Билет до конечной. Поезд в Собибор

«А вот этих — береги. Этих береги, Руднев. Понял?»

«Понял», — отвечаю, оба мы ещё не знаем, чего будет стоить подобное «береги».

Перед тем, как объявить состав, Печерский отзывает меня за штабель ящиков на два слова, и его слова я запомню.

— Ты понимаешь, что я сейчас делаю, — говорит он. Не спрашивает. — Я тебе не пятерых бойцов отдаю. Я тебе отдаю лучшее, что вышло из того вагона. Зорин один стоит роты. Мальчишка-лётчик — таких на фронте берегут больше самолётов. И я их отдаю человеку, у которого не знаю ни имени, ни звания, ни задачи.

Он смотрит мне в глаза спокойно и страшно:

— Так вот, чтоб между нами было ясно, я их тебе не отдаю. Я тебе их доверяю. Разницу объяснить?

— Не надо.

— Надо, — говорит он. — Отданное списывают. Доверенное — возвращают. Я приду за ними после войны, командир. За каждым. Живым или за именем, но обязательно приду. Веди их так, чтобы было, что вернуть.

Кляйн приходит шестым к пятерым, опоздав на собственное зачисление, потому что его все остальное время не было на складе. Я с рассвета держал его у переезда, именно в чёрной форме, наблюдателем. Он возвращается уже бегом, четко докладывает, зато доклад его стоит всей утренней идиллии:

— Дрезина на ветке, рельсы звучат. И за ней пыль по грунтовке — машина, может, две. Минут двадцать у нас, командир.

Докладывает он, между прочим, по-немецки, от бега сбившись не на родной, а на немецкий. Еще выговор у него такой, что мне на секунду делается не по себе. Проверяю тут же, не отходя, беглым огнём — звание, часть, куда следуете, почему унтер-офицер потный, где ваш зольдбух. Он не отвечает, он прямо огрызается мгновенно, в правильном тоне, с той точно отмеренной наглостью младшего чина, у которого бумаги в порядке и потому совесть чиста. Бегал по распоряжению герра унтерштурмфюрера, зольдбух предъявляется патрулю, а не каждому встречному. Если герру офицеру угодно — вот, пожалуйста, только руки я бы на его месте вытер.

Потом пауза, просто ждёт. Играет немца даже в паузе — подбородком, скукой в глазах, всем корпусом.

Рига, довоенная немецкая гимназия, пять лет в разведотделах армий разных стран. Единственный из пятерых, кому чёрная форма впору не только в плечах, а просто впору. Глядя, как легко она на нём сидит, я делаю в его карточке первую пометку не о навыках. Слишком легко сидит, придется присматривать.

— По местам, — говорю я. — Принимаем гостей.

Гостей мы принимаем по науке, наука эта довольно старая. Поэтому встречают не там, где удобно обороняться, а там, где гость уже расслабился.

Позиции занимаем за десять минут до расчётного времени, эти десять минут самый первый экзамен группы, о котором она не знает. Лежать в осеннем ельнике неподвижно — работа не для всякого, ведь холод идёт снизу, через час человек начинает неизбежно шевелиться, через полтора — кашлять. Мои лежат, как надо. Чиж рядом со мной дышит в воротник — уже научен, лётчиков учат беречь тепло. Дед устроился вообще по-хозяйски, подстелив невесть откуда взявшийся кусок войлока, тут же застыл, как умеют застывать только старые охотники и старые машинисты. Сеня у разобранного стыка последний раз проверяет своё хозяйство и затихает с лицом человека, у которого всё готово и который от этого почти несчастен. Зорин лежит через двух от меня, но я спиной чувствую — он смотрит не на дорогу. Смотрит на меня, проверяет, как я лежу.

«Ну-ну, капитан. Полежим, посмотрим друг на друга», — усмехаюсь я.

Дрезину слышно за две минуты до того, как становится видно. Дизель на этой ветке один, звук его Дед опознаёт раньше всех, показав на пальцах: она, родимая, идёт ходко.

Переезд перед складом дрезина проходит достаточно настороженно. Тут же сбрасывает ход, с неё смотрят в четыре бинокля, вахманы на платформе держат оружие наизготовку. Грот рассказал им достаточно, чтобы не верить ни тифу, ни тишине. Но за переездом до рампы триста метров чистого, скучного, простреливаемого… им кажется — простреливаемого ИМИ пространства. Вот на этих трёхстах метрах дрезина делает то, что делает всякий, кто миновал опасное место, выдыхает и прибавляет ход.

Стык, разобранный Дугиным за двадцать минут до того — «не подрыв, командир, зачем нам шум, мы люди культурные», — берёт её на скорости. Дрезина клюёт носом, сходит с полотна и ложится набок очень аккуратно, почти бережно ссыпая пассажиров под откос, где их уже ждут. Огонь мы открываем раньше, чем они понимают, что упали не по своей вине.

Зорина я на всю жизнь запоминаю по этой минуте. Он лежит от меня в трёх шагах, за шпалами, и стреляет так, как, наверное, ставил свои двойки, вообще без злости, без колебания и без права на пересдачу. Один выстрел — один результат, а глаза уже ведут следующего. Восемь лет человек учил детей чужому языку, зато стрелять его выучила война за два года.

«Плохой из такого выходит вывод о человечестве», — поэтому я его делать не буду.

Всё заканчивается в минуту с небольшим. Грузовик, идущий грунтовкой, слышит стрельбу, останавливается на опушке, и тут же пятится назад. Значит, старший в кабине оказывается человеком разумным, а мы разумных сегодня отпускаем. Пусть везёт в лагерь новость и страх, зато страх поедет быстрее грузовика.

Зато потом от перевёрнутой дрезины доносится голос, голос этот я узнаю раньше, чем вижу лицо.

Это все тот же Грот.

Живой, помятый, с рассечённой бровью, с вывернутой в падении рукой, но все же живой. Судьба, у которой странное чувство юмора, провезла его ночью, сильно плутая, восемь километров лесом, чтобы утром привезти обратно к нам, на той самой дрезине, которой он показывал дорогу. Проводником поехал, очень старательный человек, одну и ту же работу готов делать в обе стороны.

Он выбирается из-под опрокинутой платформы на четвереньках, поднимает голову и видит над собой не эсэсовскую облаву, а лица. Те самые лица, которые он двое суток вёз в запертых вагонах, которым не давал воды на остановках, по которым его пулемётчик бил через доски. Люди из его эшелона стоят вокруг него молча, кольцом, молчание это плотнее любого конвоя.

Надо отдать ему должное дважды за сутки, ведь соображает он быстро. Взгляд его пробегает по кольцу, находит меня, единственную родную форму, единственную соломинку, и он тут же начинает говорить. По-немецки, торопливо, глотая окончания — он выполнял приказ, он маленький человек, он знает расположение постов в лагере, графики смен, он полезен, он может, он готов…

— Мне — не надо! — говорю я по-русски, делаю шаг назад из кольца, оставляя наедине с трибуналом.

Это всё, что от меня требуется в ближайшие минуты, просто шаг назад. Суд не мной над ним поставлен и не мне его вести.

Зорин выходит в круг неторопливо, на ходу расстёгивая нагрудный карман, достаёт оттуда трофейный ежедневник в клеёнчатой обложке. Я вижу эту книжицу впервые и ещё не знаю, что мне предстоит видеть её до конца войны. Он раскрывает на заложенной странице, находит строку.

— Обершарфюрер Грот, — читает он ровно по-немецки, как читают ведомость. — Старший конвоя. Вагон номер девять, где я ехал. Восемнадцатого — не дал воды на станции, женщина умерла к вечеру. Девятнадцатого — стрелял по стенам за стук.

— Сегодня ночью привёл пулемёт в действие по запертому составу. Убил одиннадцать человек, — он поднимает глаза. — Я ничего не пропустил? Может, добавишь? У тебя одного тут право голоса на добавление.

Грот неотрывно смотрит на книжицу. На простую записную книжку с карандашной строкой, вот теперь, впервые за двое суток, я вижу на его лице настоящий страх. Не тот страх, что перед тифом, и не тот, что перед начальством. Немец до мозга костей уже понял, что попал не под расправу, попал под беспощадный учёт.

Никто не кричит. Никто не бьёт его ногами, хотя право на это выстрадано у каждого в кольце. Двое бывших пленных ставят его на колени у откоса так буднично, как ставят мешок картошки. Зорин, послюнив карандаш, проводит в книжице одну черту.

— Уплачено, — говорит он.

Выстрел получается короче слова.

Кольцо стоит ещё с полминуты, никто не уходит первым, словно у этой минуты есть свой регламент, который все знают без слов. Потом старшина с усами, тот, который из вагона, что осаживал молодого ладонью, надевает шапку, которую, оказывается, держал в руках, говорит негромко, ни к кому не обращаясь:

— Отмучили. Пошли, ребята, дела стоят.

И кольцо расходится молча, без разговоров, по лицам не скажешь, что людям стало легче. Ведь по таким счетам легче не становится, но походка у них заметно меняется, так ходят люди, у которых за спиной стало на один долг меньше.

Они судили и молча вынесли приговор, сказанного оказалось достаточно для смертной казни.

Зорин убирает книжицу в карман, застёгивает клапан, разглаживает его ладонью и проходит мимо меня, не взглянув. Суд занял меньше времени, чем перекличка грехов. Приговор был короче суда. Больше об обершарфюрере Гроте в этой книге не будет ни слова. И подобное, если вдуматься, худшее, что можно сделать с человеком, который так старался быть замеченным начальством.

Среди убитых с дрезины валяется обершарфюрер из лагерной комендатуры. В полевой сумке у него то, ради чего стоило разбирать стык — копия утренней телеграммы из Собибора в Люблин. Читаю её стоя, у откоса, читаю дважды.

Транспорт номер такой-то захвачен неустановленной группой. Заместитель коменданта унтерштурмфюрер Ниманн предположительно убит либо действует под принуждением, либо, даже подчёркнуто, кем-то заменён. Запрошены розыскные мероприятия и следователь управления имперской безопасности.

«Вот так, получается ни дня не проработал спокойно, чтобы меня не заподозрили в том, что я это не он», — неприятно удивляюсь сам.

«Заменён» — это гротовский утренний доклад, его личное впечатление и слово. Слово, надо признать, очень точное, недооценил я покойного обершарфюрера. У страха глаза не только велики, но иногда и зорки. Доклад свой он сделать успел, телеграмма ушла в Люблин раньше, чем дрезина вышла к нам. Значит, уже сегодня там ляжет на чей-то стол бумага про эшелон, который внезапно исчез, и про эсэсовца, заместителя коменданта Собибора, который как-то очень не тот оказался, каким был раньше

«Стол этот пока безымянный, обязательно познакомимся с его хозяином», — надеюсь я.

Прощаемся у опушки, очень коротко, потому что длинно нельзя. Ведь склад уже горит, Дугин поджёг с четырёх углов и смотрит на дело рук своих с лицом художника на вернисаже. За спиной у Печерского строятся последние группы уходящих в неизвестность.

В одной из групп, во втором ряду, стоит мальчик из пятого вагона в своих ношеных солдатских сапогах, с сидором через плечо, взрослый, как все здешние дети. Он находит меня глазами через весь двор, ведь такое несложно, чёрная форма ищется взглядом сама. Несколько секунд смотрит, серьёзно, без страха уже и без благодарности, а так, как смотрят, когда хотят запомнить. Потом поднимает руку, не машет, просто поднимает, ладонью ко мне, и я поднимаю свою в ответ.

Колонна трогается, он уходит в лес спиной вперёд, не отводя глаз, пока его не разворачивает за плечо женщина, которой его выдали как своего.

«Запоминай, брат. И я тебя запомню. Мы теперь друг у друга вместо фотокарточки.»

— Канал связи, — говорит Печерский. — Через две недели мои люди будут у озёр, отряд Батьки Стася про нас будет предупреждён. Слово для связного я тебе сказал, второе слово — ты мне. Живой останешься — найдёшь.

— Найду, — и, помолчав, добавляю: — Двести километров лесами. Две тысячи человек, треть — не ходоки. Зима через месяц. Ты понимаешь, что берёшь на себя?

— Понимаю, что оставляю, если не возьму. Они пока ничего такого не ждут, — отвечает он, на этом военный совет по данному вопросу закрыт навсегда.

Он смотрит мимо меня на пятерых у эшелона, на чёрную форму, в которую они уже одеты. Сейчас я вижу, как ему физически трудно оставлять этих пятерых мне. Не потому, что не доверяет теперь, после ночи и склада, а потому, что командир так устроен. Своих всегда отдавать больно, даже в хорошие руки, а мои руки хорошими назвать у него пока не поворачивается язык.

— Сбереги их, — говорит он наконец-то же самое слово, которое утром сказал мне второй человек внутри. — Они мне живыми нравятся.

— Александр Аронович, — отвечаю я, — я тебе больше скажу, мне тоже живыми нравятся.

Он усмехается второй раз за сутки, уже прогресс, идёт прощаться с пятёркой. Прощание это стоит посмотреть, каждому он говорит своё, вполголоса, я слышу только обрывки.

Чижу — что-то, от чего мальчишка вспыхивает и становится на пять лет старше. Деду — про машину, Дед степенно кивает, как кивают равному. Сене — короткое, после чего оба усмехаются одинаково криво. Кляйну он не говорит ничего — просто держит руку дольше положенного и смотрит. И Кляйн, великий артист, впервые на моей памяти не знает, что играть, потому стоит просто человеком. Зорину — последнему и дольше всех, зато последнюю фразу я слышу целиком, потому что Печерский произносит её, уже отвернувшись, через плечо:

— Книгу свою веди честно, капитан. По обе стороны веди.

И тут же уходит в лес, больше не оборачиваясь, во главе своей двухтысячной армии стариков, женщин и детей. Смотрю ему вслед и думаю, истории было угодно, чтобы этот человек три недели готовил восстание в аду. Я украл у истории эти три недели, значит, теперь я должен ей адом больше.

— Командир? — Савельев уже висит на подножке, сирота-паровоз под ним дышит и держит пар. — Ехать бы пора. Горим красиво, сейчас на огонёк вся округа соберётся.

Тут же едем, полотно за хвостом эшелона Дугин рвёт уже по-настоящему, с шумом — «а вот теперь можно, теперь для дела». Рельсы встают дыбом за нашей спиной, отрезая ветку на Собибор. Шесть человек, один паровоз, три вагона, сорок километров до узловой станции, где нас впервые спросят, кто мы такие.

Ответа на данный вопрос у нас пока нет. Зато есть сорок километров, чтобы его придумать.

Первый час едем молча, не потому, что нечего сказать, а потому, что за сутки в каждом накопилось столько, что начни говорить, не остановишься. Только останавливаться придётся неизбежно, впереди узловая.

Я сижу в служебном купе над трофейными бумагами и слушаю поезд. У поезда, оказывается, есть вечерний быт, быт этот завёлся сам, без приказа, за один-единственный перегон. Где-то в паровозе Дед вполголоса объясняет Чижу устройство инжектора, и Чиж, лётчик, слушает про паровозные потроха с уважением человека, для которого любой механизм — родня. Сеня перебирает и раскладывает по ветоши трофейный инструмент, по звяканью слышно, что раскладывает не в первый и не в последний раз, такое у него вместо чёток. Кляйн отглаживает на весу чей-то китель и негромко, пока только для себя, проговаривает немецкие фразы с разными интонациями, примеряя завтрашние роли, как примеряют шляпы. Зорин сидит напротив меня, долго пишет в книжку, целую страницу, не меньше. Потом закрывает её, перетягивает резинкой и произносит первую за час фразу:

— Странное дело, командир. Четырнадцать часов назад я ехал в запертом вагоне и знал про свою жизнь всё наперед. Теперь еду в командирском купе, но не знаю ничего, — он устраивается к стенке, надвигает пилотку на глаза и договаривает уже из-под неё: — И вот, что характерно, так значительно лучше.

Через минуту он спит солдатским мгновенным сном, который именно про запас. А я сижу над бумагами до самой узловой и коплю грошовые форы, маршруты, номера, фамилии, порядки. Завтра нам рожать легенду, послезавтра — уже жить в ней.

Ничего, товарищи. Прожили же я — восемьдесят шесть лет, а Ниманн — тридцать. Средняя продолжительность выходит вполне подходящая.