Эй, Нострадамус!

Серия «Чак Паланик и его бойцовский клуб»

Douglas Coupland

HEY NOSTRADAMUS!

Перевод с английскогоА. Азова

Печатается с разрешения компании Planet X Publishing Inc. и литературного агентства The Wylie Agency (UK), Ltd.

© Douglas Coupland, 2003 © Перевод. А. Азов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Часть первая

1988: Шерил

Я глубоко убеждена: нас, людей, от окружающего мира (от спагетти, оберточной бумаги, глубоководных существ, альпийских цветов и горы Мак-Кинли) отличает способность в любой момент совершить все мыслимые грехи. Даже те из нас, кто пытается вести праведную и благочестивую жизнь, так же далеки от благодати Господней, как Хиллсайдский душитель или дьявол в человечьем обличье, сыплющий яд в деревенский колодец. События сегодняшнего утра только подтверждают справедливость моих слов.

А какое выдалось чудесное осеннее утро! Над тянущейся к западу горной грядой горело девственно-розовое солнце, освещая еще не укутанный покрывалом дневного смога город. Перед тем как отправиться в школу на своем маленьком белом «шевроле-шеветт», я зашла в гостиную и взглянула в отцовский телескоп, направив его на гавань. На поверхности гладкой, как ртутная капля, воды тускнело лунное отражение. А потом я перевела телескоп на небо и увидела настоящую луну, тающую в солнечных лучах.

Родители уже ушли на работу. Мой младший брат Крис отправился на тренировку по плаванию несколько часов назад. Дом молчал: не слышалось даже тиканья часов. Открыв парадную дверь, я обернулась и взглянула на столик в прихожей, где лежали несколько пар перчаток и неоткрытые письма. За ним, на золотистом ковре гостиной, стояли дешевые диванчики и тумбочка со светильником, который никогда не включали, потому что он мгновенно сжигал лампочки. Все было так чудесно: эта тишина, этот спокойный порядок – что я подумала, как повезло мне вырасти в хорошем доме. А потом вышла наружу и закрыла дверь. Пусть я и опаздывала в школу, но торопиться не хотелось.

Обычно я выходила через гаражную дверь, но сегодня мне захотелось немного торжественности. Казалось, что этим утром я в последний раз смотрю невинными глазами на дом моего детства – не из-за того, что случилось потом, а из-за другой, маленькой, драмы, которая вот-вот должна была развернуться.

Сейчас я даже рада тишине и обыденности того дня. Дыхание замерзало в воздухе; заиндевелая трава хрустела под ногами, как будто каждую травинку обжарили до корочки. С водосточных желобов на крыше хрипло ругались сойки в блестящем черно-синем оперении, а прихваченные морозом листья японских кленов словно превратились в кусочки цветного стекла. Томительно прекрасная природа хранила свою красу всю дорогу с горы до школы. От этой красоты я слегка опьянела, и в голове что-то щекоталось. Помню, я удивлялась: неужели художники и поэты так живут всю жизнь, переполненные чувствами, которые щекочут изнутри, как павлиньи перья?

На школьную стоянку я приехала последней. И почему всегда так неловко оказываться последней – последней куда бы то ни было?

С четырьмя толстыми тетрадками и несколькими учебниками я вылезла из «шевролешки» и хлопнула дверью. Та не закрылась, как надо. Я налегла на нее бедром – не помогло; только книги вывалились из рук. Тем не менее я оставалась спокойной.

В школе уже шли уроки. В коридорах было так же тихо, как дома, и я подумала: «Что за день тишины!»

Перед тем как пойти в класс, я отправилась к своему шкафчику. Набирала на двери нужную комбинацию, когда сзади подкрался Джейсон и гаркнул в ухо:

– У!

– Джейсон, не пугай меня так! И почему ты не на занятиях?

– Увидел, как ты приехала, и решил встретить.

– Так прямо встал и вышел из класса?

– Проехали, мисс-формалисс. Скажи лучше, с чего это ты так странно говорила по телефону вчера вечером?

– Я странно говорила?..

– Боже, Шерил, не бери пример со своих пустоголовых подружек.

– Это все?

– Нет. Теперь ты моя жена, поэтому веди себя должным образом.

– Как это – должным образом?

– Послушай, Шерил, перед Богом мы теперь не два разных человека, понятно? Мы – одно целое. Так что, делая из меня дурака, ты и себя превращаешь в идиотку.

Джейсон прав. Мы действительно были женаты – уже почти полтора месяца, – хотя никто, кроме нас, об этом не знал.

Я опоздала в школу потому, что хотела остаться наедине с собой и провериться на беременность. Я не волновалась: в конце концов, я замужняя женщина, чего мне стыдиться? Вот только месячные запаздывали на три недели, а фактам надо смотреть в лицо.

Вместо нашей с братом ванной комнаты на первом этаже я поднялась наверх, в ванную для гостей. В ней было чуть больше от больницы, чуть меньше личного, и она, если честно, не способствовала угрызениям совести. Оливковая сантехника и настенная пленка с нарисованным на ней коричневым бамбуком почему-то заставляли почувствовать какую-то болотную сырость, с которой резко контрастировала коробочка теста на беременность – вся такая научная, белая в синюю полоску. Больше сказать, пожалуй, нечего. Разве что одно – пятнадцать минут спустя я официально была беременной и опаздывала на урок по математике.

– Господи Иисусе, Шерил…

– Не ругайся, Джейсон. Не поминай имени Господа всуе.

– Ребенок?

Я молчала.

– Ты уверена?

– Джейсон, я опаздываю на занятия. Неужели ты совсем не рад?

Джейсон зажмурился, словно что-то попало ему в глаза:

– Ну да, конечно, рад…

– Давай поговорим на перемене, – предложила я.

– На перемене не могу – мы с тренером готовим зал к игре. Сто лет как ему обещал. Лучше за обедом, в буфете.

Я поцеловала его в лоб, нежный, как рога ручного олененка, которого я как-то гладила в зоопарке.

– Ладно, там и увидимся, – согласилась я.

Он поцеловал меня в ответ, и я отправилась в класс.

Раньше я участвовала в издании ежегодного школьного альбома, так что цифры оттуда помню наизусть. Делбрукская школа находится в пяти минутах ходьбы от Трансканадской автомагистрали, на зеленом от водорослей северном побережье Ванкувера, и насчитывает тысячу сто шесть учеников. Она открылась весной 1962 года. И к 1988-му, моему выпускному году, из ее стен в «большой мир» вышло около тридцати четырех тысяч человек. Большинство из них в свое время были вполне милыми школьниками: косили лужайки, приглядывали за младшими братьями и сестрами, напивались по пятницам, а иногда разбивали машины или крушили стены домов, даже не зная зачем – чувствуя только, что иначе нельзя. Многие из них выросли в послевоенных блочных домах, которые к 1988 году на рынке недвижимости считались мертвым грузом. Хорошие участки. Прелестные деревья. Красивые виды.

Насколько мне известно, Джейсон и я были единственной супружеской парой в Делбрукской школе. Здесь рано не женились, хотя вряд ли по религиозным убеждениям. Помню, как-то на уроке английского в одиннадцатом классе я подсчитала, что из двадцати шести учеников пятеро сделали аборты, трое торговали наркотиками, две – откровенные шлюхи и один – малолетний преступник. Думаю, это и подвигло меня к обращению: я боялась унаследовать мораль современного мира. Была ли я выскочкой? Ханжой? И кто вообще дал мне право судить? Не скрою, я хотела того же, что и остальные. Но при этом желала получить все по правилам, то есть поступая по закону и по вере. А еще – и здесь, пожалуй, крылась моя ошибка – я хотела быть умнее других. Меня постоянно гложет мысль, будто я использовала окружающих, чтобы добиваться своего. Так же с религией. Перечеркнула ли я все хорошее, что во мне было?

Джейсон прав: я – мисс-формалисс.

Математика кишела иксами и игреками, двумя буковками, которые крутились вокруг, словно в кошмарном сне, и мучили меня своим постоянным стремлением быть равными друг другу. Им бы жениться и стать новой буквой, положив конец всем этим глупостям. А потом нарожать детей.

Уставившись в окно, я задумалась о будущем ребенке, время от времени переворачивая страницы под шелест чужих учебников. Перед глазами мелькали картинки тяжелых родов, кормления грудью и детских колясок: мои знания о материнстве ограничивались тем, что я когда-то почерпнула из журналов и газет. Я делала вид, что не замечаю отчаянных сигналов Лорен Хэнли, сжимающей в руке явно предназначенную мне записку. Лорен – одна из немногих моих согруппниц по «Живой молодежи»*, продолжавших разговаривать со мной после того, как стали трепаться, будто мы с Джейсоном спим друг с другом.

Наконец Кэрол Шрегер передала записку. В ней Лорен умоляла поговорить на перемене. И вот мы встретились у ее шкафчика. Лорен, понятное дело, предвкушала слезливое раскаяние, поэтому от моей безмятежности ей, похоже, стало не по себе.

– Все только и говорят о тебе, Шерил. Твоя репутация идет прахом. Ты просто обязана что-то сделать.

Наверняка сама Лорен и распускала слухи. Только какое мне, замужней женщине, до этого дело?

– Пусть говорят, – ответила я. – Достаточно того, что мои лучшие друзья сторонятся подобных сплетен. Не правда ли, Лорен?

Она покраснела.

– Все знают, что в эти выходные, пока родители Джейсона были в Оканогане, твоя машина стояла у его дома.

– Ну и?..

– Ну и вы двое могли там чем угодно заниматься! Не то чтобы так и было… Но представь, как это смотрится со стороны!

На самом деле мы с Джейсоном действительно занимались «чем угодно» все выходные напролет. Однако должна признать, что я с удовольствием наблюдала за переминавшейся с ноги на ногу Лорен, смущенной моим молчанием. В любом случае мне было не до разговоров. И я покинула Лорен, сказав, что иду в класс готовиться к предстоявшему выступлению о первых канадских трапперах.

В классе я села за парту, открыла голубую тетрадь и стала писать одни и те же слова: «Бог нигде», «Бог сейчас здесь», «Бог нигде», «Бог сейчас здесь»… Когда потом найдут эту тетрадку, пропитанную моей запекшейся кровью, поднимется большая шумиха. А чуть позже, когда тело будут предавать земле, эти слова фломастерами напишут по всей поверхности моего белого гроба. Хотя на самом деле в тот момент я всего лишь пыталась очистить голову и ни о чем не думать, надеясь остановить время.

Здесь – где бы ни было это здесь – царит абсолютное спокойствие. Я уже не принадлежу земному миру, но еще не попала в мир грядущий. Думаю, после бойни сюда должна была попасть не только я. Но где остальные, сказать не могу. И, что бы это ни значило, я больше не беременна. Правда, не понимаю – почему. Где мой ребенок? Что произошло с ним? Как он мог просто взять и исчезнуть?

Здесь тихо. Тихо, как в родительском доме; тихо, как в классе, где я писала в тетрадке. До меня доносятся лишь молитвы и проклятия: только у них есть сила долететь до этого мира. Я разбираю слова, однако не могу понять, кто их произносит. Очень хочется услышать Джейсона и моих родных. Только как отличить их слова от речей остальных?

Всемогущий Боже,

Смой кровь с душ этих юных созданий. Очисти их память от грехов человеческих. Прими их в сад Твой и сделай их детьми Твоими, сделай их невинными. Сотри из их памяти дела дня сегодняшнего.

Я никогда не состарюсь. Я рада, что сохранила способность поражаться обыденным вещам, хотя что-то подсказывает мне – это скоро бы прошло. Я любила мир: его красоту, необъятность и в то же время – крохотность; любила первые аккорды песни «Битлз» «Прекрасная Рита»; голубей, прижимавшихся друг к дружке на фонарях у входа в Стенли-парк; чернику и голубику в первую неделю июня; гору Грауз, запорошенную снегом до среднего подъемника к третьей неделе октября; горячие бутерброды, пропитанные расплавленным сыром; крики влюбленных ворон с электрических проводов в начале мая… Мир – восхитительное место, наполненное чарующими событиями, от которых комок встает в горле, будто смотришь на невесту, идущую к алтарю. Событий столь же значительных и исполненных любовью, как поднятая с ее лица вуаль, клятва в вечной верности и первый супружеский поцелуй.

Раздался звонок на обед, и коридоры заполнились знакомым шумом. Обычно я не ем в столовой: вместе с шестью подружками из «Живой молодежи» я вхожу в «группу общего обеда» и каждый день езжу в какое-нибудь кафе у подножия горы, где мы заказываем салат, жареную картошку и газированную воду. Там мы взяли за правило ежедневно признаваться в содеянных грехах. Свои я всегда выдумывала: то стащила пудру с прилавка, то листала найденный у брата порножурнал – в общем, ничего особо серьезного. На самом деле мне просто легче было сидеть с пятью сверстницами в кафе, чем с тремястами в столовой. В глубине души я чуралась общества. И если бы остальные знали, как скучно на наших обедах, то ни за что бы не прозвали нас задаваками. Поэтому я удивилась, когда, зайдя в буфет для встречи с Джейсоном, застала наш девичник за одним из центральных столов. Подойдя к подругам, я поинтересовалась: «Ну и что все это значит?»

Их лица казались такими… детскими. Неотягощенными. Младенческими. Интересно, а потеряла ли я то, что осталось у них, – вид недоспелого плода, еще слишком зеленого, чтобы его сорвали.

Первой опомнилась Джейми Киркленд.

– Отец вчера напился и врезался в фонарь на Мерин-драйв, а Ди давала машину бабушке, и теперь в ней воняет. Так что мы сегодня как все.

– И все, наверное, польщены вашим присутствием, – сказала я, сев за их стол. Девчонки бросали многозначительные взгляды, но я напустила на себя рассеянный вид и повернулась к прилавку. Наконец Лорен, как представительница всей группы, нарушила молчание:

– Шерил, я думаю, стоит вернуться к нашему незаконченному разговору.

– Серьезно?

– Да, серьезно.

Я тем временем пыталась выбрать между выставленными на прилавке желе и фруктовым коктейлем.

Ди перехватила эстафету.

– Шерил, по-моему, тебе стоит кое в чем нам признаться.

Пять пар глаз осуждающе сверлили меня.

– И в чем же? – невинно спросила я. Ну-ка, ну-ка, произнесите вслух мой проступок.

– В том, – с трудом сказала Лорен, – что ты и Джейсон… прелюбодействовали.

Я больше не могла сдерживать смех. От моего хихиканья праведность на их лицах начала таять, как снег на капоте автомобиля. И тут я услышала первый выстрел.

Мы сошлись с Джейсоном с первой встречи, когда на уроке биологии в десятом классе оказались (правда, не без некоторых интриг с моей стороны) за одной партой. (Моя семья недавно переехала из другого района.) Я понимала – для того, чтобы сильнее привязать к себе Джейсона, надо больше узнать о его мире. Мне нравилась его невинность, хотя сложно представить, что это привлекло девушку моего возраста. Кажется, девчонки обычно предпочитают бывалых парней, которые побольше их видели в жизни.

Очарованию Джейсона способствовала и его работа в «Живой молодежи». Позже оказалось, что это активное участие – всего лишь иллюзия, созданная братом Джейсона, Кентом, который, будучи на два года нас старше, практически возглавлял все западно-канадское отделение «Живой молодежи». Он чуть ли не силком затащил Джейсона в организацию, где тот всегда оставался в тени брата. Кент походил на Джейсона, только без задоринки. Поговори с ним – и никогда не подумаешь, что мир полон чудес и приключений. Послушай его – и взрослая жизнь покажется пресной, как сухарь. Вечно Кент что-топланировал, постоянно готовился сделать следующий шаг. А уж чем-чем, но планированием Джейсон точно не занимался. Я вот все думаю – не для того ли, чтобы плюнуть в лицо Кенту, устав от постоянно навязываемой общественной деятельности, Джейсон решил закрутить роман со мной?

Как бы то ни было, проповеди пастора Филдса о целомудрии могли лишь на время охладить кровь в чреслах Джейсона. Я же начала ходить на собрания «Живой молодежи» трижды в неделю, петь «Камбайю»*, приносить салаты и вставать в круг на молитву поначалу лишь для того, чтобы подцепить Джейсона за его мягкую розовую кожу.

И мне это удалось. Мы стали группой внутри группы, красивой, хоть и скучной для одноклассников парой. Каждый день Джейсон хотел от меня большего, чем просто поцелуй, и каждый день я сдерживала его пыл. Я знала: его религиозности хватит на то, чтобы беречь целомудрие.

Каково же было мое удивление, когда в погоне за Джейсоном я открыла для себя религию. Вот уж к чему я не готовилась – ничто в моем воспитании не предрасполагало к вере. Мои родители только делали вид, что верят. Они были малодушными, совершенно не боялись Бога и просто вкушали плоды материального мира. Бог как-то пропал для них по пути. Потеряны ли родители для него? Прокляты ли? Не знаю. Раньше я отмахнулась бы от любого, кто сказал бы такое. Но вот я здесь, в темной пустоте, жду перехода в новый мир, и отчего-то мне кажется: моей семье уготована другая дорога.

В семье не знали, как быть с моей верой. Не то чтобы я была трудным ребенком, которого вдруг потянуло к религии: мои самые тяжкие преступления не выходили за рамки пустячных детских шалостей – телефонных розыгрышей и мелких краж с магазинных прилавков.

С одной стороны, родители радовались за меня, словно говоря: «Ну, по крайней мере она не спит со всей баскетбольной командой». А с другой стороны, когда я начинала рассуждать о праведности и о дороге в рай, они становились сдержанными и немного грустными. Мой младший брат Крис пару раз сходил на наши встречи, но потом решил, что спорт лучше. По правде говоря, я даже рада была остаться наедине с верой.

Боже,

Я перестану в Тебя верить, если Ты не объяснишь мне смысл этого кровопролития. Я не вижу в нем никакой логики, никакого божественного замысла.

С моей нынешней отрешенностью мне просто рассказывать о случившейся бойне. Мир удаляется от меня, воспоминания больше не ранят.

Начнем с того, что никто не кричал. Это, пожалуй, самая странная часть происшедшего. Все думали, что хлопушки гремят в преддверии Хэллоуина: у нас в школе петарды начинают взрываться еще с сентября. Когда звуки выстрелов стали громче, мы повернулись к широким входным дверям в ожидании забавной шутки кого-нибудь из младших учеников. И тут, шатаясь, к нам входит десятиклассник. (Зовут Марк, фамилию не помню.) Кто-то нервно засмеялся. А потом Марк упал, как мешок со спортивным инвентарем, и его голова стукнулась об угол скамейки. Кто-то удивленно воскликнул, и в это время в столовую вошли трое одиннадцатиклассников, одетые как охотники, в зеленую камуфляжную форму с набитыми карманами, поверх которой висели ленты с патронами. Один из них тут же пальнул по флуоресцентным лампам. Поддерживающий кабель лопнул, и весь плафон рухнул на уставленный едой стол – стол, за которым собирались члены непопулярных кружков: фотографического и шахматного. Второй парень, в берете и черных очках, разрядил ружье в двоих ребят и девчонку из девятого класса, в изумлении застывших у торгового автомата. От выстрела бетонные стены столовой, выкрашенные под слоновую кость, покрылись кровавой росой. С десяток школьников кинулись к дверям, но вошедшие – всего лишь мальчишки с ружьями – повернулись и накрыли их шквалом огня: пулями, дробью, картечью, или что там еще заряжают…

Двоим удалось выскочить, и я слышала удаляющийся топот их ног. Нам же бежать было некуда, и мы забились под столы, словно попали на тренировку по гражданской обороне в далеких шестидесятых.

После одиннадцатого класса, когда я обрела веру и завоевала Джейсона, я устроилась на летнюю работу в киоске на Эмблсайдском пляже. Тем жарким сухим летом мне достались две классные напарницы – стройные нарядные девчонки, довольно зло пародировавшие покупателей. К тому же они не учились в Делбруке и не знали меня прежде – стыдно признаться, но это оказалось большим облегчением. В «Живой молодежи» волновались, что, надолго оставшись полуобнаженной под жарким солнцем в обществе чужаков, я отвернусь от религии – как будто вид ревущих детей или выуживание фруктового мороженого со дна холодильника были какими-то страшными мирскими соблазнами. Лорен, Ди и другие постоянно навещали нас, и я не помню ни одного вечера, когда у машины меня бы не встречал кто-нибудь из «Молодежи» и не приглашал бы на барбекю, на прогулку или на «духовные катания» в лодках по заливу.

К концу августа Джейсон сходил с ума от любви ко мне. Он работал разведчиком для горнодобывающей компании чуть севернее на побережье и приезжал повидаться по выходным. Наши разговоры в то время сводились примерно к следующему:

– Шерил, Бог не допустил бы, чтобы мы так этого хотели, если б не считал, что это правильно и хорошо.

– Джейсон, скажи честно, ты смог бы взглянуть в глаза пастору Филдсу, собственной матери или самому Богу и признаться в том, что прелюбодействовал с Шерил Энвей? Смог бы?

Конечно же, не смог. И единственным способом получить то, что Джейсон хотел, была женитьба. Как-то раз в спальне, положив руку мне на грудь, мой парень сказал, что можно ведь пожениться потом, после школы. Однако я, сняв его руку, твердо ответила: «Бог не дает моральных кредитов, Джейсон. Это не банк. У него нельзя занять сегодня и вернуть потом».

– Но, Шерил, мое терпение на исходе.

– Тогда проси у Бога еще. Бог не посылает человеку искушений, которые тот не может преодолеть.

Я тоже хотела Джейсона, только, как уже говорила, на своих условиях, которые – так уж случилось – совпадали с тем, что требует Бог. Уж не знаю, кто кого использовал: я ли Бога или он – меня, результат был один. В конце концов, нас судят по поступкам, а не по желаниям. По тому, какой мы делаем выбор.

На наших воскресных исповедях, будь то за пакетом жареной картошки в машине с подружками или на семинаре «Живой молодежи», посвященном построению Царства Божьего на земле, я ни разу не призналась, как много для меня значит Джейсон. При одной мысли о нем я пьянела, и на ум лезли всякие девичьи глупости: о пчелках, которые жить не могут без цветов; о желании раствориться в любви, как сахар в чашке горячего чая.

Тем временем наши сверстники спаривались, как хорьки. Они не знали никаких запретов. Ошибается тот, кто считает детей ангелочками. И в школе, пропитанной аурой случайного секса, будто запахом старых носков, я продолжала бороться со своими инстинктами, не переставая удивляться – почему Бог вселил в подростков такое отчаяние. Отчего в комиксах рисуют, как Арчи, Бетти и Вероника ходят на свидание в магазин, но не показывают, чем они потом занимаются в отцовском гараже Арчи, измазанные машинным маслом, слюной и спермой? А ведь одного не бывает без другого. Что это, двойной стандарт? Впрочем, хватит нравоучений.

Всемилостивый Боже,

Защити детей наших, пока… Огради их от… Прости, я не могу сейчас молиться.

Господи,

Я попросту не могу поверить в то, что произошло. Почему одни события нам кажутся настоящими, а другие – нет? Ты специально так сделал? Пожалуйста, помоги мне понять – что же это все-таки было?

Итак, как я и говорила, наступила тишина.

Помню, как успела взглянуть в окно на кусочек безоблачного неба. Помню, каким белоснежно-чистым был день.

Потом один из вошедших выстрелил в окно и перегородил выход. Я совершенно не разбираюсь в оружии и могу сказать только, что ружья у них были мощные, а во время перезарядки издавали какой-то механический звук, будто нечто расплющивали молотком.

Мы все рухнули под столы: бум-бум-бум.

«Не стреляйте в меня: я лежу, не шевелюсь. Смотрите! Смотрите, как тихо я лежу».

«Убейте кого-нибудь другого. Где-нибудь там. Меня?! Нет! Ни за что!»

Я могла бы вскочить, закричать, привлечь к себе внимание и спасти сотню жизней. Или вместе с соседками поднять наш стол и, прикрываясь им, броситься на убийц. Однако я съежилась, как испуганная овечка, и это единственный подлый поступок за всю мою жизнь. Моим грехом была трусость, и, выглядывая из-под стола, я наблюдала, как три пары светло-коричневых ботинок топают по полу столовой, играя с нами, словно с какими-то бактериями под микроскопом.

Я узнала всех троих: работа над школьным альбомом не прошла даром. Одного звали Митчелл ван Вотерс. Только недавно я видела его около стоянки в компании с двумя одноклассниками, которые сейчас тоже расхаживали по столовой с ружьями наперевес.

Джереми Кириакис и Дункан Бойль.

Митчелл, Джереми и Дункан шагали от стола к столу. Снять с них камуфляжную форму – и получатся парнишки из тех, что косят газоны или играют в баскетбол на соседнем дворе. Ничего в их внешности не обратило бы на себя внимания. Разве что Митчелл был худощав, а у Дункана из-под волос выглядывало бордовое родимое пятно. (Я знала об этом, так как видела их фотографии, раскладывая и наклеивая на страницы школьного альбома.)