Четверо из Ковчега. Стихи и проза: Выпуск 3

Редактор-составитель Анатолий Корниенко

© Алексей Олексюк, 2026

© Татьяна Ковальская, 2026

© Людмила Ковтун, 2026

© Сергей Балаклейский, 2026

ISBN 978-5-0069-6984-1 (т. 3)

ISBN 978-5-0067-0835-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От составителя

Алексей Олексюк

ТЕ [KST] ИЛЬ…

Песнь первая

У Алкиноя

На каком островке несгибаемой временем суши

ты живёшь, Одиссей, одиночества схиму приняв.

Чёрствый воздух, сближая чужбиной сутулые души,

отделяет тебя от живущих, к грядущим маня.

Ни семьи, ни палат, ни почившего в бозе Гомера,

только моря вокруг синевато-зелёная хлябь,

вдаль другие ведут навострённые ветром триеры,

пьянство и пансион – вот почётный для имени кляп.

Жизнь, как строчку, сложить не случилось с излёта и вчерне, шум воды надоел – местных анакреонов стихи,

и сыта чернь в тавернах рассказом твоих приключений,

где за пафосом слов слышишь очередное хи-хи.

Владимир Растёгин

«Запрещённый Одиссей»

Дождь хлынул сразу со всех сторон. Даже от земли, снизу. От него не было укрытия. Запутавшийся в квадратах жилых кварталов, остервенелый ветер рвал дождевые струи, как туго натянутые струны – дзын-н-нь – и швырял мелкие обрывки в лицо, в спину, под ноги, за шиворот…

Не выдержав напряжения, лопнула чёрная лакированная крышка рояля и с оглушительным грохотом рухнула на обезличенные крыши домов – в водяном мареве их черты расплывались и плавно сливались с фоном из дождевых туч. Ещё раз грохнуло над головой – да так, что Пан слегка пригнулся, словно под обстрелом. Шедший на три шага впереди Агамемнон, обернувшись, крикнул сквозь гром и ветер: «К Алкиною завернём! Переждём!»

Беспечный Пан, хитроумный Улисс, бесхитростный Ахилл и неизменный участник литературного процесса Менелай слепо следовали за вождём, отчётливо сознавая, что искать укрытие уже смысла нет… А попятам за ними – под уклон, к Тоболу – уже бежала мутная волна, покрывая разом мостовую и тротуар, слизывая мусор и грязь, которые кофейной пеной тут же вскипали на гребне той же волны. Туфли промокли мгновенно. Вода, конечно, была тёплой, но ознобец пробежал по спине Пана, заставив его ещё больше сжаться.

Наконец Агамемнон свернул в распахнутые настежь ворота. В Кустанае сохранилось немало краснокирпичных и серобревенчатых особняков дореволюционной постройки. Немало появилось и современных особняков из бэушного кирпича или железобетона, прикрытых алюкобондом. Но дом, в коем обитал Алкиной, относился к промежуточному этапу в краткой истории кустанайского зодчества и являл собой яркий образец жилища барачного типа.

Из будки во дворе на пришельцев закашляла старая псина с гривой немейского льва и взглядом дожившего до пенсии Геракла.

Поднявшись на крыльцо (не высокое, в три ступеньки) Агамемнон постучал (не громко, три раза), потом толкнул дверь, которая отошла внутрь с болезненным древесным скрипом. Из сеней повеяло кислым духом не стираных тряпок и одиночества. Но тут же его перебил другой запах – гораздо более сильный: терпкий, ершистый, бодрый… Сизый туман висел в комнате, куда прошли путешественники, прошли, предварительно сняв мокрую обувь и отряхнув волглые кудри (у кого оные имелись, ибо Ахилл предпочитал в парикмахерском искусстве минимализм). Ввалившись всей гурьбой в тесную комнатёнку, служившую одновременно и спальней (о чём свидетельствовала кровать в правом углу), и столовой (на что указывал обеденный стол в углу левом), и рабочим кабинетом (о чём легко было догадаться по наличию компьютера-принтера-сканера у окна и по стеллажам, занимавшим всю дальнюю стену – от пола до потолка), Пан, Ахилл, Улисс и Менелай, ведомые Агамемноном, застали хозяина сидящим на смятой постели в одних трусах (впрочем, нет – ещё в одном носке и с неизменной трубкой в зубах). Картина, достойная кисти Рубенса.

«Он так и спал – с курящейся трубкой во рту?» – подумал Пан, припомнив, что Алкиноя за глаза именовали Братом Никотином в противоположность (или в пару) Агамемнону, который был известен (в узких кругах) как Брат Этил.

Братья поздоровались.

«Ничего общего», – отметил про себя Пан. – «Алкиной брадат, добродушен, бурчлив, небрежен, пропах табаком. Агамемнон же – чисто выбрит, подтянут, велиречив, раздражителен, пропитан алкоголем».

Брат Никотин стащил с обеденного стола пепельницу, вытряхнул пепел из трубки и тут же принялся набивать её заново.

– Присаживайтесь, – широким жестом он указал на расшатанную табуретку с принтером на ней и жёсткий стул у компьютера. В итоге разместились так: Менелай на стуле, Улисс и Ахилл вдвоём на табурете, Агамемнон на кровати рядом с Алкиноем, а Пан, по старой школярской привычке, – на подоконнике, сдвинув вбок полузасохший алоэ и смахнув ладонью пыль (или пепел?). Всё в комнате казалось ветхим, чуть скособоченным и… симпатичным. Дождь шумел у Пана за спиной, тыкался мягким носом в заскорузлое стекло, дышал в открытую форточку влажным озонированным воздухом, который хоть немного разбавлял махровый, щекочущий ноздри запах табака-самосада.

Брат Никотин, дымя, попыхивая, покряхтывая, достал из груды тряпья махровое полотенце – дал гостям обтереться, потом прошёл к столу – поставил кипятиться электрический чайник.

Беседа текла сама собой, перетекала с темы на тему.

Брат Этил рассказывал, как они пошли провожать до остановки Навсикаю, долго ждали «восьмёрку», на обратном пути решили зайти к Эвмею, но попали под дождь и вынуждены были укрыться у Алкиноя.

– Хорошо, что традиция обязательных попоек после каждого заседания отходит в прошлое, – заметил Брат Никотин, разливая кипяток по чумазым чашкам и забрасывая в каждую чашку по пакетику чая. Заварка клубилась на дне, как густая, тяжёлая краска. – Мы даже литобъединение имени Омира переименовали в литр-объединение имени Кагора…

– Молодёжь сейчас другая, им этот допинг не нужен, – заметил Брат Этил.

Молодёжь с шаткого табурета тут же пояснила, что «новое поколение выбирает сахаромицесы», а некоторые, особо продвинутые представители (их взгляды пали на Пана) и вовсе перешли на галлюциногены высшего порядка, ибо ни разу небыли замечены в состоянии опьянения. Сам Пан ничего пояснять не стал, он молча созерцал закопчённые стены, закопчённый, пыльный компьютер, грязную, прожжённую искрами постель. Чашка крепкого чая дымилась у него в руках, приятно обжигая ладони.

– И хорошо, что не замечен, – махнул рукой Алкиной, вновь усаживаясь на кровать. – Сколько талантливых ребят эта привычка сгубила… Помнишь Демидока?

– Затобольского?

– Ну да. Гениальный был поэт и виртуозный каменщик. Мог безо всякого уровня или отвеса выложить стену любой конфигурации и любой кладкой – хоть ложковой, хоть тычковой, хоть крестовой перевязкой… И так же играючи мог сочинить стих на любую тему любым размером – хоть ямбом, хоть хореем, хоть гекзаметром… Врождённое чувство ритма. Сгорел в двадцать восемь лет. Ничего не осталось – ни строчки. Всё сжёг во дворе собственного дома. Он периодически устраивал своеобразный «костёр тщеславия».

Алкиной вздохнул и продолжил:

– А, может, так и нужно: сжигать время от времени всё написанное к чёртовой матери? Как думаете? Ведь слово-то было прошёптано. А как оно отзовётся – уже не наше дело. Игра случая. Что мы знаем сейчас об античной литературе? Только то, что дошло до наших дней через пожары, потопы, войны, религиозные распри, описки переписчиков, костры инквизиции, революции, контрреволюции и тысячи других случайностей, которые невозможно предусмотреть. Мы не знаем потерянного на этом пути. И потому не сожалеем. А вдруг были десятки поэтов, равных Гомеру и Овидию, но менее везучих?

– Что было, то было, – махнул рукой Брат Этил, слегка расплескав чай. – Нужно о будущем думать. Среда нужна. Почва для общения. Тогда и молодёжь к нам потянется. Издавать нужно молодых. Знаешь, как они сейчас пишут? Какие у них образы! Мы в их возрасте так не писали. Над нами довлели. А над ними – чистое небо, бесконечность. Мы слыхом не слыхивали тех имён, которые они в Интернете находят. Это ещё вопрос: кто у кого учиться должен…

Алкиной согласно кивал, потрясая седовласой львиной гривой:

– Ты прав. Как я могу учить кого-то? Если человек так видит, почему я должен его переубеждать? Если он видит эту лампу сиреневой, – Брат Никотин ткнул пальцем в горевшую желтоватым жиденьким светом лампу накаливания под самым потолком, – почему я должен навязывать ему своё видение? А тем более поучать: «Так не пиши, пиши вот так». Это его образ, рождённый его внутренним миром, его опытом, его настроением, особенностями его организма, в конце концов, – вдруг он дальтоник… Всё это очень индивидуально. Я могу оценивать и критиковать только то, насколько сумел или не сумел автор донести своё видение до меня – читателя. Даже если мне такое видение не близко, оно имеет право на существование. Правда художественного образа не в том, соответствует ли он объективной реальности. Пусть объективной реальностью занимается наука. У неё неплохо получается. Произведение правдиво, когда оно правдиво отражает внутренний мир автора.

Пан призадумался. Речь Алкиноя казалась убедительной, но какой-то градус неточности в ней присутствовал. В горле першило от дыма. Хотелось прокашляться. Или возразить.

Он подумал: «Всё это хорошо. Но как словом передать ощущения? Скажем – запахи, звуки, вкус, прикосновение? Или чувства – любовь, отчаяние, воодушевление? Искусство слова, всё-таки, это искусство мысли».

И тут же сам себе ответил: «Ой ли? Ты прекрасно знаешь способ и постоянно им пользуешься. Скажи „лимон“ – и во рту станет кисло. А если сказать так: „Тонко нарезанные дольки лимона с выступившими на них бисеринками холодного сока источали запах лёгкой грусти“? Ощущения станут гораздо ярче. Почему? Потому что я добавил красок! Я не просто назвал предмет, я его описал, добавил своё виденье, создал художественный образ».

– Получается, что нет единого критерия истины? В искусстве, во всяком случае, – когда Улисс говорил взволнованно (а сейчас он говорил взволнованно), движения его становились по-детски (почти по-младенчески) резки и спонтанны, в них пропадала логика, но зато проступало чувство неловкости, подкупающее простодушие юного «Вертера», с лёгкостью мешающего Фому Аквинского с Нильсом Бором в коктейль похлеще вермута с пивом.

– «Ты сказал», – возразил брадатый философ, меланхолически попыхивая трубкой.

– Это вытекает из вашего утверждения, что у каждого своё «виденье» и каждый волен «видеть» так, как ему заблагорассудится. Художник может сказать: «Я так вижу!» И его не опровергнешь… Получается, что нельзя утверждать однозначно, что такая-то книга (картина, песня) плохая или хорошая. Всё это не более, чем наши субъективные суждения. Что одному хорошо, то другому – Казимир Малевич…

Брат Никотин закашлялся булькающим бутылочным смехом. Прокашлявшись, пояснил:

– Да, каждый волен видеть по-своему. Но каждый может увидеть глазами другого. Все мы люди, все представители одного биологического вида. Органы восприятия у всех схожи. Да и мышление работает по одним логическим схемам. Мы гораздо ближе друг к другу, чем кажется… В конце концов у нас есть воображение, позволяющее выйти за границы личного опыта, представить то, чего мы сами не видели, не ощущали, не переживали… Мастерство художника состоит в том, чтобы передать другому человеку свои мысли и чувства, своё уникальное видение так, чтобы этот другой, совершенно не знакомый человек пережил приблизительно то же самое. Чтобы это стало частью его личного опыта.

Комната плыла в слоистых облаках никотина, слегка покачиваясь, как гондола аэростата. Пан опять раздвоился, одна его половина вопрошала другую: «Хорошо, пусть другие чувствуют то же что я. Но чувствуют ли они так же, как я? Ведь у меня у самого бывают периоды более острого восприятия и периоды какого-то „отупения“…»

– Тут упомянули Малевича, – Ахилл, как всегда был сдержан и полон внутреннего благородства. – Объясните мне, грешному: какой образ заключается в его «Чёрном квадрате»? Я, лично, вижу только геометрическую фигуру. Любой дурак может нарисовать такую же…

– Ну, при желании любой дурак может и «Джоконду» скопировать. Есть сотни, если не тысячи, великолепных копиистов. Вся беда в том, что их «творения»…

– Всего лишь копии, – сострил Агамемнон.

– Именно! – неожиданно поддержал его мысль брат Никотин. – Именно так. Они не самостоятельны, механически повторяют чужие образы. Да, мы знаем некоторые произведения только по копиям, потому что оригиналы не сохранились. Например, римские копии греческих статуй. Но мы ценим их лишь в той мере, в какой ощущаем дыхание первоисточника. И подписываем в музее именами подлинных авторов, а не копиистов.

– Но как быть, всё-таки, с «Чёрным квадратом»? В чём его оригинальность?

– Дело в том, что существуют произведения искусства и явления культуры. «Чёрный квадрат» Малевича, на мой взгляд, относится ко второй категории.

Улисс возразил:

– А мне кажется, что это предел абстрактной живописи. В этом секрет его популярности.

– Завязывайте с философией, – предложил Агамемнон. – Лучше почитайте что-нибудь новенькое, пока есть время.

– Помните, вы рассказывали свой сон? – возник голос Улисса, обращённый к Алкиною. – Про взгляд.

– Да, это было в шестьдесят восьмом году в Свердловске, – подтвердил Алкиной. – Когда я учился на первом курсе Горного института.

– Мы с Паном из вашего сна сделали фантастический рассказ, – Улисс повернулся к окну, к тому, кто восседал на подоконнике рядом с полузасохшим алоэ. – У тебя с собой?

До Пана не сразу дошло, чего от него хочет товарищ. Но сообразив, он порылся в мокрой сумке и извлёк из неё пластиковый файл с листами, испещрёнными мелким, как мелькание дождевых капель, почерком. Вода слегка подмочила края бумаги, отдельные слова расплылись, но Пан хорошо помнил текст. Он стал читать: сначала скованно, сухо, но постепенно увлекаясь и «изображая» персонажей с помощью интонации, жестов, мимики. Разбухшие бумажные волокна пахли волглой древесиной. Этот запах странным образом волновал чтеца, заставляя пристальнее вчувствоваться в каждую деталь, которая от повышенного внимания тоже разбухала и источала сыроватую дрожь.

Взгляд