- -
- 100%
- +
— Боюсь, что уже не дева… — протянул я, ерзая на неудобном сиденье. Жан-Батист вскинулся, цепь на груди с достоинством звякнула, послышался по-домашнему уютный скрип ботинок священника.
— Боюсь, что все-таки дева, — неуклюже возразил он. — И боюсь, что если вы откажетесь от нашей просьбы, то вас, Хлеп, замучают муки совести от осознания того, что вам был дан шанс спасти светлую душу, а вы же обрекли ее на страдания и лишили себя двух тысяч евро!..
— Но может она не страдает там вовсе! — воскликнул я обреченно; надо мной издеваются? В какую балаганную глупость я угодил? Что, черт возьми, происходит? Такую сумму не заработать и за год — нигде в этом городе, — но что же это, черт возьми, за работа! Какая-то молоденькая дурочка связалась с местным отребьем, сбежав от родителей, и этот Жан-Батист свято верит, что вот такой как я — женатый мужчина — способен убедить ее вернуться домой…
— Конечно, страдает! Разум ее опьянен ядом, тело развращено грехом, а душа… О, Хлеп, умоляю вас — станьте ее спасителем, успокойте страдающих дочь и отца!
— Если вам нужен спаситель…
— Нам нужны вы! — патетично и громко произнес Жан-Батист. — Вы и ваш святой дар. Истинно говорю вам: сегодня с девяти вечера в этих трущобах мерзкие безбожники будут предаваться разврату и богохульству…
— О господи боже мой!!! — не выдержал я. — Ладно, ладно, давайте деньги!
— Николас этим займется, — с хитрым прищуром сказал священник, явно довольный моими словами. — Мы можем вручить вам половину суммы сейчас. Я знал, сын мой, что вы истинный христианин…
— Я попросту безработный, готовый стать кем вам угодно. А вторая тысяча — когда заплатите?
— Когда Анна окажется здесь, конечно. А она окажется, я верю в это всем своим сердцем.
— Но как она выглядит? — с запозданием спросил я. — Опишите ее, дайте мне фотографию…
— К сожалению, это impossible19. Отец Анны настаивает на деликатнейшем подходе к делу, поэтому пожелал оставить подобные детали в тени кон-фи-ден-ци-аль-но-сти.
Я скривился от абсурдности слов Жана-Батиста.
— Но как я пойму, что это она?
— Очень просто, сын мой, — он улыбнулся блаженно. — Верьте: она единственная женщина среди этих безбожников. И ее зовут Анна. Станьте же спасителем ей! Станьте лучом, посланным Церковью, дабы рассеять царство мрака. Да пребудет с вами Господь. Amen!
Лицо святого отца стало просветленно-суровым. Он осенил меня крестным знамением и вышел прочь из исповедальни, вытек мазутным пятном. Раздались приветственные восклицания прихожан.
— Пусть идет к Дьяволу твой Господь! — разразился я сложным теологическим пассажем и все-таки сплюнул на пол.
В рваном сыром снегопаде массивно и мрачно то являлся, то вновь пропадал вспухший от серой мглы призрак — это раскрывала объятия колоннада Казанского собора, — и объятия были посмертными. Колонны вздымались из грязного снега, но не имели над собой балюстрады, и глядели в низкое утреннее небо воткнутыми в землю гигантскими кольями; некоторые опрокинулись полностью или накренились вбок, переломленные. Треснувший у основания купол зяб в звенящей метели, ниже терялась в черных проемах сеть трещин. Многое не удавалось рассмотреть из-за военного блокпоста: несколько бетонных кубов-помещений и внушительный забор со спиральным проволочным заграждением равнодушно уродовали Невский проспект. Такие посты встречались по всему Старому Городу, располагаясь у памятников архитектуры и закрытых на неопределенный срок станций метрополитена, «в целях безопасности граждан на время проведения восстановительных работ» — так говорилось в официальных коммюнике.
— Красиво, — прошептал я, сам не понимая, что же именно красиво — былое величие собора или нынешнее его состояние, — и отпил горячего черного кофе из белой чашечки. Сидящий напротив Николас увлеченно жевал. Вид из окна был подавляющим, рождающим скорбь; кем надо быть, чтобы подобные картины упадка вызвали аппетит?.. «Дом Зингера», шестиэтажный особняк в стиле модерн, счастливо избежал разрушения, и этот факт позволил кому-то очень циничному создать здесь заведение для людей со специфическим вкусом; здесь так уютно наслаждаться порцией гниющего Петербурга, обернутого толстым слоем строительных лесов, сочащегося ранами запустения. Невозмутимый Николас заказал себе виноградных улиток с провансальскими травами и чертовски дорогой и вонючий сыр. Он все не мог определиться с вином, в конце концов оставив право выбора за официантом. Я же довольствовался эспрессо и мясом по-французски. В меню витиеватым мелким почерком значилось, что все блюда приготовлены исключительно из натуральных продуктов, в чем я с равнодушием сомневался.
— Боюсь огорчить тебя, — сказал Николас, цепляя зубочисткой кубик рыхлого сыра, мотнул головой и ткнул пальцем в сторону окна, — на тему этой так называемой красоты. Вот что сказал современник: «Воронихин, природой назначенный к сапожному ремеслу, учением попал в зодчие; и он построил Казанский собор, этот копиист в архитектуре, который ничего не мог сделать, как самым скверным почерком переписать нам Микеланджело». Понимаешь, к чему это я цитирую?
— К чему-то, близкому к отвращению? — со злой иронией спросил я. — В конце концов, ты столько лет прожил в этом городе, твоя мать отсюда. Нравится унижать его? По-твоему, он недостаточно унижен?
Николас пожал плечами и отправил в рот желто-горчичный ломтик, пронизанный темно-лиловыми нитями.
— Что, вкусно?
— Терпимо, — бесстрастно ответил он. — Сыр совсем недавно разрезали roquefortaise20, структура плесени не повреждена. Примечательно, что молоко хоть и коровье, но все-таки…
— Да, я понял: ты жрешь плесень среди руин… Расскажи лучше, что это сейчас такое было? Меня до сих пор трясет от твоего Жана-Батиста. Кто это?
Бельгиец улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.
— Это брат моего отца, старый добрый валлонский родственничек. Они друг друга любят, как кошка собаку. Когда отец подался к вам… то есть, к нам… вот сюда, Жан-Батист увязался следом. В Бельгии, знаешь ли, жизнь тоже далеко не сахар после Войны — да, впрочем, как и везде. Но в консульстве запрещено брать на службу близких родственников — с этим там строго. Какое-то время дядя слонялся без дела по Новому Петербургу со своим брюссельским гиноидом…
Я поперхнулся кофе.
— Что? Погоди, он же священник!
Ван Люст улыбнулся еще шире.
— Ну, сейчас — да, священник. Если вкратце, мой дядя навязчивый озорной гедонист. Он завсегдатай всех злачных мест старушки Европы, а некоторых — основатель, и вот он добрался до Питера, перепробовав весь местный блуд, поимев кого только можно, а тех, что нельзя, записал в специальный блокнотик на перспективу. Но мой отец-то родом из Брюгге, понимаешь?
— Нет, — мотнул головой я.
— Быть родом из Брюгге почти стопроцентно означает еще и то, что ты фламандец, а это, между прочим, уже далеко не одно и то же, что валлон. Не буду вдаваться в подробности, это исключительно бельгийская тема… Короче говоря, a mon pere21 надоел необузданный гедонизм братца. Он ему сказал вот что: либо тот начинает работать — кем угодно и где угодно — либо отец на правах Генерального консула депортирует дядюшку обратно в Брюссель. И что ты думаешь, какое занятие нашел себе Жан—Батист?
Я развел руками:
— Э-э-э… Он… стал… католическим священником?
Бельгиец громко и резко щелкнул пальцами.
— Dat is het! Вот именно! Он как-то совершал променад со своей куклой по Невскому проспекту и вдруг уткнулся лбом в заколоченные двери очередного полуразрушенного собора. Задрав свою пьяную голову к небесам, дядя вдруг прочитал: «Дом Мой домом молитвы наречется». Это строки из Евангелия от Матфея, высеченные над главным входом. И покуда он охаживал свою куклу на прогнивших скамьях для прихожан, на него снизошло откровение…
— В соборе? — мрачно спросил я. И этот человек предлагал мне исповедаться…
— А что ты хочешь, он же валлон, да еще из Брюсселя, — цинично усмехнулся Николас, — они там и не такое могут. Так мой дядя понял, что хочет стать католическим священником. Но таким, знаешь, не связанным по рукам и ногам всякими обетами. Для таких как он очень удачно существует так называемая Третья ветвь, терциарии. Звонок кому надо в секретариат Доминиканского Ордена, и вуаля! Воистину — De wegen des Heren zijn ondoorgrondelijk22!
— Чего-чего?
— Того, что благодаря одному старому развратнику вышел беспрецедентный случай: памятник архитектуры был восстановлен в рекордные сроки, обойдя все бюрократические препоны. Собору даже вернули статус малой базилики, и у него появились прихожане. Осталось еще перед входом посадить художников — и будет не хуже, чем до Войны.
— А там были художники? — спросил я, прекрасно все помня, отчетливо, будто только вчера; череда разномастных холстов, один за другим, и в смешении цвета, света и тени различаются ясно: соборы, дворцы, коты, балерины, фонтаны, мосты, облака над Невой, дождь и бесконечная гранитная набережная…
— Были, — вздохнул Николас. — Странно, а вроде ты тут у нас стопроцентный абориген, должен бы знать о таком.
Я промолчал. Сделал еще один глоток кофе.
— Прости, если задел тебя, Глеб, — он назвал меня по имени, что предвещало его благие намерения. — Я же не виноват, что родился в семье важной иностранной шишки, давшая мне отличное образование и все условия для успешной жизни. Ты вовсе не обязан знать о каких-то там художниках и малых базиликах. К тому же не всем подходит такой образ жизни, полный высоколобого снобизма и всех этих неимоверно утомительных скучных идиотов, что окружают нашу семью.
— Зато мне прекрасно подходят идиотские миссии… — протянул я еле слышно и зло, — …для святых дядь.
Но Николас меня услышал.
— Кстати о миссиях. Что тебе сказал Жан-Батист?
— А ты разве не знаешь?
Николас окинул зал долгим взглядом. Кроме нас и скучающего за стойкой бара официанта в «Зингере» никого не было. Официант смотрел в одну точку перед собой, иногда шевелил ртом беззвучно, смахивая с манжет пылинки.
— Если б знал, Сегежа, не спрашивал бы, — досадливо произнес Николас и полез во внутренний карман своего добротного пиджака в шотландскую клетку, достав совсем небольшой томик в серо-пепельном переплете.
— Вот, — он протянул мне через стол книгу. Я посмотрел на заглавие:
— Ницше, «Малая библиотека шедевров». Там лежат деньги, да? Неужели просто передать несколько купюр из рук в руки это самое ужасное, что могут себе представить в этом вашем высоколобом высшем обществе?
Вознамерился открыть серую книгу, но Николас предостерегающе оттопырил указательный палец:
— Подожди. Кто же так делает? Сразу видно человека, далекого от этикета. Акт благодарности должен соблюдать трепетную конфиденциальность. Ты прав, касаться денег руками — это вопиющая пошлость, к тому же при нежелательных свидетелях, — он покосился в сторону бара.
Я тяжело вздохнул. Обещанная ван Люстом тысяча лежит в этой серенькой книге — а может, и не лежит. Работа (что за глупость называть это работой?) еще не выполнена, не известно вообще, будет ли выполнена, так что риск оказаться обманутым бельгийским семейством пока что сводится к нулю. Я забираю аванс и отправляюсь на панковскую вечеринку в поисках бедной Анны, нахожу ее и беседую. Важно: у меня есть дар убеждения женщин. Он срабатывает — о, удача! — и Анна возвращается в лоно Церкви, к отцу, и куда ей вообще угодно. Миссия выполнена; я получаю вторую половину оговоренной суммы. Или же, я нахожу Анну, беседую, но дар мой сбоит, и разум ее остается во мраке, и душа, разумеется, тоже, и я покидаю руины ни с чем: ни с девчонкой, ни со второй тысячей евро. Возможно, в случае провала меня лишат и аванса, это мы, кстати, не обсуждали. Есть и еще два варианта событий в каждой из линии первых сценариев: я нахожу ее, убеждаю; я нахожу ее, но не убеждаю; и в каждом случае ее новообретенные друзья знакомят меня со своим гостеприимством — эта возможность была для меня непреложной; непреложной и стремительно вытесняемой из сознания мыслью о реальности тысячи евро здесь и сейчас. Под пристально-неодобрительным взглядом Николаса я открыл миниатюрный трактат на случайной странице. Тонкая, чуть желтоватая бумага, испещренная убористыми абзацами, не вызвала бы во мне тревожных чувств, если бы под листами этого редкого в своем роде издания не угадывалась пустота. Я прочитал наугад:
— «Мировой ум. То, что мир не идея вечного разума, видно уже из того, что та часть мира, которую мы знаем (я говорю о нашем человеческом уме), не слишком разумна».
— Просто забери книгу, — нахмурился Николас. Но я упрямо перевернул еще несколько страниц, и тускло сверкнул металлический предмет: он придавливал собой несколько разноцветных банкнот в подобие полой коробочки посреди тома. Николас подался вперед, желая лучше разглядеть начинку ницшеанского трактата.
— Это шутка? Что тебе сказал дядя?
Я не ответил. Увиденные мной деньги придали какую-то гаденькую уверенность в том, что все стало вдруг замечательно, но приторный, словно гниль, оптимизм затмил тусклый металлический блеск миниатюрного фонаря.
— Что тебе поручили, Сегежа? — Николас пытался совладать со смехом, небрежно наблюдая за мной. — Освещать вход в собор перед вечерней проповедью?
— Знаешь, я был бы не против… Нет, все куда интересней: я буду спасать тело и душу одной молоденькой дурочки.
Ван Люст замер, будто позируя невидимому фотографу. Что-то внутри его головы нагнетало нефть в радужку, топило глазные яблоки черным.
— Тело молоденькой дурочки? — протянул он; его собственное тело все разом встряхнулось, руки взгромоздились на стол, со звоном задевая приборы, устраиваясь под подбородком надежной опорой для все больше и больше вытягивающегося лица. Тонкие губы на этом лице заалели, заалели и обычно бледные щеки, скулы же обострились; на меня смотрела маска зависти и вожделения.
— А ведь я о таком уже слышал…
Маска слетела, сменилась аллегорией ревности. Она нависла над столом, над черной кофейной жижей на дне маленькой чашки, над обглоданным мясом, над всеми этими улитками с плесенью, глядя на меня пронзительно глазами цвета нефти. Таким мог быть взгляд той самой инфернальной Бездны, о которой, ручаюсь, упомянуто в этой серенькой книге.
— Ничего общего, — бесстрастно произнес я.
Теперь в голове Николаса дернули за другой клапан, высвобождая опасную жижу из радужки, спуская лишнее давление. Глаза перестали состоять из одних лишь зрачков, да и общее выражение лица стало вновь напоминать человеческое. Он что-то хотел сказать, но тут к нашему столу приблизился официант с широким подносом в руках, на подносе возвышалась дутая коричневая бутылка и позвякивали два бокала.
— Ваше вино, господа, пожалуйста. Сент-Круа-дю-Монт, из региона Бордо-Сотерн, сладкое ботритизированное…
Ван Люст вскинул руку, прерывая презентацию. Официант понимающе кивнул, поставил поднос с вином и бокалами на стол, ловко откупорил бутылку ножом сомелье, внимательно посмотрел на бельгийца, и, еще раз кивнув, удалился.
— Слышишь, я все Софи расскажу, — сказал вдруг Николас и покраснел. Отвел взгляд и принялся возиться с вином.
— Я сам ей все расскажу, — парировал я этот нелепый выпад. Насыщенно-багровая влага заполнила собой дно бокала, поднимаясь все выше, топя в себе хрупкое хрустальное пространство.
— Сделай одолжение. Но скажи, пожалуйста, Глеб, — от этой неожиданной приторной вежливости стало совсем неуютно; с каждым новым словом лицо бельгийца становилось темнее. — Если говорить серьезно — что за stront23 тебе поручил Жан-Батист?
Я откинулся на спинку стула, устало и мрачно вздохнул. Посмотрел на книгу, на лежащие среди страниц деньги, на нелепый фонарь. Посмотрел на Николаса: кадык на лощеной шее быстро-быстро шевелился. Сладкое ботритизированное вино из региона Бордо-Сотерн летело вниз по изящному пищеводу, элегантно шлепалось на дно сиятельного желудка, деликатно вызывая благородную отрыжку у сына Генерального Консула Народной Бельгийской Республики. Наверное, очень вкусное вино.
— Дочь приятеля твоего дяди связалась с плохими парнями. И тут появляюсь я: с фонарем и благословлением — девчонки на это падки.
Николас отер ладонью капельки красной влаги с губ.
— Только в этот раз будь осторожней. Не приводи и ее домой.
Я сделал глубокий вздох. Бельгиец приторно улыбался.
— Могу уступить тебе это дело, только, боюсь, ты не справишься — как и в тот раз; эх, Коля-Коля…
Николас широко открыл рот, словно бы собираясь откусить край бокала — да так и застыл над столом.
Поднял ворот пальто, зябко осмотрелся, ощущая спиной тяжесть дверей «Дома Зингера»; там, в глубине здания, остался допивать в одиночестве чертовски дорогое вино Николас ван Люст. Здесь же, снаружи, утих снегопад, и немногочисленные прохожие засновали по своим нехитрым делам; не сновали — тащились, еле передвигая ноги. Среди этих похожих на призраков людей обнаружилось целых пять женщин. Пять — это действительно много для этого места и времени. Возраст их я понять не сумел. Две из них шли под руку с мужчинами. Возможно, они возвращаются с утренней мессы преподобного Жана-Батиста? А эти вот одинокие дамы, наоборот, ищут пару, чтобы посетить мессу вечернюю? Внезапно пришла странная мысль: ван Люсты окружили меня — во всех смыслах. Одни притворялись друзьями и втайне мечтали о моей жене, другие же стравляли за деньги с плохими парнями. А третьи, может, сочетали все это и тихо посмеивались…
Но, как бы то ни было, теперь у меня есть работа. До смеха нелепая и до нелепости высокооплачиваемая.
Я, наконец, отлепился от «Дома Зингера» и зашагал по Невскому — предстояла долгая прогулка в сторону Большой Невы, к Финляндскому вокзалу. В затылок мне будто плюнули презрительным хмельным взглядом.
4
На кухонном столе лежали редкие, а оттого странные для нашего дома вещи, а именно деньги; странности добавлял тот факт, что деньги эти представляли собой десять новеньких банкнот Европейского Центрального Банка достоинством в сто евро каждая две тысячи двадцать девятого года выпуска. Томик Фридриха Ницше и его начинка находились тут же, черными и серыми кляксами дополняя ощущение того, что выцветшая старая столешница превратилась в абстрактное полотно. Лица неизвестных мужчин и женщин приветливо улыбались, пейзажи далеких краев, архитектура чужих городов манили с пестрых и гладких, как пластмасса, бумажек, нули-единицы сулили воплотить любые мечты в реальность. София с холодным любопытством разглядывала принесенные странности, как до того слушала мою нелепейшую историю. Она взяла в руки купюру с изображением томной дамы в тиаре и поднесла к своему изящному носу.
— Деньги пахнут, — сказала она. — Эти — ожиданием того, за что же они нам достались.
Я тоскливо нахмурился.
— Я все тебе рассказал, Софи. Просто поболтаю с бедняжкой Анной, и все. Не бойся, я не поддамся ее женским чарам. Главное, чтобы она поддалась моим, мужским.
София вспыхнула, смяла банкноту и швырнула обратно на стол.
— Дурак же ты, Глеб! — воскликнула она. — Уверен, что тебе нужна такая работа? Ты, в конце концов, простой парень, зачем с подобным связываться? Почему так много платят? Чем убедишь эту… Анну? Найдешь ли вообще в трущобах?
Она смотрела на меня своими полярными глазами. Сейчас, на светлой кухне, радужки Софии мягко светились изнутри: они обладали редким серебристо-серым оттенком, пронизанные чуть видимыми желтыми крупицами; так светилась бы нагретая ртуть, усеянная золотой пылью.
— Меня благословил католический поп — это должно вдохновлять, — я невесело усмехнулся. — По его словам, она там такая одна. Несколько часов легкой прогулки по Гостинке вряд ли принесут мне больший вред, чем посещение церкви.
— Легкой? — вздохнула моя жена. — Это же чертов Гостиный двор!
— Софи, Софи! Не будь такой пессимисткой. Наконец у нас появилась возможность понять, что же с нами такое… Мы ведь так давно хотели попасть на прием к…
Осекся. В уголках ее рта появились морщинки.
— Хочу одного: чтобы с тобой ничего не случилось, — произнесла мрачно София. — Кто бы мог подумать! У Николаса есть дядя, и этот дядя священник. Нашел спасителя на час, дал ему фонарь, открыл в нем гребаный дар, благословил! Не такую помощь я себе представляла…
В глубине светлых глаз сверкнули рыжие искорки. Это означало одно: моя жена злится, причем очень и очень сильно. Еще бы! Представляю себе, чего ей стоило преодолеть свою гордость, обратившись к тому, кого совсем еще недавно считала воплощением мерзости. Ответ на ее просьбу выглядел — или являлся — изощренной насмешкой.
— Прошу, пожалуйста, ну не злись, — я попытался смягчить ее, направить ход рассуждений в прагматичное русло. — Посмотри — это просто чертова куча денег, и эта куча лежит на нашем столе.
София выразительно на меня посмотрела.
— Вот именно, Глеб, эта куча лежит на нашем столе, в нашем доме. И она мне очень не нравится, и Ницше этот не нравится, и фонарь…
— Зачем они дали фонарь? — спросил быстро я, цепляясь за возможность сменить тему.
— Чтобы ты посветил себе в голову, пытаясь найти там остатки здравого смысла!
Да, София разочарована, зла, и я понимаю ее.
— Прости. Это все так нелепо и глупо, и, господи!..
— Фонарь, — тихонько напомнил я. София развела руками:
— Он чтобы светить, конечно. Кого можно найти в темноте?
Она взяла со стола миниатюрный предмет, отыскала прорезиненный бугорок. Тонкий и яркий луч абсолютно белого света ударил ослепляющей жирной точкой по изображению вычурного собора на одной из купюр. Охровые стены мгновенно выцвели, от места, куда бил луч, разлетелись радужные круги. Свет звезды, проникающий с неба на кухню из-под серого полотнища, казался жалкой пародией на само понятие «Свет».
— Хочешь, я…
— Нет-нет-нет, даже не предлагай. Ты со мной туда не пойдешь.
София щелкнула переключателем, мир погрузился в туман; вновь сделалось тускло.
— Я не пойду, это точно. Но могут пойти они… Я подумываю прямо сейчас позвонить этим ублюдкам и послать их к чертовой матери…
Томная дама в тиаре подмигнула мне. Взгляд ее говорил: я живу в роскошном дворце и молюсь в красивом соборе, разъезжаю в золоченой карете, и у меня есть наследник всей этой благости. А что насчет вас?..
— Но Софи…
Замолчал. Посмотрел на другую бумажку. Город из башен парил над землей. Бесконечною линией, бессмысленным набором цифр, шел и шел поверх этой радужной иллюзии номер купюры. Нули-единицы громоздились в углах, точно придавливая собой банкноты к столешнице.
И всего этого может стать в два раза больше…
— Что, Глеб? Подумай еще раз. Подумай-ка хорошенько. Я даже не смогу узнать, как продвигается твоя, с позволения сказать, миссия, не смогу помочь тебе чем-либо.
— Помочь?..
— Ты собрался в трущобы Гостиного двора на концерт отморозков искать какую-то сумасшедшую девку! Думаешь, все будет проходить в традициях культурной столицы? Я с ума сходить буду здесь!
Наконец смог оторвать взгляд от денег. Сказал вяло:
— Ну это-то как раз просто. Куплю телефон по дороге, и без проблем…
— Без проблем?
Хлесткая фраза была преисполнена сарказмом и злостью.
— Твоя работа мечты начинается сегодня в двадцать один час по петербургскому времени, так?
Медленно кивнул.
— Ну тогда смотри: ты едешь в банк менять деньги. Это примерно час, если повезет с монорельсом до Нового Города. Потом выбираешь себе аппарат, оформляешь заявку на услугу связи и ждешь пару недель. Вариант так себе. Или ты можешь попробовать найти телефон где-то поближе, на блошином рынке Удельной, но вряд ли тебе дадут сдачу с сотни евро местные доходяги; скорее, если дадут, то по глупой твоей голове. И вообще, Глеб… Связь? В Старом Городе?