«Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе»

Утро после той ночи было странным. Она сидела на кухне, пила кофе с молоком — тот самый, растворимый, из банки с отбитой крышкой. Напротив, на подоконнике, стоял белый цветок. Она уже не проверяла, откуда он взялся. Просто иногда, пока закипал чайник, она смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается не боль, а тихое присутствие.

Кошка тёрлась о ноги. За окном шёл мелкий апрельский дождь.

— Сегодня я хочу поговорить с мамой, — сказала она вслух. Кошка подняла голову, но промолчала. Мама умерла десять лет назад. Рак поджелудочной. Три месяца угасания в больнице, где пахло хлоркой и надеждой, которая таяла быстрее, чем лёд на солнце.

Она не плакала на похоронах. Сказала себе: «Я уже всё оплакала, когда ей ставили диагноз». Это было ложью, но ложь помогала жить.

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы уснуть, а для того, чтобы вспомнить. И вдруг — без всякого перехода, без «сначала ноги, потом тело» — она снова оказалась в пустоте.

Только пустота была другой. Не чёрной и не светлой, а серой, как предрассветное небо над морем. И пахло не жасмином, а дешёвым стиральным порошком «Лотос» — тем самым, которым мама стирала её школьную форму.

— Здравствуй, дочка, — сказал голос из серости.

Она не испугалась. После вчерашней встречи с тенью и нерождённой девочкой она готова была к чему угодно.

— Здравствуй, мама.

Из серости выступила фигура. Не такая яркая, как воины, не такая бесконечная, как Кришна, а простая: женщина лет шестидесяти, в домашнем халате, с вечно усталыми глазами и руками, которые пахли луком и тестом. Мама.

— Ты изменилась, — сказала мама. — Старше стала. Морщин прибавилось.

— Я всегда старею, мама. Ты просто не видела.

— Не видела, — согласилась мама. — Потому что умерла.

Они помолчали. В серости не было ни звука, но тишина была плотной, как вата.

— Зачем ты пришла? — спросила она. — Ты же не верила ни в Бога, ни в душу. Ты говорила: «Умрёшь — и трава не расти».

— Я и сейчас не верю, — усмехнулась мама. — Но это не мешает мне быть здесь. Ты знаешь восьмидесятую главу «Дао дэ цзин»?

— Нет.

— А зря. Там сказано: «Пусть люди снова вернутся к узелковому письму, будут наслаждаться своей пищей, ценить свою одежду, довольствоваться своим жильём, радоваться своим обычаям». Я пришла не как душа. Я пришла как узелок, который ты завязала у себя в груди и так и не развязала.

Она хотела возразить, но мама подняла руку — и в этом жесте вдруг проступил воинский выверт, которого не было при жизни.

— Не спорь, — сказала мама. — Ты всю жизнь боялась стать как я. Жить в халате, стирать носки, ждать мужа с работы, не иметь своего угла. Ты в пятнадцать лет поклялась: «Я не буду такой». И стала другой. Работа, карьера, свобода. Драки, портвейн, мужчины, которые уходят. Но внутри ты всё равно стала мной. Потому что проклятие не в том, чтобы повторять судьбу, а в том, чтобы бороться с ней.

— Я не борюсь! — почти выкрикнула она. — Я проработала!

— Проработала? — Мама покачала головой. — Дочка, работают лопатой. А ты просто перекладывала камни из одной кучи в другую. Тень ты обняла — молодец. Нерождённую девочку приняла — хорошо. Но меня ты так и не простила.

— За что? За то, что ты меня родила в нищете? За то, что не защитила от отца-алкоголика? За то, что умерла и оставила меня одну?

— Вот именно. За это. Не за то, что ты сделала. А за то, что я не сделала.

Она замолчала. Серость вокруг стала гуще, как будто вот-вот пойдёт снег.

— В «Бхагавад-гите», — сказала мама тихо, — есть такие слова: «Никто не становится свободным от действия, даже на мгновение» (3.5). Ты думала, что свобода — это когда ты перестаёшь быть моей дочерью. А свобода — это когда ты перестаёшь бояться этой связи. Я была плохой матерью, да. Но я любила тебя. Не так, как ты хотела. А так, как умела.

— Любила? Ты меня била.

— Била. А ещё кормила, лечила, в школу собирала. Всё сразу. Ты хочешь, чтобы я была только чёрной? Или только белой? А я серая. Как это небо. Как твоя жизнь. Как все матери.

Она вдруг почувствовала, как что-то отпускает в солнечном сплетении. Клубок, который сидел там тридцать лет, стал распускаться. Не резко, а мягко, как вчерашнее пробуждение из сна.

— Что мне делать? — спросила она.

— Ничего, — сказала мама. — «Следуй Дао, не делая ничего — тогда не останется ничего несделанным» (Дао дэ цзин, 48). Просто будь. И когда будешь стирать свою кофту, вспоминай, как я стирала твою форму. И не жалей. Не надо.

Мама шагнула к ней. Обняла. На этот раз обнять получилось — не потому, что у неё были руки, а потому что мама тоже была без тела. Два пространства встретились, два облака серости слились в одно.

— Я люблю тебя, — сказала она в мамино плечо. Того, что было плечом, уже не было, но привычка осталась.

— Знаю, — ответила мама. — Теперь знаю.

И она проснулась. Не рывком, а мягко, как прошлый раз. Кофе остыл. Кошка спала на столе — туда ей было нельзя, но она уже старая, пусть.

На подоконнике, рядом с белым цветком, стоял второй. Маленький, серый, похожий на полынь.

Она не удивилась.

Женский круг

В тот же день, после работы, она пошла в гости к подруге Лене. Лена была её ровесницей, тоже седой, тоже с больной спиной, тоже одна. Они пили чай с вареньем и молчали.

— Лен, — сказала она. — Ты боишься смерти?

Лена отставила чашку.

— Боюсь, — сказала она просто. — Не боли. А того, что меня не будет. Что внучка вырастет, а я не увижу.

— А если смерть — это не исчезновение, а рождение в другую форму?

Лена пожала плечами.

— Я в это не верю. Но иногда, когда засыпаю, кажется, что кто-то стоит в углу. Не страшный. Просто стоит. И ждёт.

— Это может быть твоя мама.

— Моя мама умерла в шестнадцать лет. Я её почти не помню.

— Она всё равно ждёт.

Лена посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказала Лена. — С тобой что-то случилось?

— Случилось. Я научилась обнимать пустоту.

Лена хотела спросить ещё, но не спросила. Женщины после пятидесяти понимают друг друга без слов. Они допили чай. Лена показала новые фотографии внучки. Потом она ушла, а по дороге домой, в переходе метро, увидела молодую девушку в кожанке, с чёрными глазами, которая грызла семечки и смеялась с парнем.

Она прошла мимо. Не вздрогнула. Не обернулась. Только улыбнулась про себя: «Здравствуй, прошлое. Ты уже не болишь».

Дао материнства

Дома она села на диван, взяла с полки книгу «Дао дэ цзин» (старую, в жёлтой обложке, найденную когда-то в поезде Москва—Симферополь). Открыла наугад. Глава 25:

«Человек следует законам Земли. Земля следует законам Неба. Небо следует законам Дао. А Дао следует самому себе».

Она задумалась. Если Дао следует самому себе, значит, у него нет матери. И нет отца. Оно само себе и мать, и отец, и дитя. Как та девочка на подоконнике, которая стала цветком.

Она взглянула на белый цветок. Цветок чуть наклонился в её сторону.

— Ты мой учитель, — сказала она. — Маленький мой учитель.

И вдруг, в тишине вечера, она услышала не голос, а пульсацию — ту самую, которую чувствовала в утробе матери, когда была ещё не рождена. Ритм. Дыхание без лёгких.

Это была не память. Это было прямое знание: она никогда не умирала. Тела меняются, как одежда, а то, что помнит пульс, — вечно.

Она легла на диван, прикрыла глаза. Во сне или не во сне — она уже не различала. Перед внутренним взором проплыли женщины: её мать, бабушка, прабабушка, все, кто рождал, терял, любил, ненавидел, прощал. Они стояли в ряд, взявшись за руки, и смотрели на неё.

— Мы — твои корни, — сказала прабабушка, которую она знала только по чёрно-белой фотографии. — Без нас ты была бы листом на ветру.

— А я — ваш цветок, — ответила она. — Который распустился через поколения.

И все они улыбнулись. Улыбка была одна на всех — та самая, бесконечная, которую она впервые увидела на потолке, когда Кришна смотрел на неё из трещины.

— Теперь ты готова, — сказала самая старшая, похожая на сухой корень. — Готова к следующему уроку.

— Какому?

— Бой с любимым.

И видение исчезло.

Она открыла глаза. За окном темнело. Цветы на подоконнике — белый и серый — слабо светились в сумерках.

Бой с любимым. О ком это? О том мужчине, который ушёл двадцать лет назад? О сыне, который вырос и перестал звонить? О себе самой, с которой она только начала мириться?

Ответа не было. Только мягкий шёпот, похожий на дыхание кошки:

«В бою побеждает тот, кто не хочет побеждать» (Дао дэ цзин, 69).

— Завтра, — сказала она в темноту. — Завтра я узнаю.

И она уснула — без сновидений, глубоко, как в детстве, когда мама поправляла одеяло и целовала в макушку.

Она проснулась от того, что кто-то смотрел. Не угрожающе, а вопросительно — как смотрят на дверь, за которой, может быть, кто-то есть.

Ночь ещё не кончилась. За окном висела луна, худая, как серп, и в её свете белый и серый цветы на подоконнике отбрасывали длинные тени. Кошка спала в ногах.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она шёпотом.

Тишина сгустилась. А потом из угла, где обычно стоял шкаф, вышел он.

Высокий, седой, с морщинами вокруг глаз — теми самыми, которые появляются у людей, много смеявшихся, а потом вдруг переставших. В прошлом он был её мужем. Двадцать лет назад они развелись — громко, с битьём посуды и словами, которые не забудешь никогда. Потом он женился на другой, она — не вышла замуж больше. Иногда они сталкивались в супермаркете, кивали и расходились. Ни разу не поговорили по-настоящему.

— Это сон? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он. Голос был тот же — низкий, с хрипотцой, который когда-то казался ей самым родным на свете. — Я думал, что сплю. А потом оказался здесь. На твоей кухне. Ты... постарела.

— Ты тоже.

Они помолчали. Луна скользнула по его лицу, и она увидела, что глаза у него не его. В них горела бесконечность — та самая, которую она уже узнавала.

— Ты не совсем он, — сказала она. — Ты — то, что он во мне оставил.

Мужчина (или то, что пришло в его облике) кивнул.

— Верно. Я — твой непрощённый долг. Твоя обида, которую ты носила в левом боку. Твоя фраза «больше никогда», которую ты повторила тысячу раз. Я — тот, кого ты не смогла ни забыть, ни простить.

— Я простила, — сказала она. — Давно.

— Ты сказала себе «простила». Но в животе, там, где когда-то росла наша дочь, — помнишь? ту, которую мы потеряли на пятом месяце? — там до сих пор сидит ком. Не обида. Ком. Имя ему — «зачем ты меня оставил, когда я была в крови».

Она закрыла глаза. Да. Был выкидыш. Была больница. Он пришёл один раз, принёс мандарины и сказал: «Ну, ничего, родим ещё». А потом ушёл к той, другой. И она лежала одна в палате на третьем этаже, смотрела на дождь за окном и знала: больше никогда.

— Чего ты хочешь? — спросила она, открывая глаза.

— Не я. Ты. Ты захотела боя. Настоящего. Не с тенью, не с мамой, а с тем, кого любила. Потому что любить и проигрывать — это самое трудное боевое искусство.

— Какое ещё боевое искусство? Я простая женщина.

— Простых нет, — ответил он. — Есть те, кто спит, и те, кто дерётся. Хочешь проснуться по-настоящему — сразись со мной. Без правил. Без «я тебя прощаю». Без терапии. Просто мы. Двое. Которые когда-то любили друг друга.

Она встала с кровати. Тело слушалось легко, без боли — как будто она снова была молодой, но не той, двадцатитрёхлетней, а какой-то новой, обученной. Кошка даже не проснулась.

— Где?

— На крыше.

Поединок

Они стояли на шифере под луной. Воинов в белом не было. Только ветер, только звёзды, похожие на улыбки, и тишина, в которой каждый звук был бы кощунством.

Он скинул пиджак — откуда пиджак? — остался в простой белой рубашке. Она стояла в своей ночной сорочке, босиком.

— Ты не умеешь драться, — сказал он.

— Я умею, — ответила она. — Я училась двадцать лет. Удару, который не касается.

— Покажи.

Она сделала шаг вперёд. Не для удара, а для объятия — но на полпути изменила траекторию, превратив движение в круг. Круг обогнул его плечо, не задел, но он чуть покачнулся.

— Что это? — спросил он.

— Ци, — сказала она. — Дыхание. Ты думаешь, что бой — это кости и мышцы. А бой — это намерение. Я намеревалась тебя обнять. Но боялась, что ты оттолкнёшь. Поэтому мой круг стал половинчатым.

— А теперь? — Он шагнул к ней, поднял руку — не для удара, а для касания. Ладонь замерла в сантиметре от её щеки. — Теперь ты боишься?

— Нет, — сказала она. — Потому что я поняла. Ты не тот, кто ушёл. Ты тот, кто остался. В моём левом боку. В моём коме. В моей фразе «больше никогда». Ты — моя любовь, которую я заморозила, чтобы не мёрзнуть самой.

Она подняла свою руку и вложила её в его ладонь, которая так и висела в воздухе. Пальцы встретились — холодные, старые, костистые. Она сжала их.

— Удар, — сказала она, — это когда я говорю «прощаю», а внутри думаю «никогда». А настоящий бой — это когда я говорю «я любила тебя» и не добавляю «но».

Он вздрогнул. Его лицо — лицо бывшего мужа — стало меняться. Морщины разгладились, седина потемнела, и на мгновение она увидела того молодого парня, которого встретила в тридцать лет: в джинсах, с гитарой, с улыбкой, обещающей вечность.

— Я тоже любил, — сказал он. — Но я был трусом.

— И я была трусихой. Два труса встретились и разбежались. Это не трагедия. Это опыт.

— А теперь?

Она отпустила его руку, отступила на шаг и встала в стойку — не боевую, а танцевальную. Ноги на ширине плеч, руки раскрыты, как крылья.

— А теперь, — сказала она, — бой. Но не на поражение. На узнавание.

Он понял. Он тоже встал в стойку — такую же, не агрессивную, а открытую.

Они двинулись друг к другу. Медленно, как в воде. Каждый шаг был проверкой: «Ты помнишь?», каждый взгляд — вопросом: «Ты всё ещё злишься?».

Первый контакт: его плечо коснулось её плеча. Не больно, а электрически — как будто искра между сухой тканью.

— Помнишь, как мы стояли на кухне и ты обнимал меня сзади? — спросила она, не останавливаясь.

— Помню, — ответил он. И сделал выпад — мягкий, почти воздушный.

Она уклонилась, повернулась вокруг своей оси, и в этом кружении вдруг увидела всю их жизнь: первый поцелуй в подъезде, свадьбу в синем платье, ссору из-за денег, больницу, пустую комнату, развод, его спину в дверях.

— Стоп, — сказала она.

Он замер.

— Я больше не хочу драться. Я хочу просто... постоять.

Они стояли на крыше, под луной, в метре друг от друга. Ветер трепал её седые волосы и его рубашку.

— В «Бхагавад-гите», — сказала она тихо, — есть такие слова: «Кто находит радость внутри себя, удовольствие внутри себя, и точно так же свет внутри себя — тот йог достигает Брахмана, становясь одним с Брахманом» (5.24). Я всегда думала, что это значит — быть одной. Никого не нужно. А теперь понимаю: быть одним — не значит быть одному. Это значит быть целой. А в цельность входишь и ты тоже. Не как муж, который бросил. А как урок, который научил меня не бояться одиночества.

Он опустил руки. Его лицо снова стало лицом старого, уставшего человека.

— Можно, я попрошу у тебя прощения? — спросил он.

— Не надо, — ответила она. — Давай лучше попрощаемся. По-настоящему. Не как в супермаркете, а как на этой крыше.

Он кивнул.

Она подошла к нему, положила ладонь на его грудь — туда, где сердце. Он положил свою ладонь на её затылок.

— Я отпускаю тебя, — сказала она. — В Дао дэ цзин говорится: «Кто умеет побеждать врага, не сражаясь, — тот силён» (глава 68). Ты не враг. Ты — кусок моего сердца, который выпал. Но сердце выросло новое.

— Я тебя недостоин, — прошептал он.

— Это не важно. Важно, что я достойна себя. Иди.

Он начал таять. Не как снег, а как туман над рекой — медленно, красиво, без страха. Последним исчезло его лицо, и в момент исчезновения она увидела в его глазах ту же бесконечную улыбку, что и в глазах Кришны.

— Ты всегда была воином, — донёсся шёпот. — Просто думала, что воин — это тот, кто бьёт. А воин — это тот, кто отпускает.

Крыша опустела.

Возвращение

Она открыла глаза. Лежала на диване, кошка не проснулась. На часах было три ночи. Цветы на подоконнике светились чуть ярче обычного — белый и серый, и теперь к ним добавился третий. Маленький, синий, похожий на незабудку.

Она улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она неизвестно кому — мужу, Кришне, Дао, себе самой.

Легла на спину, посмотрела в потолок. Трещина, похожая на карту Африки, теперь казалась не трещиной, а дорогой. Дорогой, по которой можно бежать в белых одеждах, если перестать бояться.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. И во сне, где-то на самом дне, ей приснилось, что она бежит. Не одна, а с воинами. И впереди, в белом потоке, мелькают две маленькие фигуры: девочка с бантами и седой мужчина, который оглядывается и улыбается. Она машет им рукой.

И не просыпается.

Утро после боя с любимым было тихим. Она проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза — она забыла задернуть шторы. На подоконнике стояли уже три цветка: белый, серый, синий. Она посмотрела на них и почему-то вспомнила строки из «Дао дэ цзин», которые никогда не понимала раньше:

«Тридцать спиц сходятся в одной ступице. Именно пустота между ними делает колесо полезным» (глава 11).

— Пустота, — прошептала она. — Вот оно что. Моя жизнь была колесом, а я всё время думала, что важны спицы. А важна дыра посередине.

Кошка зевнула, потянулась и спрыгнула с кровати. Обычное утро. Но что-то было не так. Вернее, так — так, как никогда раньше. Внутри не было ни тревоги, ни ожидания. Была лёгкость, как будто она сбросила не груз, а саму привычку к грузу.

Она встала, сходила на кухню, сварила кофе. И вдруг, когда наливала молоко в кружку, зеркало над раковиной мигнуло.

Не отразило, а мигнуло — как экран телевизора, который включают и сразу выключают. Она замерла. В зеркале, на долю секунды, она увидела не себя, а другую женщину. Старую, с белыми как лён волосами, в простой холщовой одежде, с глазами, в которых не было возраста. И эта женщина смотрела на неё не как на отражение, а как на дочь.

— Ты готова? — спросило зеркало голосом, похожим на шелест бамбука.

— К чему? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— К танцу. Не с мужчиной. С самой пустотой.

И зеркало перестало быть зеркалом. Оно стало дверью — белой, без ручки, но она знала, что её надо просто толкнуть. Она толкнула.

В бамбуковой роще

Она шагнула и оказалась в месте, которое нельзя было назвать ни сном, ни явью. Это была роща. Бамбуки росли не вверх, а во все стороны — как если бы кто-то перепутал верх и низ, но это не было ошибкой, а было законом. Ветки уходили в небо, в землю, вбок, и все они были полупрозрачными, так что сквозь них просвечивали звёзды.

Посреди рощи стояла та самая женщина из зеркала. Старая, но не дряхлая — скорее, вековая, как гора или старый дуб. Она сидела на камне и перебирала чётки из сушёных семян.

— Садись, — сказала она, не поднимая глаз. — Ног у тебя нет, так что садиться нечем. Просто будь там, где ты есть.

Она послушалась. «Быть там, где есть» оказалось удивительно легко — она просто перестала пытаться куда-то идти.

— Меня зовут Ли, — сказала старуха. — Хотя имя — это звук, которого нет в пустоте. Я здесь, чтобы научить тебя рожать себя. Не ребёнка, не тень, не мужа. А себя. Ту, которая никогда не рождалась, потому что всегда была.

— Я не понимаю, — призналась она.

— Сейчас поймёшь. — Ли подняла голову, и в её глазах она увидела всё: бамбук, звёзды, Кришну, воинов, свою мать, свою нерождённую дочку, своего бывшего мужа. Всё это жило в двух маленьких старческих зрачках, не смешиваясь, но и не разделяясь.

— Ты слышала о у-вэй? — спросила Ли.

— Недеяние. Дао дэ цзин.

— Верно. Но ты думала, что недеяние — это ничего не делать. А это делать, не делая. Как бамбук: он растёт, но не старается. Как река: она течёт, но не выбирает русло. Твоя жизнь была сплошным старанием: проработать, отпустить, освободиться. А теперь попробуй не стараться.

Она закрыла глаза. Внутри что-то расслабилось — не мышцы (их не было), а намерение. Тысяча маленьких «я должна», «я хочу», «я боюсь» затихли, как насекомые перед дождём.

— Хорошо, — сказала Ли. — А теперь танец. Не тот, где ты двигаешься. А тот, где ты позволяешь двигаться через себя.

Старуха подняла руки. И из кончиков её пальцев, как из родников, пошла тишина. Не звук, а именно тишина — плотная, тёплая, живая. Она обтекла пространство и коснулась её.

И она поплыла. Не ногами, не телом — а тем, чем можно плыть только в пустоте. Тишина вела её по бамбуковой роще, и каждый шаг (который не был шагом) рождал в воздухе след — тонкую белую нить.

— Ты танцуешь Дао, — сказала Ли. — В «Бхагавад-гите» есть такие слова: «Тот, кто видит действие в бездействии и бездействие в действии, — тот мудр среди людей» (4.18). Сейчас ты видишь: танец без танцора. Любовь без любимого. Бой без врага.

Она не отвечала. Она была танцем. Внутри неё (или снаружи — границы исчезли) проступили образы: вот она маленькая, учится ходить и падает; вот она подросток, первый раз целуется в подъезде; вот она рожает — не дочь, а себя, взрослую, седую, мудрую. И в каждом из этих образов она видела одно и то же: пустоту, которая всё это породила.