю, где косилка?

– Да они купили тогда суперкитайскую косилку…

– И? Где она сейчас?

Пауза. Священник думает, что ответить.

– Она давным-давно поломалась.

– А нельзя ли ее починить?

– Ну, ее продали на запчасти.

– Кто?

– Вроде как я продал. Да у меня же своя косилка есть. Заплатите мне две тысячи и я вам за день все выкошу.

Отвечаю бессовестному служителю:

– Батюшка, у меня денег нет. Надо идти голоса собирать, чтобы казначей деньги дала на это. А в прошлом году все выкосили за полторы. Так что погодите. Я до субботы все узнаю.

Кладу трубку. Священник присвоил себе косилку. И не жалея, загнал ее в хлам, затем продал. Купил новую на церковные же деньги и теперь требует с храма деньги за то, чтобы выкосить траву на своем же приходе, в своей же церкви, у которой он украл не только косилку, но и многое-многое другое, служа Господу Богу в Преображенском храме двенадцатый год. От всего услышанного в голове начинает плавится свинец. Одних приучали к разврату в храме, другие все тащили и сейчас тащат последнее. Прошло минут сорок. Снова звонит батюшка. Просит отслужить заказную литургию о здравии.

– Да я еще от понедельника не очухался.

И тут пошел Достоевский… Голос в трубке стал ломаться, дрожать, то падать до низких октав, то свистеть фальцетом… Вот она, настоящая матушка-Русь.

– Ну, не знаю, уж как ты сможешь… Может, как-нибудь отслужим, или позже. А насчет покосить, там столько работы. Это не меньше двух тысяч, не меньше, уж точно…

Голос в трубке замолчал. Просить, кроме меня было не у кого и я просто сказал.

– Лучше всего отслужить на Луку, в четверг. Вы скажите Нинели Францевне, чтобы сказала или написала всем, что будет служба святителю. Отслужим. А я позвоню Тамаре и она может кому-то скажет, чтобы люди были.

И сделав паузу, продолжил.

– Батюшка, я с вас ни шоколадок, ни конфет, ни денег никогда не беру, а вот вы берете. За все. Так хоть раз покосите траву для церкви бесплатно. Это же ваша церковь, ваш приход. Неужто за все и всегда приходу вам платить?

Понимая, что сейчас никто кроме меня не поможет положить ему в карман две тысячи за заказную службу, священник сдался.4

– Ладно, хорошо, но только на следующей неделе.

– Да, после Всех святых. Там будет посвободнее. – и положил трубку.

Наутро нас с матерью старухой порвал на части очередной кухонный скандал. Нервы и обиды за службу святителю Луке, архиепископу Крымскому. И за службу Святому Духу было тоже самое. Только во вторник. Со швырянием кастрюль, опрокинутым на штанину кипятком, моими воплями, проклятиями и матом «о всех и за вся». Терзания не оставили нас и в обед. Редко кому и в голову придет такое, но бесам приходит.

Так, с вытрясенной наизнанку душой, не выспавшийся, с болью в глазу и позвоночнике утром поползешь открывать храм. Про который все время хочется сказать: «Был храм, превратили в хлам, теперь срам». А батюшка, похоже меня обманул, деньги взял за заказную, мне и спасибо не сказал, а трава пусть растет!

Восемнадцатого июня в пустом храме замироточила икона Всех святых в земле Российской просиявших. Я понял это, когда к ней прикладывался. Всю неделю храм был в состоянии уборки. Ходил каждый день и тер полы от воска и грязи по квадратикам, не пропуская ничего. И в перерывах делал работу что полегче: иконы готовил к празднику, оттер и ее до блеска. На другой день она вся была липкая. Похоже на выделения лимонника, но без запаха. Сначала я подумал: «Мухи засидели, вот и липкая». Но столько мух не было. Автоматически взял салфетку и вытер ее насухо. «Правило» отца Александра из Мариуполя.

– Замироточила икона? Стереть и никому не говорить! – ответил мне батюшка.

И он был прав. Нас ждут скорби. Перед вторжением Гитлера в Россию мироточили полторы тысячи икон. Десятки миллионов погибших.

К лету пятнадцатого я втянулся в вечерние субботние службы по компьютеру, а в воскресенье приходил еще Валера. Он был в этом храме с самого начала и литургию мог пропеть и Апостол вычитать. Но постепенно и он впрягся в вечерние службы, если не был болен или не лежал в больнице. Жил он тогда на инвалидную пенсию, хотя был старше меня всего на два года. «Компьютерные» чтения ему не нравились. Он видел в этом что-то противное православию, не предусмотренное уставной службой. Но я не знал, что делать. Меня никто и никогда ничему не учил. Что услышал на службе, что показала Зоя или Валера, еще Виталий, мой бывший ученик и все. Вечером приходило очень мало людей, священник не хотел ехать вечером. Недовольство росло. Фотиния, пекшая просфоры, видная и холеная женщина лет шестидесяти, тем летом просто меня вымела веником.