Билет до конечной. Поезд в Собибор

«Наши нашли и захватили целый склад!» — я уже вижу, как подготовленные к смерти в газовой камере люди радуются, что у них есть свои защитники.

И эти свои сейчас реально их спасают от голода и холода. Пока не спасают от погони, но с таким большим припасом и шагать гораздо легче, и выживать тоже проще. Потому что все узники сильно ослабли за два дня в поезде без еды и воды, да и раньше досыта давно уже не ели. В таком состоянии они не смогут уйти никуда, как понимают внутри себя. Если не поедят сейчас и не будут знать, что следующие сутки тоже будут непременно сыты.

«А здесь есть все, чтобы почувствовать себя людьми!» — понимаю я радость двух тысяч недавних узников.

Ворота обоих пакгаузов раскатаны настежь, в утреннем свете сразу видно нутро. В нем мешки с мукой в человеческий рост, штабеля ящиков с тушёнкой, полки с буханками серого солдатского хлеба, бочки, кипы шинелей, связки сапог, перетянутые бечевой.

Люди входят туда медленно, как входят в церковь, первые вообще останавливаются на пороге, поэтому задним приходится осторожно их подталкивать. Женщина в хорошем пальто, та самая, с фотографией, берёт с полки буханку двумя руками и долго держит, не откусывая, у лица. Старик, который ночью раскачивался у полотна, сидит на мешке, ест тушёнку длинной щепкой и плачет молча, не мешая себе есть, слёзы просто идут отдельно от него.

Давки только нет и такое поразительно. Я готовился к давке, ведь голодная толпа у продовольствия страшнее боя, но у ворот уже стоит распорядитель, где-то найденный Печерским. Немолодой, в очках с треснувшим стеклом, из недавно освобождённых, с голосом негромким и непререкаемым, как у дежурного по вокзалу.

— Хлеб — по одной, консервы — на семью, тёплое — сначала детям и старикам, за сидорами очередь налево, не задерживаем! — повторяет он раз за разом.

На воротах пакгауза у него уже висит грифельная доска из канцелярии, на доске мелом — приход, расход, остаток.

Человек всего час, как на свободе, а уже завёл учёт трофейного имущества, зато очередь при виде подобной доски сама собой выравнивается. Потому что цифры на доске обещают, что хватит всем, а обещание, написанное мелом, отчего-то убедительнее крика.

Спрашиваю у Печерского, кто это такой. Тот пожимает плечами, сам вызвался, сказал, что до войны по снабжению работал, дело знакомое. Этот обязательно уйдёт с колонной, у Печерского в лесу подобный человек будет на вес золота.

Вот доску с мелом, отмечаю я, надо будет обязательно забрать, ведь хорошая и нужная вещь в хозяйстве, на ней удобно вести списки. Какие именно списки, я пока и сам не знаю. Но чую, что длинные и много.

У бочки с водой, пристроив на краю осколок зеркала, бреются мужчины. Стоит очередь из пяти человек, трофейные станки, обмылок по кругу. Сам я задерживаюсь на этой картине дольше, чем положено офицеру, ведь с каждым движением бритвы из-под серой лагерной коросты выступает лицо — человеческое, разное, своё. Люди возвращают себе лица, вот как подобное сейчас называется, очередь к осколку зеркала стоит молчаливая и серьёзная, как к причастию.

Рядом немолодая женщина в учительских круглых очках, устроившись на ящике с канцелярией, уже составляет списки. Фамилия, имя, кто кого ищет, из какого вагона, подходят по одному, диктуют, она переспрашивает и выводит буквы очень старательно, страшным почерком человека, у которого замёрзли руки. Списки эти пойдут с колонной и будут читаться вслух у вечерних костров ещё много недель. Людей из гетто раскидало по вагонам, не все ещё знают, что их живые находятся всего в двухстах шагах.

У связок с сапогами сидит на ящике ребёнок из пятого вагона. Я узнаю его сразу по глазам, хотя видел от него ночью один только глаз в дощатой щели. Мальчик лет восьми, перед ним на земле выставлены сапоги, четыре пары, все не по ноге, все огромные для него. Но он методично, серьёзно, как выполняет работу, примеряет их по очереди, встаёт, делает два шага, садится, снимает, берёт следующие.

Мимо проходит кудрявый парень, тот самый, что ночью не мог надеть чёрный китель, а теперь ходит в нём почти привычно. Присаживается на корточки, роется в связке, выуживает откуда-то из середины пару поменьше, солдатские, ношеные, молча ставит перед мальчиком. Тот надевает, встаёт, смотрит на кудрявого снизу, очень серьёзно, вместо «спасибо» топает подошвой о землю, тут же на месте проверяет. Кудрявый кивает, что годится. Оба заметно довольны, разговаривать им не о чем и незачем.

В канцелярии разворачивают медпункт, раненых с разъезда одиннадцать, тяжёлых четверо, врач находится тоже свой, из вагонов. Высокий, спокойный, с непроницаемым лицом, руки моет так, что сразу видна солидная операционная выучка. Реквизирует у меня весь аптечный пункт одной фразой:

— Всё, что есть, и еще кипяток.

Йод, бинты, шины из штакетника. Работает молча, с ранеными почти груб, но раненые под его руками успокаиваются быстрее, чем от любых ласковых слов. Такой врач нужен колонне больше, чем нам, ведь почти две тысячи человек уходят в леса на зиму. Отдаю ему весь аптечный склад и не жалею ни одной ампулы.

Сам я стою в стороне, у поленницы, вне яркого света.

Это не какая-то особая скромность. К воротам пакгауза я не могу подойти по той же причине, по какой ночью не мог стоять у костра, потому что моё лицо там лишнее. Люди у ворот оживают на глазах, едят, переобуваются, переодеваются, дети получают по куску рафинада и держат его в кулаке, не веря своему счастью. Но стоит кому-то из них поднять глаза и увидеть у поленницы мой чёрный силуэт с черепом на фуражке, как всё в них останавливается.

«Не могу их за такое винить, ведь их этому лицу учили лучше, чем меня — арифметике», — напоминаю я себе.

Поэтому, когда Печерский подходит ко мне сам через весь двор, у всех на виду, не спеша, я понимаю, что он делает раньше, чем он доходит. Он не поговорить о чем-то идёт, он идёт показать двум тысячам человек, что с этим силуэтом можно стоять рядом.

В руке у него банка тушёнки, вскрытая, с уже воткнутой солдатской ложкой, он сразу протягивает мне.

— Ешь. Ты сегодня заработал.

Беру без слов и ем. Стоим рядом у поленницы, два человека посреди чужой войны, едим американскую свиную тушёнку с немецкого склада. Сейчас я ловлю себя на том, что вкуснее из еды у меня в жизни было, такого даже не помню. Может даже не было. Восемьдесят шесть лет прожил, было время сравнить.

— Люди спрашивают про тебя, — говорит Печерский, глядя на ворота. — Я отвечаю, что ты наш человек в их форме. Больше не спрашивают, понимают, что не всё говорится вслух, — он какое-то время тоже ест молча, потом продолжает, не поворачивая головы:

— Один старик утром подошёл из четвёртого вагона. Просил передать тебе. Сказал так: я всю жизнь молился, чтобы бог послал ангела, а бог, видно, решил, что времена на дворе сейчас такие, что ангел не пройдёт по документам. И послал, что прошло, — Печерский скребёт ложкой по дну. — Я передаю дословно. От себя добавлять не буду, ты человек взрослый.

— Спасибо, что дословно, — отвечаю я.

— Не за что, — он поворачивается. — Но мне-то ты скажешь больше, пусть не сейчас, но когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — соглашаюсь я. — Если доживём, все расскажу, но сразу учти, ты просто не поверишь.

— Я в запертом вагоне ехал носить трупы и потом быстро умирать, а теперь завтракаю с немецкого склада, даже оружие есть при себе с патронами, — он забирает у меня пустую банку. — У меня теперь с «не поверю» сложные отношения.

Он уходит к воротам, а я остаюсь у поленницы и смотрю на часы Ниманна. Швейцарские, ворованные, идут отлично, только показывают они сейчас неприятное. Грот бежит с полуночи, даже если он плутал, даже если садился отдыхать, даже если ночной лес трижды водил его кругами, по любой арифметике он уже должен выходить к лагерю. Дальше события покатятся без моего участия — поражающий всех слушателей доклад, явное недоверие к его словам, проверка, звонок сюда. Вопрос только в том, кто успеет первым, его язык или мой провод. Я загадал себе, если телефон промолчит до полудня, значит, Грота в лесу прибрали волки. Тогда я, так и быть, поверю в справедливое мироустройство.

Телефон звонит в четверть двенадцатого.

Ожидание у телефона отдельное ремесло, я вспоминаю его быстро, как вспоминают плавание. Нельзя быстро поднимать трубку и сидеть у аппарата, потому что начальство у аппаратов не сидит. Нельзя отходить далеко — три гудка, не больше. Нельзя занять руки ничем важным, голос человека, оторванного от важного, звучит иначе, чем голос человека, оторванного от скуки, а мне нужна настоящая скука.

Поэтому я сижу за столом обер-фельдфебеля и второй час раскладываю его же пасьянс из его же засаленных карт, найденных в ящике между уставом и фотографией толстой женщины в шляпе. Пасьянс никак не сходится, правильный пасьянс и не должен сходиться, он должен просто занимать руки.

Звонок я беру на третьем гудке.

— Станция снабжения, унтерштурмфюрер Ниманн, — говорю голосом Ниманна, скучным и утренним.

Дежурный по как бы моему лагерю. Голос молодой, службистский, аккуратный, транспорт из Минска не прибыл, комендатура запрашивает, не проходил ли состав, на линии разъезда обрыв…

Он ещё выговаривает свои формулы, а я уже понимаю главное. То, ради чего стоило сидеть у этого телефона два часа — они еще не знают.

«Значит, Грот не дошёл».

Поэтому три моих слова «унтерштурмфюрер Ниманн слушает» ложатся в разговор, как ключ в замок, дежурный на том конце ощутимо вытягивается.

Дальше я развожу его на те же самые сорок минут, что вчера эшелон вёз меня к рампе, только по проводу.

— Тиф в транспорте — да, подтверждаю, наблюдал лично. Состав изолирован на разъезде, я руковожу карантином со станции снабжения, здесь есть связь и горячая вода. В лагерь состав не подавать до полной обработки или дежурный желает вошь в зоне первой? Санитарного офицера я запросил из Хелма. Никого не присылать, карантинная инструкция, параграф знаете сами какой. Не знаете? Тем более не присылать. Доложите в Люблин утренним рапортом, в письменном виде, копию — мне.

Дежурный записывает, слышно, как скрипит пером, очень старается, на каждый мой пункт отвечает своим «яволь» с всё большим облегчением. Ответственность за все сразу уезжает наверх, к заместителю коменданта Ниманну, любимое направление всякой ответственности на любой войне.

Под конец он даже позволяет себе рвение — не нужно ли герру унтерштурмфюреру выслать со склада роты охраны…

— Не нужно! — обрываю я. — Карантин!

Слово такое действует на него, как ведро воды на печку, поэтому он шипит и глохнет.

Он уже прощается, когда я слышу в трубке, далеко на заднем плане, хлопок двери и голос. Слов не разобрать, но интонацию я разбираю, я тридцать лет разбирал интонации из-под шороха плёнки. Сейчас кто-то вошёл в дежурку с улицы, теперь говорит загнанно и сбито, именно на каждом выдохе.

«Именно так говорит человек, который бежал и боялся всю ночь», — отчетливо понимаю я.

— Момент, герр унтерштурмфюрер, — говорит дежурный в трубку, слышно, как он прикрывает микрофон ладонью.

Ладонь у него неплотная. Сквозь неё, из восьми километров провода, до меня доходит одно слово, произнесённое голосом, который я последний раз слышал орущим «Alarm» под вагоном.

Это фамилия, уже моя, то есть — раньше его.

«Ниманн».

Потом ладонь убирается, дежурный говорит уже совсем другим голосом. Крайне вежливым, ровным, мёртвым голосом человека, которому только что стало очень страшно и который очень старается, чтобы такого страха не было слышно:

— Герр унтерштурмфюрер, прошу вас оставаться у аппарата. К вам выезжают.

— Разумеется, — говорю я тем же скучным утренним голосом Ниманна, потому что последняя реплика в таком разговоре важнее первой.

Её будут вспоминать, разбирать, докладывать по инстанции, в докладе должно стоять «говорил спокойно, тревоги не проявлял».

— Передайте, жду. Пусть захватят нашего фельдшера, у меня тут двое караульных с подозрением на сыпняк, надо бы глянуть.

И кладу трубку первым.

Это тоже ремесло, вот так класть трубку первым, спокойно, не дослушав чужого дыхания. У того, кто остался с гудками в руке, всегда чуть меньше уверенности, чем было до звонка. Грошовая фора на самом деле, но я тридцать лет собирал войну из грошовых фор.

«Пока, надо сказать, неплохо набегало».