Кровавая Луна

Пролог

Туман — не редкость на болотах Уиллоу Бэй, но этой ночью он явился из ниоткуда. Словно живой, он не поднимался, а выползал. Из чёрных впадин между корнями кипарисов, из-под листьев кувшинок, из пасти аллигатора, что сдох ещё в прошлый ураган. Сперва лишь тонкие щупальца, белёсые, холодные, как пальцы мертвеца. Они тянулись по воде, оставляя за собой едва заметную рябь — как будто болото вздрагивало от прикосновения. А потом туман набрал силу. Он стекался в одну тяжёлую массу, плотную, густую, струился по замшелому настилу, и старые прогнившие доски стонали, будто помнили каждый сапог, что прошёл по ним.

Туман двигался не спеша, глотая звуки: ни плеска, ни кваканья лягушек. Птица, что кричала где-то вдали, вдруг захлебнулась и замолчала навсегда.

На безоблачном ночном небе, освещая путь, низко висела кровавая луна. Тропа к одинокому дому на отшибе давно поросла травой. Туман подбирался к нему снизу, скользил вокруг свай, облизывал столбы, на которых ещё висели оборванные, потемневшие от сырости ленты с прошлогоднего праздника урожая. Он поднимался выше, обволакивал покосившийся заборчик, цеплялся за ставни, которые хозяйка забыла закрыть, добрался до крыльца и остановился. Прислушивался. Принюхивался. Внутри пахло дымом, кровью, дешёвой выпивкой и чем-то ещё — сладковатым, женским.

Никто никогда не проводил ритуалы в кровавую луну. Всем известно — это дурной знак. Но Ирен считала иначе. Пускай затмение не сулит добра, она готова была рискнуть. Её время выходило. Ирен чувствовала это, чувствовала, как оно утекало, как болезнь вытягивала из неё все жизненные силы, всю энергию, молодость. Кожа стала тонкой, как высохший лист, под глазами залегли глубокие тени, а боль стала извечным спутником от рассвета и до заката. Но умирать в её планы не входило. Нет, Ирен ведь ещё так мало видела, так мало успела сделать… Всем известно, что в минуты отчаяния любые средства хороши. И пусть это была дурная ночь, но в ней явственно ощущалась огромная сила. Глупо было бы ей не воспользоваться.

Заскорузлый ковёр отброшен в сторону. Доски под ним теперь украшал замысловатый символ, начерченный золой — маяк для призыва того, кого даже духи боялись называть. Рядом стояла глиняная миска, наполненная ещё тёплой, густой, почти чёрной кровью забитого петуха, а с ней бутылка с ромом — дар, что необходимо было предложить, — половина вылита в круг, половина ещё ждёт.

Ирен, измотанная, обессиленная, сидела на коленях, снова и снова повторяя свою песнь, похлопывая да постукивая ладонями по полу. Голос уже сорвался до хрипа, на пальцах выступила кровь, занозы отзывались болью при каждом ударе, а она всё хлопала — раз, два, три, — будто стучала в дверь, которую никто не открывал. Но Ирен не намеревалась так просто сдаваться. И мириться с тем, что было уготовано ей судьбой, тоже не собиралась, потому продолжала свой призыв с завидным упрямством.

Час, другой… Время шло, а никакого ответа, казалось, так и не будет. Слёзы бессилия, солёные, жгучие, начинали душить, однако Ирен не останавливалась. Она уже не просила. Она требовала. И когда туман стал просачиваться в дом, надежда вспыхнула вновь.

Невидимой силой дверь отворилась. Он возник на пороге: высокий, в чёрном, цилиндр чуть набекрень, длинные волосы, скрученные в жгуты, точно змеи, трость с серебряным черепом, что чеканила по полу, будто отсчитывая удары сердца. Кожа тёмная, как сама ночь. Глаза — два угольных провала. Шаги неспешные, расслабленные, ленивые.

Ирен затихла. Забыла даже, как дышать, глядя на ночного гостя с благоговейным трепетом. Тот подошёл совсем близко.

— Ром? — Голос низкий, бархатный, с хрипотцой. — Ты серьёзно, девочка? Это всё, что у тебя есть для меня?

Колкое замечание глухим эхом разнеслось по комнате. На губах мужчины застыла кривая ухмылка, и у Ирен внутри всё скрутило от внезапно охватившего тело страха.

Гость поднял бутылку и, не отрывая взгляда, отхлебнул из горла. Половину — одним глотком. Вытер губы тыльной стороны ладони.

— Вовсе нет.

Пути назад не было. Собрав всю свою решимость, Ирен встала на ноги и сделала шаг, оказавшись с мужчиной лицом к лицу. Пальцы дрожали, но она смотрела прямо в его лукавые глаза, пока расстёгивала пуговицы одну за одной. Цветастая ткань легко заскользила, и платье упало к ногам. Болезнь успела взять своё. Тело — кожа да кости, но грудь всё ещё оставалась тяжёлой, а бёдра мягкими. Ирен не прикрывалась, не стыдилась. Она торговалась.

Мужчина окинул её взглядом и подошёл вплотную. В воздухе отчётливо запахло кладбищенской землёй, дымом и чем-то металлическим. Он протянул руку, мягко коснулся её лица. Пальцы были холодны. Касание — и по коже пробежал импульс. Ирен невольно прикрыла глаза, отдаваясь этой невозможной силе, что исходила от него. Безоговорочно готовая отдать и всю себя.

Туман заволок мысли. Холод прикосновений обжигал пламенем, а вкус незнакомых губ пьянил, заставляя забыться. Кровать, захудалые простыни, тела, сплетающиеся в порочном танце… Всё будто смыло волной. Ирен не помнила, как оказалась там. Остались лишь ром на языке и ощущение, что внутри неё что-то переменилось, встало на место.

Уставшая, но как заново родилась.

Боль притупилась, страх куда-то исчез. Ирен медленно выдохнула, улыбнулась одними уголками губ и повернулась.

Он стоял у стены. Наблюдал. Ждал. Толстая сигара дымилась в его пальцах.

— Ну, — сказал он, выдохнув густые клубы в её сторону, — чего же ты желаешь? Так отчаянно и так настойчиво…

Казалось, ответ и так был ему известен.

— Жить. Я хочу жить.

— Все хотят.

— Ты ведь можешь помочь. Можешь исцелить. Дать второй шанс. Я знаю, это в твоих силах. Прошу…

— Конечно могу. — В глазах блеснуло пламя. — Однако у всего есть своя цена. Но тебе ведь и самой это прекрасно известно.

— Назови. Я готова. Терять мне уже нечего, — ответила она, но голос всё равно предательски дрогнул, что не укрылось от её гостя, и улыбка на его лице стала шире.

— Цена за жизнь должна быть соразмерной. Ты ведь понимаешь это?

— Понимаю, — кивнула Ирен и подползла к самому краю кровати. Поднялась и тут же снова упала на колени перед ним. — Только скажи. Тебе нужна моя душа? Я отдам её!

Гулкий смех тут же заполнил собой пространство. Ирен подняла голову. Мужчина приблизился, внимательно глянул в её серые глаза, а затем помог подняться.

— К чему мне твоя душа? В ней нет чистоты.

Готовая биться до последнего, Ирен уже открыла было рот, чтобы продолжить торг, когда пальцы — длинные, чёрные, с острыми ногтями — легли ей на живот.

— Я дам тебе годы. Но платой за них будет не твоя душа. Твоя дочь заплатит. Та, что уже зачата. Сегодня. Сейчас. Та, которую ты назовёшь в честь этой кровавой луны. Она тоже будет жить. Долго. Но душа её будет принадлежать миру мёртвых. С первого вздоха.

Повисла тишина. Только сигара шипела, роняя пепел.

Смысл слов доходил до Ирен с трудом. Весь мир будто остановился. Ей чудилось, что прошла целая вечность, но решение было принято за секунду. Она кивнула всего раз. Тогда он наклонился и оставил на её губах поцелуй — коротко, почти нежно.

— Сделка заключена, дорогая.

Надев цилиндр, он развернулся и зашагал к двери. Туман втянул и поглотил его силуэт. Дверь захлопнулась сама. В доме остались лишь дым и далёкий, очень далёкий смех, который будет преследовать Ирен всю оставшуюся жизнь.

Глава 1. Линия судьбы

Последний день Сытой Недели — празднества в честь проводов зимы — всегда гремел громче других в году. То был день, когда весь город решал, что можно жрать, пить, орать, пока стоишь на ногах. Последний выдох перед тем, как на долгие дни погрузиться в покаяние, потому что после этой ночи покаяться придётся всем.

Улицы тонули в цвете и запахах: жжёный сахар, ром с мёдом, горячее женское тело вперемешку с солью мужского пота. Перья, ленты, украшения из ракушек и камней летали повсюду. Кто-то смеялся до слёз, кто-то предавался любви прямо на мостовой, кто-то просто стоял в стороне и пил, пока глаза не становились мутнее воды в каналах, а кто-то уже валялся под телегой — не то перебрал, не то помер, — но ряженая толпа просто обходила его стороной. Дело привычное.

Музыка лилась отовсюду: кожаные барабаны, флейты из тростника, гитары, голоса, что пели о любви, о еде да о том, как хорошо быть живым, когда живым быть оставалось недолго.

Королевой фестиваля — символом изобилия, по традиции избранной жребием среди молодых девиц, — в этом году была восемнадцатилетняя девчонка с грудью, к которой хотелось прильнуть, и улыбкой, от которой хотелось умереть. Платье из живых цветов и тончайшего шёлка просвечивало, не скрывая ничего, что в другой день должно было оставаться секретом. Стоя на балконе в начале главной улицы, она бросала в толпу бусы, лепестки и поцелуи.

Внизу танцевали. Танцевали так, будто завтрашний день никогда не наступит. Падали, поднимались, снова падали. Юбки задирались, штаны спускались, и никому не было стыдно. Сегодня было дозволено всё.

По каналам плыли плоскодонные лодки, и в каждой — влюблённые, пьяные, счастливые. Они кидали в воду монеты, чтобы река помнила их имена. А на городской площади дожидалась своего часа гигантская фигура Короля Зимы из соломы и веток, с короной из цветов и одеждой из яркой ткани. Скоро она сгорит, медленно и красиво. Поговаривали, если долго вглядываться — в пламени можно увидеть судьбу.

Кабак «Под мостом» стоял в самом конце улицы, где брусчатка уже превращалась в гнилые доски, а раскидистые ветви плакучих ив даже днём скрывали от солнца. К слову, никакого моста рядом не было уже лет двадцать: развалился — а название так и прижилось.

Масляные лампы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены, сплошь увешанные всякой мелочовкой: забытые вещицы, зловещая маска из вороньих перьев — подарок от заезжего гостя с запада; череп козла, оленьи рога, маленькие тряпичные фигурки, рисунки да записки от редких посетителей.

Популярностью заведение не пользовалось. Местные почти никогда не добирались сюда в своём длинном шествии, успевая вдоволь наесться пирогов с патокой и напиться сладким пуншем ещё по пути. Да и в обычные дни столы чаще пустовали.

Наверняка из-за неё.

В городе её прозвали «аджэ́». Старое словечко с далёких островов, которое привезли бывшие рабы много лет назад, когда Уиллоу Бэй ещё был крохотной деревушкой. Оно означало человека, внутри которого гнездилась сила, но не та, что была у жрецов и шаманов, а иная, тёмная. Сила, что сулит лишь порчу и непременно посеет несчастья. Спасибо матушке, которая не чуралась запретных практик, лишь бы не стареть, не скрывала этого, а напротив, выставляла напоказ и вела довольно разгульную жизнь, пользуясь неувядающей красотой и уводя мужей.

Стоило ли говорить, что в окрестностях Лу́ну, мягко говоря, не жаловали и старались обходить стороной.

Хозяин кабака один согласился принять её. Батист — добрейший мужчина в годах — чудом ещё не разорился и за работу платил не густо, но это уже больше, чем она могла надеяться. Да и принимать в качестве частичной оплаты выпивку девушка совсем не возражала. Главное не это, а то, что Батист, наверное, был единственным, кто не считал её чудовищем. Возможно, потому, что сам всегда старался видеть в людях лучшее, а возможно, из-за того, что она сделала для него.

Он был тогда совсем разбитый, а болезненные воспоминания о только что почившей жене терзали сердце каждую ночь. Он слышал её всюду: в завывании ветра в печной трубе, в скрипе половиц, в каждом шорохе.

Обычно Луна отказывала в подобных просьбах редких безумцев, решившихся на отчаянный шаг. Мёртвые пугали её до дрожи. Но Батист нравился ей, был с ней добр. Не в силах смотреть на застывшие в утомлённых глазах слёзы, она согласилась помочь, подарить ему последнее прощание с возлюбленной. Зная, что та смогла обрести покой, он смог найти его и сам. И с тех пор заменил ещё совсем юной девочке отца.

Дверь приоткрылась, брякнул колокольчик.

— Добро пожаловать!

Она подняла голову, но никого не увидела. По коже пробежал холодок.

Луна вздохнула и, наполнив кружку до краёв, поставила перед мужчиной, который сам уже практически лежал на стойке и разве что не похрапывал, но каким-то образом до сих пор ухитрялся пить. Кроме него, внутри только двое ещё сидели в самом углу: Густав — матёрый моряк с испещрённым шрамами и оспами лицом. Рядом — его приятель Эрвин — толстый, красный, с руками, что когда-то умело держали меч, а теперь лишь бутылку. Оба торчали тут с самого утра и в обед ещё устало спорили о «высоком», если судить по долетающим обрывкам разговора о смысле жизни. Лучшая стадия опьянения, по мнению Луны: убирать погром за такими обычно не приходилось. Теперь же кружка перед первым стояла пустой уже третий час, а он всё пытался высосать из неё хоть каплю. Второй же вовсю дрых с блаженной улыбкой за густыми усами.

— Эй, Лу! — раздался за спиной голос Батиста. — К тебе там посетитель!

Она ещё раз оглянулась на дверь, будто ждала, что кто-то всё же войдёт. Сквозняк. И всё. Луна развернулась и направилась в заднюю часть помещения.

Её крохотную каморку можно было назвать просторной кладовкой или очень маленьким кабинетом. В комнатушку влезали только стол, крупное плетёное кресло и два стула, но теснота даже шла на пользу гнетущей, давящей атмосфере. Вместе с многочисленными склянками, порошками, вязанками сухих трав и мелкими костями животных на полках. Это то, что и хотели видеть те, кто нет-нет да и заглядывал тайком. Кому от боли избавиться, кому ещё от какой хвори, а кто надеялся, что талисманы аджэ, пусть и опаснее, но посильнее обычных будут.

Внутри стоял густой запах ладана — не чистого, а жёсткого, привозного, с горькой нотой сандала и чего-то металлического. Луна жгла его вечерами, но всё равно чувствовала, что этого мало. Дыма никогда не хватало, чтобы отделаться от ощущения незримого чужого присутствия.

В комнате её ждал Олан. Все знали Олана как чудаковатого старого пьянчугу и бродягу. Поговаривали, у него имелся собственный дом, но никто никогда его не видел, как не видел и самого Олана за какой-либо работой, кроме попрошайничества.

На вид ему было лет сорок, иногда и все шестьдесят. Так сразу и не скажешь. Но глаза такие, будто он видел, как строили первые городские стены. Лицо испещряли морщины, нос красный, лопнувшие сосуды — следы многолетней дружбы с бутылкой. Потрёпанный сюртук висел на нём мешком; рубаха, когда-то белая, теперь могла бы слиться с грязной мостовой; штаны держались на верёвке, а заплатки были нашиты одна на другую. Сапоги на удивление блестели, и, пускай подошвы были уже надорваны, Олан обычно гордо называл их «мои парадные».

Местный бродяга не был из тех, кого сторонились. Наоборот, дети бегали за ним табуном: он показывал им фокусы и рассказывал байки то про великанов, то о маленьких волшебных существах, что живут под половицами и в тайне, когда все спят, помогают по хозяйству, если оставить им ложечку мёда. Взрослые тоже не брезговали подавать ему хлеб, сыр или монету, потому что «Олан безобидный, как старый пёс, только воняет крепче».

Сейчас же он сам на себя не походил. Сидел весь, как натянутая струна, руки беспокойно теребили потёртые штанины. Седеющие волосы, покрытые слоем пыли, торчали во все стороны, а дурной взгляд метался из угла в угол, пока не остановился на вошедшей девушке.

Луна молча упала в кресло, закинула обутые в тяжёлые сапоги ноги на край стола и отбросила за спину длинные чёрные волосы. Тихо брякнули бусины и металлические украшения, вплетённые в несколько тонких косичек под густой копной.

Всё так же молча, словно намеренно игнорируя гостя, она достала из тайника деревянную шкатулку. Внутри — несколько тонких скруток из кукурузных листьев, плотно набитых травами. Луна взяла одну, помяла в пальцах, а Олан теперь как заворожённый глазел на блестящие массивные кольца и кружевные узоры чернил на её руках.

Пламя поднесённой свечи осветило белое лицо. Луна прикурила, ненадолго задержала дым в лёгких, медленно выдохнула и только потом обратила свой взгляд к Олану.

— Чего хотел?

— Кошмары, Лу! Ужасные кошмары! Там, у реки, по всей мостовой! Каждую ночь… Завывают. Мёртвые! Как пить дать мёртвые стонут! Закрываешь глаза — и они тут как тут. Всюду! Тянут свои лапы, хотят схватить, вывернуть мозги наружу!

— А ты уверен, что не перепил? Горячку словил, вот и привиделось…

— Обижаешь! Я свою норму знаю. Да и ты ж меня знаешь, крошка Лу! Точно тебе говорю, поселилось там что-то! Донимает, спать не даёт. Третий день глаз сомкнуть не могу, — начал тараторить он, точно заведённый, но Луна оборвала его, выставив ладонь.

— Так, тсс!Стой! — Олан, как по команде, замер и притих. — Мы уже говорили об этом. Я таким не занимаюсь. Продать амулеты, намешать сбор — это можно. Ну, или карты разложить, если ты в подобное веришь, конечно… Клиентам нравится, особенно залётным, издалека, — равнодушно пожала плечами она, а затем, нахмурившись, продолжила: — Но то, о чём ты просишь…

— Пожалуйста, Лу! Я так устал! Не могу больше! Страх берёт — с ума схожу!

— Прости, приятель, но я милостыню не раздаю и даром не работаю, — усмехнулась она в ответ и сделала ещё затяжку.

— Так я же заплачу́!

Олан вскочил и принялся шарить по карманам на перевязи, выкидывая на стол дубовые пробки, горсть отполированных камней, смятый лист бумаги и пяток монет, отчего Луна рассмеялась в голос.

— У тебя столько нет, Олан. Перестань. Я бы всё равно не согласилась. Но вот, возьми лучше это. Обещаю, уснёшь как младенец, — улыбнулась она ему, протягивая одну из скруток. Олан уставился с недоверием.

— Т-т-точно поможет?

— Когда я тебя обманывала? Эй, это моё величайшее творение! Гибрид. Сама вывела! Пассифлора снимет тревогу, шлемник расслабит тело, а болотный шалфей очистит мысли. Стоит того, уж поверь. Но упрашивать не стану. Хочешь — бери, а нет — так проваливай ни с чем, — развела руками Луна и снова рассмеялась, когда Олан стремительно выхватил предложенное снадобье и, окрылённый, выскочил на улицу через заднюю дверь.

— Да! Чуть не забыл!

Его голова вновь показалась в проёме. Он неуклюже протиснулся обратно, отыскал среди вываленных на стол «богатств» комок бумаги, аккуратно расправил грязными пальцами и нетерпеливо застучал по выведенному рисунку. То была листовка с приглашением на ярмарку. Странствующая труппа из далёких земель в этом году добралась до Уиллоу Бэй и раскинула шатры как раз к празднику. Луна слышала, что народ был в восторге, а обычно пустующую поляну всю неделю наводняла толпа. Потому и не совалась туда сама, хотя, стоило признаться, любопытство так и подмывало глянуть всего одним глазком.

— Тебе стоит пойти, — уверенно заявил Олан. — Может, ещё успеешь. Сегодня их последний день.

— Зачем? Мне и тут неплохо.

Тот сощурился лукаво. Будто видел её насквозь. Пододвинул листовку к ней ближе. Настаивал.

— Сходи. Слыхал, гадалка там не предсказывает, а видит всю твою судьбу от первого до последнего дня. Кто знает, вдруг правда… Если так, может, она поможет избавиться от твоего бремени.

Она не ответила. Похлопав её по плечу, Олан кивнул, поблагодарил за подарок и удалился, оставив девушку в тишине обдумывать его слова. Вот только времени на раздумья толком не оставалось.

Попытка не пытка.

В конце концов, что ей было терять?

К моменту, как Луна покинула кабак, праздник уже отгремел. Фигура Короля Зимы тлела на площади, выбрасывая в небо последние искры. Город медленно засыпал пьяным сном, улицы почти опустели. Остались только вонь перегара, раздавленные пироги да цветы, что хрустели под подошвами. Кто-то блевал в канаве.

Впереди маячила хрупкая фигура. Луна замерла на мгновение. Девочка, маленькая, мокрая насквозь, беззвучно плакала. Кожа синяя. Платьице прилипло к костям. С тёмных, похожих на водоросли волос без остановки капало. Девочка озиралась по сторонам, словно искала кого-то. В затянутых белёсой пеленой глазах читались страх и отчаяние. Побледневшие губы шевелились, но слова не слетали с них.

«Мама… Мама?»— прочитала Луна, подойдя ближе.

Два запоздалых гуляки неровной походкой шли навстречу. Девочка бросилась к ним, но те прошли мимо, даже не повернув головы.

Луна поняла: девочка не знает, что умерла.

С этими намного проще. Не показывай, что видишь их, — и они не станут донимать.

Привычным движением опустив капюшон накидки, под которым всегда скрывалась во время прогулок по городу, Луна тоже отвернулась и ускорила шаг.

Чем дальше, тем больше редели и мельчали домушки. На окраине было уже совсем тихо, но кое-где ещё горел свет. Неприятное ощущение чужого взгляда заставило притормозить. В одном из окон торчали макушка, глаза и нос. Ребёнок с любопытством таращился на неё, неумело стараясь быть незаметным. Обычно это раздражало, но сейчас показалось даже забавным. Раз уж ей выпало стать той, кем родители пугают своих чад и о ком рассказывают страшилки, почему бы не принять правила игры?

Она развернулась к дому, уставилась в ответ, а потом подняла руки, изображая когтистые лапы, скорчила страшную рожицу и резко дёрнулась, будто собралась рвануть вперёд. Застигнутый врасплох ребёнок испуганно выпучился и быстро пригнулся, скрываясь за стеной. Луна слабо улыбнулась своей маленькой пакости и продолжила путь.

Ярмарка тоже готовилась ко сну. Посетителей было не видать, лишь жонглёры собирали ножи, да смахивали опилки со столов.

Костры догорали. Полотнища шатров тяжело колыхались. Фонарики из вощёной бумаги раскачивались на верёвках, и в каждом ещё дрожал крошечный огонёк. Над помостом провисал канат. Повозки выстроились в ряд: дракон, шут, русалка — краски облупились, улыбки потрескались. Между ними висел костюм арлекина, сшитый из сотен лоскутов. Он медленно поворачивался, хотя ветра не было. Пустой.

Перед шатром гадалки стояла вывеска — старая доска, потемневшая от дождей. Крупными витиеватыми буквами была выжжена надпись: «Провидица мадам Мари», под ней — песочные часы. Ниже мелкая подпись: «Входи только раз».

Луна вдруг почувствовала себя глупо. «Всё это — ерунда для доверчивых дураков», — подумала она. Однако, вопреки сомнениям, что-то заставило её шагнуть внутрь.

Шатёр пустовал. Свечи на круглом столике почти догорели, воск натёк на карты.

Неужели опоздала?

Луна огляделась, но ничто не намекало на чужое присутствие. Как вдруг позади раздался голос.

— Пришла всё-таки.

Она словно возникла из воздуха. Луна вздрогнула, обернулась. Женщина невозмутимо прошла вперёд. Лицо сокрыто вуалью, в волосах — диковинные шпильки из золота, наряд — необычный для этих мест, многослойный, рукава широкие, точно крылья редкой птицы; алый атлас струящийся, лёгкий, слишком дорогой для кочующей обманщицы. Уж Луна-то знала — свою любимую красную накидку сшила сама из старых тряпок матери, а та умела найти состоятельных мужчин, которые отблагодарят роскошным подарком.

— Вы… и есть предсказательница? Мадам Мари?

— А ты видишь здесь кого-то ещё? — уклончиво ответила та, устраиваясь за столом. — Проходи. Садись. Я ждала тебя.

Голос мелодичный, юный. Совсем не то, чего она ожидала.

Гадалка терпеливо ждала и, когда Луна, наконец, не спеша опустилась напротив, откинула вуаль. Взору открылось лицо, неожиданно молодое и невероятно прекрасное: кожа светлая, глаза чуть раскосые, как у кошки, черты правильные, плавные, притягательные. Луна поймала себя на том, что откровенно пялилась. Ну не могла эта девчонка быть какой-то там провидицей. Принцессой, скорее. Танцовщицей, сиреной, любовницей, на худой конец.

— Я… Простите, кажется, я совершила ошибку.

Луна собиралась встать и уйти, но девушка схватила её за руку.

— Нет! Ты там, где должна быть!

Тело вдруг парализовало, и её будто прошибла молния. Пальцы гадалки были ледяными, но прикосновение обожгло запястье.

— Вижу. Вижу, что тебя гложет, — забормотала та, не ослабляя хватки. — Ты тонешь в ненависти, но в том, что твоя мать взяла на себя слишком много, нет твоей вины. Ты поймёшь своё предназначение и сможешь найти покой, но только в правильном месте.

Сердце застучало быстрее. Она не могла знать… Не могла ведь? Или местные разболтали? Луна отдёрнула руку, и гадалка разжала пальцы.

— Размытые фразы. Конечно… И что толку? В правильном месте? И где же оно?

— Там, где Боги услышат твои молитвы.

— Если Боги и слышат, то им плевать. Я молила всю жизнь. Молила избавить меня от проклятия, но всё тщетно.

— Потому и нужно особое место, священное. Ты ведь знаешь, что даже Богов, как и всё сущее, сотворила Великая Мать. Говорят, если желания искренны и чисты, если воззвать к Великой Матери у Первого Древа, Древа Ма́ву, она ниспошлёт свою милость.