«Крыша, по которой бегут боги. Полная версия: три шага к себе»

Старое тело помнит всё. Даже когда голова говорит: «проработала, отпустила», — позвонки, рубцы, тот разрыв в левом подреберье, который ни один врач не нашёл, шепчут в полночь: «А вот и мы».

Она лежала на боку, подтянув колени к животу — поза эмбриона, который не хочет рождаться. За окном апрельская Москва шуршала шинами по мокрому асфальту, где-то внизу завыла сигнализация. Ей было пятьдесят три, а внутри, под рёбрами, ворочалась та самая двадцатитрёхлетняя — с подведёнными чёрными глазами, в кожанке на голое тело, с бутылкой дешёвого портвейна в одной руке и телефонной трубкой в другой.

— Я тебя отпустила, — прошептала она в подушку. — Тысячу раз отпустила. На терапии, на расстановках, на том ретрите, где мы били подушками и рыдали в круг.

Двадцатитрёхлетняя не ответила. Она просто стояла в углу спальни — полупрозрачная, как дым от сигареты «Винстон», которой она дышала все девяностые. И улыбалась.

— Знаешь, мать, — сказала тень голосом, пропитанным потом и рок-клубом, — а ведь ты всё врёшь. Ты не отпустила. Ты просто научилась не смотреть в мою сторону.

— Уйди.

— Не могу. Я — это ты. А ты — это я, пока не умрёшь.

И тогда она сделала то, чему научилась за двадцать лет духовных поисков: перестала бороться. Она закрыла глаза и сказала мысленно: «Хорошо. Приходи. Только тихо. Мне завтра на работу».

Она провалилась в сон, как в старый колодец — не больно, но с отчётливым «бу-у-ух» на дне.

Первое пробуждение случилось через минуту (или через вечность). Она открыла глаза и увидела потолок: трещина, похожая на карту Африки, пятно сырости в углу. За стеной тикал холодильник. Тикал так ровно, что стало жутко: холодильники не тикают, они гудят или молчат.

«Это сон», — подумала она со странным спокойствием. И тут же потолок пошёл рябью, как вода в луже, если капнуть сверху. Трещина превратилась в улыбку.

Не человеческую. Улыбку, у которой нет губ, но есть бесконечность.

Она видела это однажды в поезде Москва — Симферополь, когда случайный попутчик, лысый мужчина в майке-алкоголичке, сунул ей в руки книгу в жёлтой обложке. «Бхагавад-гита как она есть». Она тогда хихикнула, но прочитала всю ночь, пока стучали колёса. Наутро выбросила книгу в мусорку на вокзале. И всю жизнь помнила этот стих: «Я — время, великий разрушитель миров».

Теперь время улыбалось ей с потолка.

— Не бойся, — сказало время. Или не сказало, а просто стало этим звуком, как если бы колокол ударил внутри её черепа. — Ты уже мёртвая. И живая. И не важно.

— Мне завтра на работу, — повторила она, и это было смешно даже во сне.

Второе пробуждение было тоньше. Она почувствовала вес одеяла — но одеяло пахло не её порошком, а жасмином и сухой глиной, той самой, какой пахнет в Индии после первого летнего дождя. Она подумала: «Где я?» — и поняла, что не знает, где у неё ноги, где руки. Тело ещё было, но размякло, как снег в марте, готовое течь.

— Это тоже сон, — сказала она уверенно. И в третий раз провалилась.

А третьего пробуждения уже не случилось.

Потому что тело ушло.

Сначала исчезли ноги. Просто — раз, и нет. Она не чувствовала ни пяток, ни коленей, ни того, как простыня щекочет бедро. Потом ушли спина и живот. Осталась только голова, парящая в темноте, как воздушный шар без верёвочки. Потом исчезла и голова.

Осталось пространство. Огромное, как ночное небо, но тёплое, как материнская ладонь. И в этом пространстве, подобно тому, как в снежном комке вдруг проступает лицо, начали рождаться образы.

Первым пришёл Кришна.

Но не тот, что с флейтой, не тот, что на открытках. А тот, который размножен во все стороны, как если бы кто-то взял его лицо и отразил в двух параллельных зеркалах, а потом эти отражения ожили и начали множиться сами. Тысячи Кришн, миллионы, каждый чуть иначе поворачивал голову, но все смотрели прямо на неё. И у всех была одна и та же улыбка — без начала и конца.

В ушах зазвучало, не перекрывая тишины:

«Небытие не переходит в бытие, бытие не переходит в небытие. Между ними нет границы. Тот, кто видит границу, видит сон» — она не помнила, из какой это книги, из Гиты или из Дао, но слова были твёрдыми, как галька на дне ручья.

— Ты думала, я умер? — спросил Кришна. Или не спросил, а просто стал этим вопросом. — Ты думала, Абсолют — это безличный свет, а? Ну, как лампочка Ильича? Горит себе, никого не любит?

Она хотела ответить: «Нет, я так не думала, я думала…» — но не могла вспомнить, что именно она думала о Боге. Слишком много слов было сказано за пятьдесят три года. Слишком много книг, гуру, сеансов, практик. Всё это исчезло, осталось только чистое удивление.

— Я личность, — сказал Кришна, и от этой фразы пространство сжалось до размеров комнаты, а потом снова разлетелось, как галактика. — Это не значит, что я похож на человека. Это значит, что я могу ответить. Ты спросишь — я отвечу. Не потому, что я добрый или злой, а потому что таков закон любви: двое смотрят друг на друга и узнают.

— А кто второй? — спросила она. И с ужасом поняла, что не знает своего имени. Кто она? Женщина с болями в спине? Мать? Бывшая жена? Сотрудница офиса? Всё слетело, как старая краска со стены.

— Второй — это ты, когда перестаёшь бояться, — ответил Кришна. И исчез.

А вместо него по крыше её дома побежали воины.

Крыша была узнаваемая: серая, шиферная, с проржавевшими гвоздями и прошлогодним листом, застрявшим в водостоке. Дом стоял посреди ничего — ни улиц, ни фонарей, ни земли. Только крыша, ночное небо (чёрное, но усыпанное не звёздами, а маленькими улыбками) и бесконечный бег.

По шиферу, не скользя, не стуча, бежали воины в белых одеждах. Они были похожи на монахов из фильмов про кунг-фу, которые она смотрела в молодости по видеокассетам из видеопроката. Но одежды у них были не рисовые, а какие-то светящиеся, как если бы снег научился двигаться. Они бежали не толпой, а россыпью — у каждого свой маршрут, своя скорость, но все вместе создавали узор, похожий на струящуюся воду или на танец листьев в воздухе.

Их движения были мягкими. Нечеловечески мягкими. Они делали подсечки, прыжки, удары ногами — но ни один удар не заканчивался жёстко. Всё распускалось, как цветок: удар превращался в объятие, прыжок — в поклон, падение — в колыбель.

Она смотрела на них откуда-то сверху (или сбоку, или изнутри) и вдруг осознала, что это и есть ответ на её ночную тревогу. Боевые искусства без врага. Вера в Абсолют, который улыбается, когда ты бьёшь, потому что знает: ты бьёшь по себе.

Один из воинов остановился. Повернулся к ней лицом.

У него были глаза её первого учителя — того самого дяди Лёши, который водил её на танцы в подвал ДК, пока не умер от инфаркта в туалете железнодорожного вокзала. Но глаза были не его. В них горела та самая бесконечность, что только что смотрела из улыбки Кришны.

— Ты плачешь? — спросил воин. — Но у тебя же нет тела. Значит, слёзы — это звёзды.

Она не плакала. Но пространство вокруг стало влажным и солёным.

— Кто вы? — спросила она.

— Мы — способ, которым Абсолют учится не драться. Мы — воины, которые забыли, что такое враг. Мы — твоё будущее, если ты перестанешь сжиматься.

Она хотела спросить про тень, про ту двадцатитрёхлетнюю в кожанке, которая стояла в углу спальни. Но воин поднял руку.

— Знаю, — сказал он. — Она ждёт тебя внизу. Но сначала ты должна научиться одному удару. Удару, который не причиняет боль.

— Как это возможно? — прошептала она.

Воин улыбнулся — и в этой улыбке мелькнул Кришна, Дао, её собственная мать, умершая десять лет назад, и та кошка, которую она сбила машиной в двадцать два года.

— Очень просто, — сказал воин. — Ты бьёшь не по телу. Ты бьёшь по незнанию. По той мысли, что ты одна. По той вере, что Абсолют тебя не слышит.

И он показал ей этот удар.

Она ничего не почувствовала — потому что у неё не было тела. Но где-то там, в том месте, где раньше было сердце, рассыпалась последняя заслонка. И в тот же миг она услышала голос своей тени — не злой, нет, скорее испуганный:

— Мама… ты что, правда меня прибьёшь?

— Нет, — ответила она. — Я тебя обниму. Приходи завтра. Или сегодня. Я больше не боюсь.

Пространство лопнуло, как мыльный пузырь. И она мягко — ох, как мягко! — поплыла обратно в тело, ощущая сначала кончики пальцев, потом ладони, потом тяжесть в пояснице, потом кошачью шерсть на ногах.

Она проснулась в четвёртый раз. По-настоящему.

На подушке пахло жасмином и сухой глиной.

А на плече, там, где утром обычно болит от старого матраса, лежала маленькая тёплая ладонь. Невидимая. И что-то шептала.

Она не разобрала слов. Но поняла: это ученица пришла к учителю.

Или - наоборот.

Она не знала, сколько прошло времени. Секунда? Вечность? В этом месте без тела часы не тикали — они вращались, как галактики, медленно и с достоинством.

Крыша её дома всё ещё была под ногами (или под тем, что заменяло ей ноги). Шифер шершавил, в щелях застряли прошлогодние листья, и где-то слева зияла дыра — туда однажды, в реальной жизни, залетел футбольный мяч соседского мальчика, и она три дня выковыривала его шваброй. Сейчас мяча не было, но дыра осталась — как память.

Воин, который остановился, всё ещё смотрел на неё. Тот самый — с лицом дяди Лёши и глазами бесконечности.

— Ты готова? — спросил он.

— К чему? — Она попыталась пожать плечами, но плеч не было. Вместо этого пространство вокруг неё слегка колыхнулось — так рябит вода от брошенного камня.

— К школе. К первому уроку. К тому, чтобы перестать быть девочкой, которая боится, и стать воином, который помнит.

Она чуть не рассмеялась. Ей пятьдесят три. У неё варикоз, остеохондроз и двадцать лет офисной работы, после которой спина хрустит, как старая дверь. Какой она воин?

— Ты думаешь о теле, — сказал воин мягко. — Это ошибка. Тело — это первая ложь, которую мы учим как правду. «Дао дэ цзин» говорит: «То, что можно назвать именем, не есть истинное имя». Твоё тело — всего лишь имя, которое дали комку грязи и дыханию. Воин — это не тот, кто силён мышцами. Воин — это тот, кто увидел, что мышц не было.

И он поднял руку. Крыша под ними вздрогнула — не угрожающе, а скорее приветственно, как дверь, которая открывается в давно знакомую комнату.

— Идём, — сказал воин. — Школа ждёт.

Школа в пустоте

Они не шли — они складывались. Каждый шаг (хотя шагов не было) складывал пространство пополам, как лист бумаги, и в новом сгибе открывалась очередная комната. Или не комната — скорее, состояние.

Сначала была зала зеркал. Но зеркала не отражали лица. В каждом висела одна и та же цитата, написанная огненными иероглифами, которые горели, но не жгли:

«Человек, который думает: "Этот враг убил меня", а тот: "Я убил этого врага", — не знает, что ни убивает, ни бывает убитым».

(Бхагавад-гита, 2.19)

Она прочитала раз, другой. Смысл не укладывался. Как это — «не убивает»? В её бурной молодости были драки в подъездах, разбитые носы, однажды — нож, который она отняла у какого-то пьяного. Она точно помнила, что могла бы убить. Хотела.

— Ты помнишь, — сказал воин, идя рядом (хотя она не видела, как он двигается, он просто был то слева, то справа, то внутри). — Но память — это тоже зеркало. Ты смотришь в него и видишь убийцу. А я смотрю на тебя и вижу девочку, которая хотела защитить себя.

— Какая разница?

— Вот тут и начинается школа. Разница между хотеть защитить и считать себя защитником. Первое — природа. Второе — роль. Воин не играет ролей. Он просто дышит.

Они прошли (сложились) ещё в одно пространство. Здесь не было стен, только бесконечный пол из полированного камня, в котором отражалось небо. В центре сидел старик. Не китаец, не индиец, а так — просто старик, с белой бородой и глазами, которые смотрели внутрь себя.

— Это учитель, — сказал воин и исчез.

— Садись, — сказал старик. У него был голос, похожий на сухие листья: шуршащий, тёплый, чуть грустный.

— У меня нет тела, — ответила она. — Как я сяду?

— А ты не думай о сидении как о сгибании коленей. Сидение — это состояние, когда низ и верх договариваются не спорить. Твоя голова, которая сейчас не голова, и твои ноги, которых нет, и так не спорят. Так что ты уже сидишь.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Что-то в ней действительно село — опустилось, успокоилось, перестало дёргаться.

— Хорошо, — сказал старик. — Первый урок. Ты знаешь, почему воины в белых одеждах не пачкаются?

— Потому что… это сон?

— Нет, потому что для них грязи не существует. «Без действия — нет вещей, без вещей — нет действия», — процитировал он, и она узнала «Дао дэ цзин», главу вторую. — Грязь становится грязью только тогда, когда ты говоришь: «Это грязь, она пачкает». А если ты перестанешь давать имена? Белое останется белым не потому, что чистое, а потому что не сравнивает себя с чёрным.

Старик встал. Это было странно — он не поднимался, а вырастал, как дерево из земли, но без резкости.

— Твоя тень, — сказал он, и в голосе появилась сталь, — та девушка в кожанке. Ты думаешь, она враг? Ты думаешь, её надо победить?

— Меня учили интегрировать тень, — осторожно сказала она. — Принять.

— Интегрировать. Принять. Слова. — Старик махнул рукой, и в воздухе повисла новая цитата, на этот раз санскритом, но она почему-то поняла смысл:

«Как ветер уносит корабль по воде, так и ум, увлечённый блуждающим чувством, уносит разум».

(Бхагавад-гита, 2.67)

— Ты пытаешься принять тень головой. Ты сидишь на терапии и говоришь: «Да, я была такой, я прощаю себя». Но в твоей пояснице, — тут старик ткнул пальцем в пустоту, и она вдруг ощутила тянущую боль там, где раньше была поясница, — в пояснице всё ещё живёт та драка в подъезде. Ты не приняла тень. Ты её законсервировала.

Она замолчала. Он был прав. О, как он был прав.

— Поэтому ты пришла в Школу в пустоте, — сказал старик уже мягче. — Здесь мы не принимаем. Мы растворяем. Не через борьбу, а через танец. Хочешь посмотреть?

Она кивнула — и тут же поняла, что кивок был настоящим. У неё снова появилась голова! Маленькая, легкая, как воздушный шарик, но своя.

— Не радуйся, — усмехнулся старик. — Это учебное тело. Мы его даём на время занятий. Сломаешь — починим, потеряешь — найдём. Но помни: «Тот, кто живёт, не цепляясь за места, не может быть куплен или продан» (Дао дэ цзин, 44). Твоё тело — не собственность. Просто инструмент.

И он хлопнул в ладоши.

Первый урок: удар, который не касается

Пространство вокруг раздвинулось, и они оказались на поляне. Вокруг росли бамбуки, но бамбуки были прозрачными — сквозь них просвечивали звёзды. Посередине стоял манекен. Не боксёрская груша, а человеческая фигура, сделанная из белого света.

— Это твоя тень, — сказал старик. — Но пока она неподвижна. Ударь.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты пятьдесят три года только этим и занималась. Каждое утро, когда ты вставала с мыслью «надо», ты била свою усталость. Каждый вечер, когда ты улыбалась детям сквозь боль, ты била своё отчаяние. Каждый раз, когда ты прощала того, кто тебя предал, ты била свою обиду. Ты грандмастер скрытых ударов. Теперь просто сделай это осознанно.

Она подошла к манекену. Вблизи он оказался не белым, а мерцающим — внутри него мелькали сцены из её жизни: вот она в шестнадцать в подворотне, вот она рожает, вот она стоит на коленях перед гробом матери. В центре, в районе груди, пульсировал тёмный сгусток. Та самая двадцатитрёхлетняя.

— Я не хочу бить, — сказала она. — Я хочу обнять.

— Обнять — это следующий урок. Сначала бей. Потому что ты не можешь обнять то, чего боишься. А ты боишься. Признай это.

Она подняла руку. Ладонь была маленькой, морщинистой, с набухшими венами — точь-в-точь её настоящая рука. Она занесла её для удара, но в последний момент почему-то вспомнила строку из «Дао дэ цзин» (сороковая глава):

«Возвращение к корню — это движение покоя; возвращение к жизни — это движение смерти».

И вдруг поняла: удар — это не насилие. Удар — это возвращение к корню. Тот сгусток в груди манекена — это ведь тоже часть её корня. Та двадцатитрёхлетняя — не враг, а просто корень, который вырос криво из-за того, что почва была каменистой.

Она ударила. Легко, почти невесомо.

Манекен взорвался. Не кроваво, а цветочно — из него вылетели тысячи лепестков сакуры, которые закружились в воздухе и осели на её волосах (у неё были волосы! тоже учебные).

— Неплохо для первого раза, — сказал старик, отряхивая плечо. — Но это была лишь разминка. Настоящий бой начнётся, когда твоя тень ответит.

— Она умеет отвечать?

Вместо ответа старик указал пальцем куда-то вдаль. Там, за прозрачными бамбуками, стояла фигура. Чёрная, плотная, с сигаретой в зубах.

Двадцатитрёхлетняя.

— Привет, мать, — сказала тень. — Ну что, поиграем? Только теперь без терапии. Без расстановок. Без «я тебя принимаю». Просто ты и я. И крыша, которая помнит всё.

Старик улыбнулся и растаял, как утренний туман. Последними исчезли его глаза — они висели в воздухе на секунду дольше, и в них горела та же бесконечность, что в улыбке Кришны.

— «Будь твёрд и спокоен, о Арджуна, и сражайся, не зная радости победы и горечи поражения», — прошептали его исчезающие губы. Это была Гита, глава 2, стих 38.

Она осталась одна на поляне с прозрачными бамбуками. И с тенью, которая медленно шла к ней, стряхивая пепел на учебную землю.

— Ты знаешь, — сказала тень, подходя почти вплотную, — я ведь не злая. Я просто очень хочу жить. А ты меня всё время прячешь. В пояснице. В мигрени. В той пачке снотворного, которую ты держишь в тумбочке на всякий случай.

— Я не прячу, — ответила она, и голос её не дрожал. — Я просто ждала, когда научусь говорить с тобой не как с врагом.

— И научилась?

— Кажется, да.

Тень остановилась. Её чёрные глаза, подведённые не по моде, а по безнадёжности, вдруг наполнились слезами.

— Тогда обними меня, — сказала тень. — По-настоящему. Не как учительница на тренинге. А как мать, которая родила меня и выбросила на помойку девяностых.

И она, эта пятидесятитрёхлетняя женщина, которая так долго училась не бояться, шагнула вперёд.

Но это будет уже в следующей главе.

Она шагнула вперёд — и поняла, что не знает, как обнимают тень. Руки у неё были (учебные, подаренные школой на время), но тень не имела плотности. Когда ладони коснулись чёрного дыма, они прошли сквозь, как сквозь утренний туман.

— Не так, — сказала тень голосом, в котором колыхались все двадцать три года боли. — Ты пытаешься обнять меня как тело. А меня нет. Я — воспоминание, которое стало самостоятельным.

— Как тогда? — прошептала она.

— Перестань быть телом. Вспомни, где мы. Мы не на поляне. Мы в пустоте. Твои руки — не руки. Твоя грудь — не грудь. Всё, что у тебя есть, — это намерение обнять. Сделай это.

Она закрыла глаза. Учебное тело растворилось — сначала пальцы, потом запястья, потом тяжесть в плечах. Она снова стала пространством, полем, чистым листом. И в этом листе, как чернильная капля на промокашке, расплывалась чёрная фигура.

Она потянулась к ней. Не рукой, а всем тем, что осталось от сознания. Протянула, как протягивают руку тонущему с берега — но берега не было, был только тонущий и желание.

Тень вздрогнула. Чёрный дым начал светлеть, из него проступили черты: молодое лицо, испуганные глаза, сигарета, зажатая в дрожащих пальцах.

— Зачем? — спросила тень. — Зачем тебе это? Я испортила тебе жизнь. Из-за меня ты боялась мужчин, пила, дралась, дважды лежала в больнице с отравлением.

— Нет, — ответила она из пустоты. — Из-за тебя я выжила. Ты была моим огнём, когда не было тепла. Ты была моей стеной, когда не было дома. Ты — не враг. Ты — моя юность, которую я стыдилась.

И они встретились. Не телами — потому что тел не было. А тем, что древние китайцы называли ци — дыханием жизни, а индийцы — праной. Тьма и свет столкнулись, но не разбились, а переплелись, как две реки, которые помнят, что были одним руслом до того, как земля расступилась.

Тень заплакала. И её слёзы были странными — они не текли по щекам, потому что щёк не было. Они звучали:

«Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает» (Дао дэ цзин, 56).

И этот звук был сродни тишине. Она обняла тень крепче (как можно обнять без рук? она сама не знала, но получалось), и в этот миг что-то переключилось. Чёрная фигура начала мерцать, как лампочка перед тем, как загореться.

— Мама, — вдруг сказала тень другим голосом. Тонким. Детским. — Мама, почему ты не дала мне родиться?

Глава, которой не было в плане

Она замерла. Вся пустота вокруг замерла. Даже бамбуки перестали быть прозрачными и стали просто бамбуками, зелёными и шумящими.

Перед ней стояла уже не двадцатитрёхлетняя дебоширка. Перед ней стояла девочка лет семи — в белом платьице, с бантами, которые она никогда не носила в реальной жизни. Девочка была полупрозрачной, как воспоминание о воспоминании.

— Кто ты? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Я та, кого ты убила, — сказала девочка. — В двадцать лет. В той самой общаге, с той самой вешалкой. Ты тогда сказала: «Не сейчас, я не готова». И я послушалась. Но я не ушла. Я стала той злой девчонкой в кожанке, которая пила и дралась. Потому, что если я не могу быть твоим ребёнком, я буду твоей болью.

Ей стало нечем дышать. Но у неё же не было лёгких — откуда эта тяжесть?

— Я... — начала она и замолчала. Что можно сказать? «Извини»? «Прости»? Все слова были мёртвыми, как пластиковые цветы на могиле.

— В Дао дэ цзин, — сказала девочка, и голос её был взрослым, хоть и тонким, — написано: «Рождая, не обладать. Действуя, не присваивать. Развивая, не властвовать». Ты родила меня, но не смогла не обладать. Ты испугалась, что я отниму твою свободу. А я и не собиралась отнимать. Я просто хотела быть рядом.

Она упала на колени. У неё снова появилось тело — на этот раз настоящее, старое, больное, с варикозом и остеохондрозом. Но она упала не от боли, а от того, что земля поднялась ей навстречу.

— Дочка, — сказала она. — Моя девочка.

— Да, — ответила девочка. — Можно я теперь побуду немного? Не как боль, а как... ну, как цветок в горшке на подоконнике. Я буду маленькой. Не буду мешать.

— Ты никогда не мешала. Это я мешала себе тебя любить.

И тогда произошло чудо, которого нет ни в одной книге по психологии. Девочка не растворилась и не «интегрировалась». Она села на землю рядом с ней, прислонилась головой к её плечу и затихла. Настоящая. Тёплая. Живая.

— Я останусь здесь, — сказала девочка. — На крыше. С воинами. Пойдём, покажешь мне их?

Возвращение на крышу

Она поднялась. Колени болели, но это была хорошая боль — боль настоящей земли, настоящего шифера под ногами.

Поляна исчезла. Бамбуки исчезли. Они снова стояли на крыше её дома — старой хрущёвки, под звёздным небом. И по крыше всё так же бежали воины в белых одеждах.

— Смотри, — сказала она девочке. — Это те, кто забыл, что такое враг.

— А я для них враг? — спросила девочка.

Вместо ответа один из воинов — тот самый, с лицом дяди Лёши и глазами бесконечности — подбежал к ним, остановился, низко поклонился девочке и сказал:

— Ты — самая лучшая ученица. Потому что ты научила свою мать плакать без слёз.

И воин протянул девочке руку. Девочка посмотрела на неё, посмотрела на мать.

— Можно? — спросила она.

— Можно, — ответила она. — Только приходи иногда. На подоконник. Как цветок.

Девочка улыбнулась — той улыбкой, которую можно увидеть только во сне, если очень повезёт. Взяла воина за руку, и они побежали по крыше вместе. Белое и белое, только одно большое, другое маленькое. Скоро они смешались с другими воинами, и различить их стало невозможно.