Скрытые луной (1 часть)

Ноутбук покоился на столе. Он был выключен, а его крышка обклеена сотней стикеров. Сам ноутбук был старым, по количеству пыли на нём и отходящему покрытию было видно, что он давно хотел уйти на покой. Но почему-то Джокер его ещё хранил. Рядом со столом была замечена сумка с ещё одним ноутбуком и новым монитором. Два пистолета, пара ножей лежали на тумбе недалеко от окна. И фотографии. Очень много фотографий, которые стояли между папок в рамках или украшали стену. Саша подошёл ближе. На одной был маленький Ян, лет десяти. Рядом стоял Ворон. Судя по внешнему виду — первое сентября. На другой — какие-то незнакомые люди. На третьей…

И вот он замер. На фотографии была его мама. Совсем молодая. Не такая, какой он помнил её последние годы. Без вечной усталости в глазах. Без морщинок возле губ. Без привычного выражения человека, который работает на двух работах и постоянно переживает за сына. Здесь она выглядела почти сердитой. Словно фотограф отвлёк её от чего-то важного. На старом диване лежал незнакомый парень лет двадцати трёх. Высокий, худощавый, с длинными конечностями. Его фигура напоминала скорее фехтовальщика или танцора, чем воина: ни капли лишнего веса, плавные линии. В этом лице улавливалось родство с Джокером: правильные аристократические черты, высокий лоб, тонкий нос и выразительные скулы. Его внешность казалась почти нереально гармоничной, словно художник слишком долго выверял каждую линию. В улыбке было что-то одновременно располагающее и настораживающее, наверное, то безумие, что горело в этих изумрудных глазах. Его густые, чёрные, вьющиеся локоны лежали вокруг головы облачком.

Лежал он на диване в одних штанах, а сверху, на его груди, лежал маленький Саша. Малыш тянулся к разбитым губам мужчины, словно желая содрать с них кровавую корочку. Нет, это был не папа, не Серёжа. Но… кто тогда? Неужели тот самый Хуа Чен? Он никогда не видел этот снимок. Словно кто-то специально спрятал его от него. Это был точно сам Саша, маленький, но он. Те же глаза, тот же нос, та же родинка на шее.

Саша медленно сел в кресло. В комнате стало тяжело дышать. Значит… они не врали. Никто не врал. Он действительно брат Яну? Настоящий. Не приёмный. Не подставной. Настоящий. И почему-то от этого стало безумно жутко. Ему врали, его бросили. Было тошно и противно. Повесить фотографию с ним здесь, у себя перед глазами, но ни разу за столько лет не объявиться. Воздуха вдруг стало мало. Очень мало. Будто кто-то перекрыл кислород. Он снова посмотрел на снимок. Потом ещё раз. Потом ещё. Надеясь найти ошибку. Что угодно. Но ошибки не было. Они говорили правду. Все. Ян говорил правду. Хотелось уйти, убежать, вернуться домой. Куда-нибудь подальше отсюда. Из глубин души, из сердца вырвался крик. Значит, всё, что говорили, — это правда. И родители ему врали, не говорили, подвергли себя опасности сами? О нём никто не подумал. Все думали только о себе. У этого малыша на фотографии всё было хорошо. Он там окружён любящими его людьми, в заботе и тепле. А Саша — нет.

Родители врали.

Мысль била по сознанию и душе железным молотом. Он даже не заметил, как пальцы сжали рамку. До боли и побелевших костяшек.

— Почему… — шёпот получился сиплым. — Почему вы мне ничего не сказали?..

Ответа не было. Как и весь сегодняшний день. Никто не отвечал. Мёртвые вообще редко отвечают. И от этого становилось только хуже.

Он снова посмотрел на мужчину, проведя большим пальцем по его щеке. Хуа Чен… Наверное. Наверное, тот самый настоящий отец. Настоящий настолько, что даже страшно. И именно это причиняло боль. Не то, что он существует. А то, что существовал всегда. Все эти годы он где-то жил, дышал, ел, спал и смеялся. А Саша даже имени его не знал. Отец жил все эти годы в роскоши, жил свою лучшую жизнь, но ни разу не навестил Сашу, когда тот уже мог его запомнить. В груди поднималась злоба. Горькая и тяжёлая, отчего управлять ею не получалось. На родителей, причём всех сразу: от приёмных до настоящих. На Яна, на Ворона и даже Васю. На весь мир сразу. Все знали. Кроме него. Он оказался последним человеком, которому рассказали о его собственной жизни.

Смешно. Хотелось засмеяться. Или разбить что-нибудь. Или закричать. Или сделать всё сразу. Вместо этого он просто сидел и смотрел на чёртову фотографию. На своё прошлое. На доказательство того, что вся его жизнь была построена на тайне. На мгновение так захотелось, чтобы Джокер оказался маньяком. Самым настоящим. Чтобы всё оказалось ложью. Чтобы можно было продолжать ненавидеть. Чтобы не пришлось принимать правду. Но фотография лежала перед ним. Настоящая, безжалостная. И молчала, как любой хороший свидетель.

Саша толком не понял, как ушёл из дома в этот раз. Запомнил, как нашёл карту-ключ на столе Яна и с её помощью открыл ворота. Остальное размазалось в воспоминаниях. Будто он снова действовал на автомате. Как тогда. После убийства.

Шёл долго. С рюкзаком, толстовкой, телефоном и остатками гордости. Хотя потом не смог бы сказать ни одной улицы. Автобусная остановка оказалась пустой. План был прост: доехать до дома. Хотя дома больше не существовало. Он дошёл до автобусной остановки, сел на лавку и достал телефон. Вновь на автомате набрал маму. Номер больше не обслуживался. Механический голос сообщил об этом совершенно равнодушно, холодно. Будто речь шла не о человеке. Не о маме и не о чьей-то важной жизни. Просто о номере.

Саша не сбросил вызов. Так и сидел. С телефоном возле уха. Словно если подождать ещё немного, она всё-таки ответит. Он сидел ещё минут десять. Затем отнял его от лица, кинув в карман разрядившийся телефон. Потом посидел ещё двадцать минут. Посмотрел перед собой и вдруг понял простую вещь.

Домой он не едет. Идти некуда. Родителей нет. Дом пуст. Прошлая жизнь закончилась. Он остался сидеть под фонарём. Раздался очередной гром, луна скрылась за тучами, и полил дождь. Одежда промокла быстро. Холодный ветер заставлял чувствовать боль в груди от каждого удара сердца. Было не только холодно. Было одиноко. Он ощущал себя брошенным котёнком на обочине улицы. Никому не нужным.

В горле застрял ком от горечи.

За весь сегодняшний день о нём никто не вспомнил. Ни свой, ни чужой. Только когда он сам кому-то себя показывал, ему кидали крупицы внимания, как какую-то подачку. А ещё он чувствовал себя бродячей собакой, чьё доверие предали, оставили умирать. Не было обратной дороги никуда. Да и, честно сказать, куда было идти — неясно. И тут он сломался окончательно. Не заплакал. Не закричал. Хуже. Перестал понимать, что делать дальше. Совсем. Потому что впервые за всю жизнь остался один. По-настоящему один. Вдруг мелькнула мысль — вернуться. Туда, к ним. К Яну.

И тут же стало страшно.Очень страшно. А если они уже поняли, что он сбежал? А если обиделись?А если решили, что он им не нужен? А если больше не захотят видеть его? Глупо. Очень глупо. Он знал этих людей меньше суток.Но мысль всё равно причиняла боль. Потому что впервые за весь день кто-то называл его семьёй.

А он сбежал.

Дождь продолжал лить с новой силой. Казалось, небо окончательно решило утонуть вместе с ним. Холодные струи стекали по волосам, затекали за воротник, промачивали одежду насквозь, но Саша уже почти не чувствовал этого. Он сидел неподвижно, обхватив колени руками, и смотрел куда-то перед собой, не замечая ни дороги, ни деревьев, ни серого утреннего неба. И в этот момент Саша вдруг понял, что всю ночь пытался сбежать от реальности, от чувств, от несправедливости. Он пытался сбежать от себя, а не из этого места.

И именно поэтому ничего не получилось.

Куда бы он ни шёл, что бы ни делал, какие бы заборы ни перелезал и какие бы дороги ни выбирал — всё это оставалось внутри. Оно догоняло его быстрее любых ног. Оно сидело в груди тяжёлым камнем, который невозможно выбросить. Наверное, впервые за эту бесконечную ночь Саша перестал сопротивляться. Не потому, что смирился, а просто устал. Устал настолько, что даже плакать больше не получалось.

Саша сидел так до тех пор, пока не раздался звук двигателя. Затем свет фар.Довольно быстро рядом остановилась машина. Джокер вышел первым. Саша даже голову поднял не сразу на старшего брата. Хотя тот не был злым или раздражённым, просто уставшим. А ещё в глазах, да и во внешнем виде, отражалась какая-то особенная тревожность. Он был в домашнем. Даже не так. Он сорвался ровно в том, в чём и лежал на кровати. Словно вскочил и сразу поехал искать его. Без подготовки. Без раздумий. Сразу.

И почему-то именно это окончательно добило Сашу. Не уговоры, не забота, не слова. А этот нелепый вид человека, который явно не спал всю ночь и сейчас стоял под дождём с мокрыми волосами и красными от усталости глазами. Потому что за ним приехали. Потому что искали. Потому что не бросили. Потому что заметили его исчезновение. Потому что не махнули рукой. Потому что не сказали: «Сам вернётся». После всего случившегося это казалось почти невозможным. Джокер несколько секунд молча смотрел на него. Не кричал, не читал нотаций, не требовал объяснений, а стоял и молча сверлил его взглядом. Затем тяжело вздохнул, словно старался так изгнать всё напряжение последних часов.

— Нагулялся?

Вопрос прозвучал почти буднично. Так, будто Саша просто задержался после школы. Будто сейчас не светало. И не было побега. Не было всего того кошмара внутри.

Саша опустил голову ещё ниже. Горло болезненно сжалось.

— Да, — тихо признался подросток.

И почему-то именно это короткое признание далось тяжелее любых слёз. Означало поражение. Означало, что он не справился. Означало, что вернулся. Означало, что все они были правы.

— Поехали домой.

Саша замер. Одно слово. Всего одно. И впервые за весь день слово «дом» не показалось ему чужим. Не вызвало боли, не ударило ножом по сердцу. Не вызвало перед глазами лицо матери и не заставило вспомнить пустой диван. Оно вдруг стало означать что-то другое.

Джокер протянул руку. И Саша вцепился в неё так быстро, словно боялся, что её сейчас уберут. Словно боялся, что передумают принимать его обратно. Не место, стены или адрес. А людей. Тех, кто сейчас приехал за ним под проливным дождём, кто всю ночь его искал. Тех, кому оказалось не всё равно. Джокер молча протянул руку. Саша смотрел на эту руку несколько секунд. А потом резко подался вперёд, хватаясь. Быстро, отчаянно, словно боялся, что её сейчас уберут, что Джокер передумает, что скажет: «Ладно, живи как хочешь».

Что окажется, что всё это было лишь обязанностью.

Пальцы сами крепко вцепились в его ладонь. И только когда Джокер в ответ сжал его руку, Саша вдруг почувствовал, как внутри начинает рушиться последняя стена. Не с истерикой, а тихо. Почти незаметно. Так рушатся стены, которые держались из последних сил. И впервые за долгое время ему захотелось не убегать, а просто поехать домой и лечь спать.

Пара дней прошли в тихом, мирном потоке. Абсолютно одинаковом. Саша сидел в основном в комнате, выходил только поесть, когда его звала Вася или Ян. В исключительных случаях — Ленор. Кирилл с Глебом задавали вопросы, но отвечать на них особо не хотелось.

Этим утром Саша проснулся ещё до будильника. Некоторое время он лежал в кровати, смотрел в потолок, стараясь окончательно проснуться. Белый. Мозг не сразу заработал. Потом память вернулась. Дом Джокера, кошмар, побег и сегодняшний день. Похороны. От этой мысли внутри что-то неприятно сжалось, а затем перевернулось. Словно душа до сих пор отказывалась принять подобное. А можно ли принять подобное?

Он сел на кровати. За окном только начинало светать, озеро было затянуто туманом. Все домочадцы спали, кроме кого-то на кухне, кто громыхал посудой. Даже удивительно — мир продолжал жить, словно ничего и не произошло.

К сожалению, естественные потребности тела никто не отменял. Поэтому он вскоре встал, оделся и поплёлся в ванную. Мама бы сказала, что он опять подметает пол своими штанами. Если не закончит школу — станет чудесным дворником или уборщиком. Говорят, они стали нормально получать. А что? Физический труд, работа на свежем воздухе.

Умывшись, он посмотрел на себя в зеркало. Под глазами залегли тяжёлые тёмные круги. Глаза выражали одну усталость, смотрели куда-то в никуда. Рана на щеке затягивалась туго. На виске выскочил какой-то прыщ, а на шее почернела гематома. За пару дней он словно постарел на пару лет.

— Красавец, — хрипло усмехнулся он собственному отражению и тяжело вздохнул.

Шутка получилась плохой, да и смеяться не хотелось. На самом деле вообще ничего не хотелось, разве что ещё спать. Но организм говорил, что столько спать нельзя, что в жизни есть ещё что-то. Но найти это «что-то» было тяжело.

Шаркающим шагом он пошёл вниз, на кухню. Когда он спустился, уже ожидаемо горел свет почти по всему первому этажу. В окно он заметил Шрама, тщательно намывающего машину. За кухонной барной стойкой сидел Ворон, попивая свой кофе. Он поздоровался, на что получил глухое «угу». Ворон внимательно посмотрел на подростка, который уже бесцеремонно открыл дверцу холодильника, ища взглядом привычные продукты. В груди прострельнуло. Которое утро в этом доме? Третье? И третий раз одна и та же ошибка — здесь нет привычных ему продуктов, нет маминой еды. Последней уж никогда не будет.

— Не спал? — уточнил Веня.

— Спал.

— Врёшь.

— Немного.

— Это уже лучше.

Ворон подвинул к голодному парню тарелку с гордой стопкой самых разных бутербродов. Колбаса и сыр с белыми корками не должны вообще вызывать доверия. Но в этом доме всё не вызывает доверия. Есть не хотелось, на самом деле совсем. Но Саша всё равно сел. Может, до головы сигнал о голоде не доходил, но мозгом было принято решение, что поесть нужно.

— Сегодня будет много людей? — спросил он спустя пару бутербродов.

— Нет.

— Почему?

Ворон отпил кофе, после чего ответил:

— Потому что твои родители были хорошими людьми.

— И что? — Саша удивлённо поднял взгляд. — Хорошие люди обычно не любят шум вокруг себя.

Ответ показался странным, но логичным. Через время в кухню вошёл Джокер с большой пачкой документов. На автомате подошёл к кофемашине, поставил туда свою кружку, которую уже давно пора было помыть. Он выглядел уставшим, рассеянным, но при этом же невероятно домашним. Джокер сел к ним за стол, отложил бумаги и, сверля взглядом стену, стал молча есть, попивая свой горький кофе. Сашин взгляд зацепился за верхний документ, где значилось его имя. После короткого вопроса, можно ли посмотреть, Джокер двумя пальцами пододвинул к нему всю стопку, молча показывая, что от него ничего не скрывают.

Пачка была увесистая, большая. Сверху числились документы о смене опеки с приёмных родителей на самого Яна. Что-то уже было одобрено, где-то на полях карандашом отмечен адрес или пометка «доделать», «подать документы», «узнать у мамы». Среди них был и черновик, где Джокер выписывал номера телефонов, подсказки к своим действиям: зайти в больницу, попросить у классного руководителя характеристику, попросить характеристику в вузе, сначала получить справку 2-НДФЛ, заказать справку об отсутствии судимости, попросить Арину снять надзор, узнать у Акутагавы о секциях, купить тетради, сказать Васе купить цветы. Черновик был заляпан пятнами кофе, где-то жирный след. Были и случайные пометки по работе и личные: проверить документы отрядников, записать девочек в салон, купить уже наконец Василисе салон, рассчитать бюджет на гром, новые туфли Ленор, проверить небожителей, новое платье Васи, «Проводники потеряли поезд опять». Последнее вызывало некоторые вопросы, но, судя по состоянию старшего брата, было решено, что это уже бредни уставшего мозга.

Дальше документы были интереснее. Сначала свидетельство о рождении какого-то Мин Хуа. Затем свидетельство о крещении — Елисей. Потом новое свидетельство, уже Сань Хуа. Следом ещё одно крещение — Александр. Потом отказ от ребёнка, усыновление. Смена имени, фамилии. Появилось отчество. Александр Сергеевич Волков. Даже дату рождения сменили. Двадцать четвёртое сентября превратилось в двадцать девятое октября.

Саша перебирал бумаги всё медленнее. Каждая новая справка ощущалась не документом, а ещё одним ударом. Будто кто-то годами стирал его ластиком, переписывая заново.

В руки лёг паспорт. На фотографии был он. Эти серо-голубые глаза. Эти густые, непослушные, волнистые чёрные волосы с небольшим коричневым отливом. Этот прямой нос. Эти щёки с лёгкой бледной россыпью веснушек. Этот чёткий подбородок и аккуратные скулы. Эти густые брови. Но паспорт был чужой страны, и имя в нём было чужое. Дата выдачи — вчера. Дата рождения — его. В этот момент Саша вдруг понял, что всегда, когда ему не нравится написанное, он смотрит и ждёт, что буквы будут меняться, что всё написанное — привиделось. Но этого никогда не случается. Буквы не вскакивают со строчек, не разбегаются и не складываются в нужные, в «правильные» слова.

— Как меня зовут на самом деле? – тихо уточняет Саша, держа в руках паспорт. Ян сразу не отвечает. Он молчит долго, явно понимая, что ответ

— Не Саша.

От этих двух слов внутри что-то оборвалось: сердце болезненно пропустило удар, а лёгкие на мгновение забыли, как дышать.

— Тогда кто?

— Мин Хуа.

— Мин... Хуа...

Имя звучит чужим, будто он произносит имя умершего человека или имя незнакомца. Но никак не своё.

В горле появился какой-то ком злости. Какой, к чёрту, Мин Хуа? Какой вообще Мин? Кто это вообще такой и почему он имеет отношение к Саше? Шестнадцать лет он был Сашей. Саша отвечал у доски. Сашу звала мама ужинать. Сашу отец учил кататься на велосипеде. Сашу друзья отмечали в сообщениях. Сашу поздравляли с днём рождения. Саша плакал над телами родителей. А теперь ему спокойно, как в отчёте, говорят, что этого человека не существовало. И будто предлагают согласиться. Какое право они имеют сейчас право утверждать это? Кто такой Джокер, чтобы указывать Саше, как его зовут?

Саша резко пролистнул документы, выдёргивая из стопки всё, где мелькали другие имена — чужие, навязанные, переписанные жизни. Пальцы дрожали уже не от страха — от злости, которая не находила выхода. Когда он собрал всё вместе, движение стало резким, почти автоматическим. Он начал рвать. Сначала аккуратно — потом быстрее, яростнее, превращая бумаги в клочья.

— нет ни какого Мин Хуа! — сорвался он, разрывая очередную страницу, — моё имя – Саша.

Бумага не сопротивлялась, послушно рвалась. Ян застыл, смотря как документы превращаются в труху.

- У меня нет других имён и быть не может!

Он не остановился, даже когда Ворон попытался перехватить его руки, спасая документы. Он вырывался, снова и снова разрывая страницы, обложку, документы, пока всё это не превратилось в бессмысленную бумажную пыль.

— я – Саша. Второго не дано. Саша! Саша! Саша! Моё имя Саша!

На столе остались только кусочки бумаги. Белые, серые, разорванные фрагменты, где уже нельзя было разобрать ни одного имени. Ни Мин. Ни Елисей. Ни Александр. Только мусор.

— не смей никогда называть меня ни одним из этих имён.

Он поднял взгляд, тяжелый, злой, будто пытаясь прожечь всех присутствующих. Выдержал паузу, затем продолжил тихо:

- Я срать хотел на то, какие там традиции, какая логика была у этого имени – я всю жизнь был Сашей – я всю жизнь буду Сашей, пока не сдохну. Ещё раз я увижу эти мерзкие имена, я сожгу дом, я сожгу себя, я сожгу тебя, но я не буду носить эти мерзкие имена.