На манжетах мелом. О дипломатических буднях без прикрас

Художник Филипп Барбышев

Фотографии из архива автора

© Котов Ю.М., 2021

© Издательство «Человек» издание, оформление, 2021

Двенадцать лет спустя

Так вот. Если вам, как истинному джентльмену, взбредет в голову делать записки на манжетах, вам придется писать мелом.

У моего любимого писателя Михаила Булгакова есть не очень известная (по сравнению с другими его произведениями) повесть «Записки на манжетах». Понимая, что мне до великого классика далеко, даже не как до Луны, а дальше, чем до загадочной звезды Бетельгейзе, я все же для своего очередного «творения» выбрал чуть схожее название, почерпнутое из вышеприведенного эпиграфа – «На манжетах мелом».

Хоть я и не могу претендовать на звание «истинного джентльмена», думается, такое название к нему вполне подойдет. Впрочем, не мне судить – решайте сами. А начиналось все следующим образом.

В 2008 году вышел в свет мой многострадальный опус – «Петух в вине, или Гастрономические воспоминания дипломата». Посмотрел сейчас на дату издания и глазам своим не поверил. Боже ты мой, неужели с тех пор прошло уже больше десяти лет. Быть такого не может! Ведь кажется, что совсем недавно в свободные часы (а я в тот период занимался инспекционной работой, о которой тоже в дальнейшем пойдет речь) садился за ноутбук и четырьмя пальцами набирал за день две-три странички. Затем переносил их на бумагу и, как привык за долгие годы своей бюрократической деятельности, уже тщательно сначала карандашом, а потом ручкой вносил необходимую, на мой взгляд, правку. Ну а затем отправлял их на просмотр собственному домашнему редактору – она же по совместительству законная жена.

Чуть более чем за год накропал таким образом аж триста шестьдесят пять страниц. Было даже и больше, но мой издатель и школьный друг Валера Штейнбах порекомендовал этим количеством ограничиться: мол, для такого рода книги это нормально, иначе будет перебор. Ну а затем мой «Петух» нашел довольно обширную читательскую аудиторию. У нас ведь пока еще не перевелись люди, которые и книжки читают. Увы, их становится все меньше и меньше. Но среди моих друзей, знакомых и просто неизвестных мне читателей таких оказалось немало. И очень многие из них настойчиво советовали мне: получилось весьма неплохо, давай продолжай в том же духе.

Я по натуре, жена не даст соврать, к дельным советам отношусь весьма внимательно (а вот тут усомнился – все та же благоверная одновременно считает, что это не всегда случается). Ну, да не буду сейчас вступать в дискуссию с ней и с самим собой по этому поводу. Главное, что прислушался и даже сел за написание новых мемуаров под предварительным заглавием «Записки наперсточника». Вот тут, видимо, нужны некоторые комментарии.

Где-то около тридцати лет тому назад, находясь в какой-то очередной туристической поездке (в тот раз она была во Францию), зашли мы перед отъездом в сувенирную лавочку прикупить всякой мелочевки для подарков. Разного рода магнитики, тарелочки, рюмочки и прочую подобную дребедень (правда, надо учитывать, что тогда у нас в СССР, в отличие от нынешней России, всего этого добра еще не водилось). Среди прочего купили и парочку фарфоровых наперстков с видами Парижа. Потом заехали еще в какой-то город, а затем еще в один, другой и, таким образом, набрали несколько штук, которые решили оставить себе.

Дальше в деталях продолжать не буду. На сегодняшний день у нас на специальных подставках навешано более ста наперстков из фарфора, фаянса, стекла, металла, включая серебро, и чего-то еще другого. Причем – только с видами отдельных городов, а не стран вообще, не говоря уже о других сюжетах. Приобретение наперстков превратилось у нас в целый ритуал, с соблюдением определенных правил. Нельзя было, например, проезжая мимо какого-нибудь городка, остановиться на минутку у сувенирной лавки и купить тамошний наперсток (а они в Европе есть почти везде, а сейчас и у нас появились). Нет, надо было обязательно в этом городе или городке задержаться хотя бы на полчасика, посмотреть местные достопримечательности (одна из них обязательно будет на искомом сувенире), сделать несколько фотографий и выпить чашечку кофе, пива, вина или виски – в зависимости от вкуса покупающих.

В итоге мы даже стали оценивать полученные впечатления от наших заграничных турне по количеству приобретенных наперстков. Например, было одно аж на двадцать одну штуку. Из Марокко мы отправились в отпуск сначала через юг Франции (посетили с десяток городов и городишек), затем из Парижа убыли в Страсбург, а оттуда проехались по симпатичным местечкам в Германии. Потом отправились в Португалию и из нее через Испанию вернулись на машине в Рабат. И все «очко» сувениров было заполучено праведно – в соответствии с вышеописанными нормами. Так что теперь, надеюсь, с названием предполагаемого очередного мемуарного «шедевра» стало понятней. Ну а дальше настала суровая правда жизни. Сел я снова за ноутбук и начал опять своими четырьмя пальцами тыкать разные буковки, чтобы сложить из них слова и фразы, описывающие наши посещения тех или иных (в основном достойных) мест. Увы и ах! Получалось все что-то вроде достаточно скучного туристического путеводителя. Ну никак не выходило у меня внести в него какие-то свои личные впечатления, не говоря уже о попытках добавить к ним чуть-чуть юмора. Написал, почитал – скучно. На этом я сие занятие и бросил.

А вот недавно сел я за кое-какую обработку своих довольно объемных личных архивов. У меня их из последних стран, где я служил уже послом, накопилось довольно много, да и некоторые другие сохранились. И, как говорится, «музыка навеяла». Погрузился я в воспоминания о тех или иных событиях, как серьезных деловых, так и каких-то забавных. О своих встречах и знакомствах с множеством интересных людей (о них, конечно, немало рассказано в «Петухе», но все же можно бы и еще добавить). Одним словом, вновь вернулся к идее положить на бумагу что-то из того, что представляет интерес для меня самого, моих близких, друзей-приятелей, а, не исключено, и для более широкого круга потенциальных читателей.

Правда, сейчас, по прекращении своих инспекционных поездок и написании отчетов о них, за ноутбук я уже более двух лет не садился (имеется в виду печатание, а не пользование Интернетом), а посему, боюсь, такое тыканье даже двумя пальцами у меня не слишком получится. Поэтому поначалу у меня родилась идея обзавестись диктофоном, чтобы в него излагать все, что придет в мою буйную головушку, а для дальнейшей перепечатки задействовать соответствующего специалиста. У меня такая знакомая симпатичная девушка Надя имеется, выразившая готовность взяться за подобного рода работу. В общем, пойти по пути, конечно, не моего любимого Жоржа Сименона с его «Я диктую» (замахиваться со своими скромными возможностями на какие-то сравнения с творением великого мэтра мне все же совесть не позволяет), а скорее одного персонажа из песни Владимира Высоцкого. Я имею в виду: «Лукоморья больше нет…», где «Кот диктует в рототар мемуар». Вот с ним я готов и потягаться.

Сходили мы даже с женой в «М.Видео», присмотрели не слишком дорогой диктофончик, но от его покупки я все же решил пока воздержаться. Многие знакомые полагают, что я неплохой рассказчик. Не буду излишне скромничать (хотя врожденная скромность одно из моих немногих достоинств), но вроде бы, действительно, к моим устным байкам интерес частенько проявлялся. Но вот сел я на кухоньке, взял в руки телефон – в виде театрального реквизита – и попробовал в него что-то рассказать. Как-то не получилось. С живыми людьми могу, а вот с безликой машинкой, пусть и бутафорской, неестественно и вымученно все звучит. А посему решил не наносить дополнительного ущерба семейному бюджету и попросил жену купить в газетном киоске парочку хороших гелевых ручек. И экономия налицо, да и использовать их мне гораздо привычнее.

Ну и о последнем в этом кратком условном предисловии. Долго и мучительно размышлял, советовался с женой, как же мне все-таки композиционно построить мой гипотетический «мемуар». Ясно, что какое-то цельное изложение вряд ли удастся сделать. У меня, как представляется, в подобном контексте, извините за некую заумность, наличествует определенное «ассоциативное мышление». Начинаю о чем-то конкретном вспоминать, и сразу вылезают какие-то еще схожие истории, как в давние времена клопы из старого дивана, конца-края которым не видно. Решил взять за основу хронологический порядок. Писать нечто вроде автобиографии в сильно растянутом варианте. И начать аж с самого детства, отрочества и юности, постепенно добираясь до молодых, а потом уж и зрелых годов. Но будут, разумеется, и совсем отдельные или «сквозные» сюжеты, посвященные той или иной тематике. Итак, приступаю к первому разделу.

А вы бывали в Самаре?

С чего начинается детство? И у меня сразу по ассоциации (я о ней уже успел упомянуть и, боюсь, еще не раз буду это делать) возникает любимый напев: «С чего начинается Родина?» Но, понятно, не «с картинки в твоем букваре». Ясно и ежу – оно наступает с момента рождения. Какой ни получается крохотный ребенок – а он уже живет и отсчитывает дни, недели, месяцы, годы, потом десятилетия, чтобы подойти к возрасту нынешнего «писателя».

Юридически и географически я не являюсь коренным москвичом. Хотя, как понимаю, зачат был именно в Белокаменной. Но на свет появился в сентябре 1941 года в славном городе Куйбышеве, куда были эвакуированы многие советские госорганы, включая и тот, где служил мой отец. А теперь некий экскурс в относительно недавнее прошлое – их, видимо, будет немало.

Так вот (мое любимое начало абзацев). Во время нахождения на посту российского посла в Марокко в Касабланке (та, о которой снят одноименный знаменитый фильм с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман) проходил некий загадочный форум международных социал-демократов. Посольство официально о нем не информировалось, и я лишь случайно узнал, что на него занесло и нашу немногочисленную делегацию во главе с тогдашним губернатором Самарской области Константином Алексеевичем Титовым. Сейчас о нем слегка подзабыли, а в те времена он был довольно известной фигурой. Но дело даже не в этом. Коли уж появился во «вверенной» мне стране российский губернатор, я счел необходимым связаться с ним и пригласить на неофициальный обед. Что и было сделано.

Титов с удовольствием согласился. Послал за ним, а также его помощником и секретаршей машину и накрыл стол на свежем воздухе. Погода была теплая и комфортная. А где-то посреди застольной беседы он спросил меня: «А вы, Юрий Михайлович, бывали в Самаре?» Ответ мой был довольно невнятный: «Ну, как бы поточнее сказать? Вообще-то нет, за исключением того, что я там родился. Называлась она тогда, правда, городом Куйбышевым».

Как легко догадаться, о трех месяцах, которые я провел в этом городе, у меня не сохранилось ярких воспоминаний. Из рассказов родителей известно, что обнаружилась у меня за этот короткий срок жизни паховая грыжа. Орал я весьма зычно (может, у меня с тех пор и остался мой «левитановский» голос?). Носили меня на подушке на руках, а потом под расписку родителей прооперировали. Далее я о своем пребывании в нынешней Самаре ничего не знаю. В течение некоторого времени носило нас с мамой в эшелонах по городам и весям нашей обширной страны до тех пор, пока меня не сдали на руки родной и двоюродной бабушкам в деревню Водогино Вологодской области (родина мамы).

О своем пребывании там, а точнее о трех эпизодах из него, я знаю со слов своей бабушки – Александры Ивановны. С ней мне потом пришлось прожить более десятка лет и в Москве, и в Финляндии, и снова в Москве. По ее утверждениям, за мной числилось свершение следующих «подвигов». Отрубили как-то перед съедением курочке головку и забросили ее в густые заросли крапивы. И я якобы залез в эти жгучие чащи, отыскал куриную голову и потребовал немедленно пришить обратно. Была там однорогая бодливая коза, которую я вроде бы умудрился оседлать и катался на ней с криками: давай, лошадка! Двоюродная бабушка Еня (даже не знаю, какое у нее было полное имя, наверное, Евдокия?) работала конюхом в местной конюшне. Как-то она взяла меня с собой, на минутку отвлеклась по делам, а затем обнаружила меня мирно играющим между копытами жеребца с весьма строптивым нравом. С большой осторожностью и опаской пришлось ей извлекать из-под него не в меру шустрого внучонка.

И какой же вывод можно сделать из вышеописанного? – спросит заинтересованный читатель. А следующий – видно, что сызмальства я был приучен попадать во всякие сложные и опасные ситуации. Наверное, это пригодилось мне и в зрелые годы. Например, во время поездок под дулами автоматов на переговоры с талибами в Кандагар или под ковровыми бомбардировками натовской авиации в Косово на встречу с Ибрагимом Руговой (позже, я, разумеется, поведаю об этом подробно и без потуг на юмор). А сейчас просто попытался в очередной раз пошутить.

Ну а теперь могу сослаться и на собственные, хоть и смутные воспоминания. По возвращении в Москву где-то ближе к окончанию войны жили мы некоторое время в большом сером доме на Преображенской площади, в многокомнатной коммунальной квартире, соседей по которой я не помню. Но зато в памяти у меня осталось, как бабушка ставит меня на подоконник, чтобы я смог посмотреть салют. Исходя из временного периода, с большой долей уверенности могу предположить, что это был салют Победы.

Через несколько месяцев после этого мы с мамой отправились в Хельсинки, где сразу после подписания мирного договора с Финляндией работал отец. Сначала в союзной контрольной комиссии по Финляндии, которую возглавлял генерал-полковник Григорий Михайлович Савоненков – он потом был некоторое время руководителем нашего посольства, куда вместе с ним и перешел на работу отец. На должность 2-го, потом 1-го секретаря, хотя служил-то он в совсем другом ведомстве (об этом сейчас открыто написано в Интернете – так что каких-то гостайн я не открываю), а точнее – во внешнеполитической разведке.

Отец стал резидентом этой службы в Финляндии, когда ему еще не исполнилось тридцати лет. Впоследствии он еще дважды находился в этой стране на той же должности, только «крыша» у него была чуть повыше – советник посольства по политическим вопросам.

В тридцать восемь лет он был назначен заместителем начальника ПГУ КГБ СССР (нынешняя СВР), курировавшим европейское направление. Был первым начальником (фактически создателем) управления «Р» (оперативное планирование и анализ). Ушел из жизни в 1993 году. В музей СВР (допуск туда имеют даже не все сотрудники этого ведомства) я сдал все его многочисленные ордена, которые расположены в отдельной витрине. В том же зале вывешена большая фотография генерал-майора Михаила Григорьевича Котова с подписью о его вкладе в становление дружеских советско-финских отношений. На мраморной стеле, где выбиты фамилии обладателей знака «Почетный чекист», он числится под третьим номером.

В той же службе трудилась и мама – официально в отделении Морского регистра, а на самом деле в резидентуре МГБ. Вместе с московским периодом проработала она в системе восемь лет, ушла в отставку в звании то ли старлея, то ли капитана госбезопасности, награжденная несколькими военными медалями. Это, кстати, объясняет и причину, по которой в Финляндию разрешили выехать моей бабушке – со мной-то, бедолагой, сидеть было некому, а интересы дела требовали, чтоб и мама трудилась на своем посту.

Сейчас я листаю старый альбом родителей с массой черно-белых любительских фотографий. По нынешним временам они весьма неважнецкого качества и демонстрируют в основном различные сценки досуга. Вот дача, которую мы делили с семейством Шустиковых, в которое входили мои друзья Сашка и сестры-близняшки Ира и Наташа, а также их мама – тетя Дора, которая любила приговаривать: уважайте меня хотя бы за то, что я вешу сто четыре килограмма. Вот я с отцом на рыбалке (он был классный спиннингист, и с друзьями они добывали за один заход полный багажник большущих щук). А вот мы с ним катаемся на лыжах по заснеженному Хельсинки.

Совсем нет фотографий городской квартиры, но я и так ее прекрасно помню – уезжали мы из нее, когда мне исполнилось почти восемь лет. В силу служебной деятельности отца это была очень большая «представительская» квартира из шести комнат. Гостиная и столовая с раздвижными стенами, превращающими их в огромный зал, по которому я ездил на велосипеде. Спальня родителей, детская, где я спал с бабушкой, пустовавшая комната для прислуги. Был и кабинет с большим количеством книг, происхождение которых следующее.

Какой-то эмигрант первой волны распродавал свою обширную библиотеку сотрудникам нашего посольства. Желающие приобрести выстроились в живую очередь и заходили за покупками по одному. Отец был четвертым. Мне довелось видеть книги у того, кто был третьим. В два раза больше, чем у родителей, хотя и им досталось немало – почти вся русская классика (за исключением Пушкина, Чехова и еще некоторых писателей). Прекрасно изданная – вся, разумеется, в дореволюционные времена. Кое-какая часть из них стоит сейчас в нашей квартире: полные собрания сочинений Грибоедова и Гоголя 1889 года издания, Тургенева -1898 года, Гончарова – 1899 года и некоторые другие, изданные уже в начале прошлого века.

С этими дореволюционными изданиями связана небольшая история из моей биографии. Кроме летнего периода, когда на даче я общался со сверстниками, остальное время в городе я оставался в основном в обществе бабушки (а она, кстати, была неграмотная и даже вместо подписи ставила крест). Но где-то к пяти годам мама научила меня читать. И многие книжки, почему-то мне, в частности, запомнились произведения ныне забытой Лидии Чарской, я читал в старой орфографии, со словами, оканчивавшимися твердым знаком и содержавшими прочие ижицы и яти. Читал я, конечно, в основном книги для детей, хотя, например, и вышедшую в 1946 году «Молодую гвардию» Фадеева одолел еще до поступления в школу. К коей мы теперь и подошли.

В 1949 году наша семья вернулась в Москву. Поселили родителей на временной основе в служебной коммуналке в доме номер 10 на Фрунзенской набережной в одной комнате. Ну а меня направили учиться в школу номер 24 рядом со станцией метро «Парк Культуры». Перед этим встала дилемма: в какой класс меня отдавать? Мне только что стукнуло восемь лет, хотя в те времена многие первоклашки были такого возраста. Но, как понятно из вышеописанного, делать мне в первом классе было совершенно нечего, да и арифметикой я владел тоже прилично. И все же из-за фактора отсутствия у меня большого опыта общения со сверстниками было решено отправить меня на начальную стадию обучения. Потом родители, по-моему, и сами сожалели о принятом решении. На уроках, когда остальные учили, «как мама мыла раму», я с разрешения учительницы читал книжки, а иногда даже немного ассистировал ей в преподавании, занимаясь с особо отстающими.

Прошел год, и мы наконец переехали на постоянное местожительство. Отцу дали две комнаты в коммунальной квартире во вновь построенном доме на 2-й Песчаной улице. Всего их там было четыре. В самой большой жила семья из пяти человек: отец (майор МВД), мать и трое детей. В другой был прописан коллега отца с женой и дочкой. Но он почти весь период нашего обитания находился в загранкомандировке, поэтому там проживала его теща – очень милая женщина. Да и вообще обитали мы в коммуналке в самой теплой атмосфере. Какие там склоки или дрязги, только дружеское общение и взаимовыручка, когда требовалось.

Отрядили меня в новую, 144-ую школу на Новопесчаной улице (относительно недавно выяснилось, что в ней позже учился и мой сподвижник по работе Алексей Федотов, о котором еще будет сказано немало добрых слов). Располагалась она довольно далеко от дома, думаю – поболее километра, но представляла собой солидное здание из красного кирпича, с комфортабельными классами. Учился я в ней второй и третий классы, а потом ее закрыли на ремонт и меня снова на год перевели в другую, а затем вернули в прежнюю в пятый класс. Посмотрел в Интернет, в котором, как считается, есть все, хотя и неточностей иногда немало попадается. Выяснилось, что сейчас это школа номер 1384, специализирующаяся на математике и электронике, носит имя Александра Алексеевича Леманского. Сам он был Генеральным конструктором «Алмаза», руководителем работ по созданию С-400. Но ведь самое удивительное, он закончил ее с золотой медалью в 1953 году, когда я еще учился там в том самом пятом классе. Вот ведь, оказывается, с какими людьми в коридорах на переменках доводилось, видимо, встречаться. Но кто ж тогда об этом знал.

Ну, а затем произошла революция – объединили мужские и женские школы, и в шестой класс я отправился в соседнее с домом здание – бывшую женскую.

Теперь продолжу еще немного о детстве, так и не установив для себя окончательно, когда же оно закончилось и началось отрочество. Вкратце о повседневном быте.

Расскажу о наших двух комнатах. Гостиная, она же столовая: диван, где спала бабушка, в углу мой секретер, два книжных стеллажа, круглый стол, а над ним большой оранжевый абажур. Под ним бабушка – хронический астматик, свертывала и курила вонючие «папироски» астматин. А в редкие вечера, когда пораньше возвращался со службы отец, мама читала нам вслух рассказы Зощенко, над которыми мы смеялись до упаду. Спальня: кровать родителей, шифоньер, моя кроватка, привезенная из Финляндии. Потом на ней спала сестра Лена, а затем уже на Фрунзенской и моя дочь Юля.

Сестрица моя родилась в феврале 1951 года. Ну а меня в момент ее появления на свет угораздило заболеть корью. Это, как я себе и теперь представляю, был подлинный бедлам. У меня температура сорок, а тут еще и прибытие нового семейного пополнения. О своем выздоровлении вспоминаю то, что мне для восстановления сил прописали рюмку кагора в день, у меня была даже соответствующая собственная бутылка. Вот вы говорите – гены. Нет уж, привычки, оказывается, возникают с детства. А у меня его (детства) практически не было, как я иногда шутливо говорю. Благо чуть позднее мама постоянно мне говорила: Юрик, пойди погуляй с сестренкой. И я тащился вниз с ее коляской. Я и сейчас периодически ей об этом напоминаю.

Что еще можно вспомнить о детстве? Наверное, весенние переезды на дачу. Своей тогда у родителей не было, и они снимали пару комнатушек в домиках в ныне фешенебельном, а тогда не очень местечке под названием Жуковка. Вряд ли сейчас в этом элитном поселке можно отыскать хотя бы одно хозяйство, из которого нам в те времена обязательно по утрам приносили бидон с только что надоенным молоком. Выбирались на дачу весьма основательно с многочисленным скарбом, включая и некоторые предметы мебели. Для этих целей нанимался аж открытый грузовичок, в кузове которого мне разрешалось сидеть. Это было упоительно. В Жуковке самым интересным были походы на Москву-реку. Со взрослыми – купаться, с друзьями-приятелями – на рыбалку. Ловили в основном мелочевку, чаще всего уклейку, которой и кота не накормишь, но у нас такового и не было.

Ну а потом настал 1953 год, когда родители, прихватив с собой сестру, вновь уехали в очередную командировку в Финляндию. Я тогда перешел в пятый класс (до этого был круглым отличником) и остался вдвоем с бабушкой. Дела с учебой пошли похуже, плюс и с дисциплиной (виноват, в похвальных грамотах раньше писалось чуть иначе – «примерное поведение») тоже возникали кое-какие проблемы. А через год еще и объединение с девочками. Тут уж, видимо, о детстве говорить не приходится и надо переходить к отрочеству и юности. Я, увы, далеко не Лев Толстой и в отдельные разделы их выносить не буду. А посему очередная глава будет называться следующим образом.

Интернатские будни и баскетбольные игры

Начать ее придется с того, что к концу шестого класса бабушка стала сильно уставать со своим весьма шебутным внуком. И к очередному приезду родителей в отпуск напрямик им об этом сообщила. После долгих размышлений было принято непростое решение отправить меня в интернат № 2 (№ 1 был женский) МИД СССР, расположенный на Большой Почтовой улице. Но там я провел поначалу всего несколько часов до посадки в автобус, который вывозил воспитанников (так мы официально назывались) в летний лагерь где-то в районе города Пушкино. Со мной рядом сидел сосредоточенный сверстник, бережно держащий на коленях жестяную банку из-под леденцов монпансье. Как выяснилось, в ней находились крючки, грузила, поплавки и прочая мелочь для удочки. Как известно, рыбак рыбака видит издалека. На этой тематике мы со Славой Божановым и сблизились, а затем подружились аж на срок более шестидесяти лет. Через несколько дней пребывания в лагере меня неожиданно вызвали к директору. У него в кабинете сидел еще один отрок в сопровождении мамы. «Вот, Юра, – сказала она, – это наш сын Валера. Ваши папы хорошо знают друг друга, надеюсь, что и вы тоже подружитесь». Так я приобрел еще одного друга – Валеру Елисеева.