Эффект пустого экрана

Глава 1

Майку двенадцать, когда бабушка впервые говорит ему, что кофе пахнет небом. Он нюхает кружку и чувствует только горечь, но кивает, потому что бабушка старая и скоро умрёт. Так говорит папа. Мама молчит и трёт экран телефона большим пальцем, как будто пытается стереть с него невидимое пятно. Майк запоминает это движение. Потом он будет видеть его повсюду: в очереди в супермаркете, в метро, в зеркале, когда сам тянется к погасшему экрану, забыв, что тот мёртв.

Бабушка умирает через год. На похоронах Майк держит в руке телефон и не знает, куда смотреть. В церкви холодно, пахнет воском и старыми пальто. Священник говорит слова, которые Майк не понимает, потому что в наушниках играет музыка — что-то ритмичное, без слов, просто бит, который помогает не думать. Мама плачет. Папа держит её за локоть. Майк поднимает телефон и снимает гроб. Он выкладывает фото в общий канал, и через минуту прилетает сорок три лайка. Сорок три человека посмотрели на смерть его бабушки и нажали сердечко. Майк чувствует тепло в груди, но тепло это какое-то неправильное, как будто съел слишком много сладкого и теперь тошнит.

Вечером он сидит в своей комнате, листает ленту и видит бабушкино лицо. Кто-то сделал стикер — бабушка улыбается, а снизу надпись: «споки-ноки». Майк хочет удалить, но не удаляет. Вместо этого он сохраняет стикер и закрывает приложение. Экран гаснет, и Майк видит своё отражение — лицо бледное, глаза красные от сухости, потому что он моргает редко, как все. Он думает: «Я не плакал». Он думает: «Я должен был заплакать». Он открывает приложение «ЭмоФит», которое измеряет настроение по пульсу и мимике, и видит диагноз: «Лёгкая грусть, рекомендуется видео с котами». Он смотрит видео с котами восемнадцать минут и засыпает с телефоном на груди.

Так проходит год. Так проходят все годы, которые он помнит.

Майку четырнадцать, когда принимают Акт.

Он узнаёт об этом из уведомления, которое всплывает поверх игры. Он смахивает его не глядя, потому что уведомления приходят всегда и все они одинаково бесполезны. Но потом телефон зависает. Экран становится серым, потом чёрным, и в центре появляется текст — белые буквы на чёрном фоне, как в старых фильмах, которые бабушка смотрела по воскресеньям:

«ВНИМАНИЕ. В СООТВЕТСТВИИ С АКТОМ О ЦИФРОВОЙ ЧИСТОТЕ ВСЕ ЭКРАНЫ НА ТЕРРИТОРИИ СТРАНЫ БУДУТ ОТКЛЮЧЕНЫ ЧЕРЕЗ 10 МИНУТ. ЭТО НЕ УЧЕНИЕ. ЭТО НЕ ОШИБКА. СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ИНФОРМАЦИОННЫЕ ЦЕНТРЫ ОТКРОЮТСЯ ЗАВТРА В 8:00».

Майк читает сообщение трижды. Потом он перезагружает телефон. Потом он пытается открыть браузер, игру, чат — что угодно. Телефон работает, но сеть мертва. Экран показывает только время и этот текст. Через пять минут приходит ещё одно уведомление, последнее:

«ПРОЩАЙТЕ».

Майк смеётся. Это глупо. Правительство не может отключить экраны. Экран — это воздух. Экран — это глаза. Как можно отключить глаза? Он выходит из комнаты и видит, что мама стоит посреди гостиной с планшетом в руке. Планшет чёрный. Мама трёт его большим пальцем — то самое движение, которое Майк помнит с детства. Папа сидит перед телевизором, но телевизор молчит. На кухне радио бормочет что-то про временные меры, про гражданское сознание, про единство нации. Радио — это смешно. Радио никто не слушает, радио для стариков. Майк смотрит на родителей и понимает, что они не знают, что делать. Взрослые никогда не знают, что делать. Просто раньше у них были экраны, которые говорили им, что делать, а теперь экранов нет.

Он выходит на улицу.

Город шумит, но это неправильный шум. Не тот монотонный гул, к которому он привык — гул машин, музыки из наушников, голосовых помощников, рекламных панелей. Этот шум состоит из криков. Люди стоят на тротуарах, держат в руках чёрные прямоугольники и смотрят на них, как будто ждут, что те оживут. Кто-то плачет. Девушка в жёлтой куртке бросает телефон на асфальт и топчет его каблуком. Парень с длинными волосами кричит в лицо полицейскому: «У меня там всё! Вся жизнь! Вы не имеете права!» Полицейский стоит спокойно, но Майк видит, как его пальцы тянутся к нагрудному карману, где обычно лежит телефон, и замирают на полпути.

Рекламный дисплей над входом в аптеку погас. Он был там всегда — огромный, яркий, он показывал людей, которые смеются и пьют витамины. Теперь это просто чёрный прямоугольник, похожий на открытую могилу. Майк смотрит на него и впервые в жизни видит небо. Небо отражается в чёрном стекле — серое, низкое, но живое. Он не помнит, когда в последний раз смотрел вверх. Наверное, никогда.

Он возвращается домой. Мама сидит на диване и смотрит в стену. Папа ходит по комнате и повторяет: «Это временно, это политика, завтра всё включат». Майк хочет сказать, что это не временно, что в уведомлении было написано «10 лет». Он прочитал это, пока телефон ещё работал. Но он не говорит. Он идёт в свою комнату и ложится на кровать. Он смотрит в потолок и понимает, что не знает, чем заняться. Он не знает, как заснуть без видео с котами. Он не знает, как проснуться без будильника в телефоне. Он не знает, как есть без роликов про еду. Он не знает, как думать.

Ночью он просыпается от тишины. Тишина в городе всегда была наполнена — гул серверов, жужжание зарядок, вибрация уведомлений. Теперь тишина настоящая, глубокая, как вода в колодце. Майк лежит и слушает, как стучит его сердце. Он никогда раньше не слышал своего сердца. Оно стучит неровно, с перебоями, как старый мотор. Он думает: «Я умру». Он думает: «Мне четырнадцать, а я не знаю, как жить».

Утром приходят автобусы.

Они появляются на улицах одновременно по всей стране — серые, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Из автобусов выходят люди в белых комбинезонах и стучат в двери. У них списки — имена, адреса, возраст. Они забирают детей. Всех детей от десяти до семнадцати. В новостях по радио говорят: «Временная мера по обеспечению безопасности несовершеннолетних в условиях переходного периода». Соседи шепчутся: «Их везут в лагеря адаптации. Чтобы не сошли с ума».

Майк стоит у окна и смотрит, как такая же серая машина паркуется у его подъезда. Мама плачет. Папа молча собирает ему сумку — одежду, зубную щётку, бумажное письмо, которое он написал ночью при свете свечи. Майк никогда не получал бумажных писем. Он кладёт его в карман куртки и не читает.

Человек в белом комбинезоне вежлив. У него усталые глаза и спокойный голос. Он говорит: «Майк, четырнадцать лет, индекс тревожности 94 процента. Показан стандартный курс». Майк спрашивает: «Что такое курс?» Человек отвечает: «Ты научишься скучать». Майк не понимает, но кивает, как кивал бабушке, когда она говорила про кофе.

Автобус полон детей. Они сидят на пластиковых сиденьях и смотрят в чёрные телефоны. Телефоны не работают, но дети всё равно держат их в руках, как держат за руку мёртвую кошку — потому что отпустить страшнее, чем помнить, что она мертва. Майк садится у окна и видит, как город медленно исчезает за поворотом. Он думает о том, что мама так и не выпустила телефон из рук, даже когда он уходил.

Ехать четыре часа. Дорога серая, ровная, без рекламных щитов. Майк пытается считать деревья, но деревья сливаются в полосу. Он закрывает глаза и видит под веками вспышки — так бывает, когда долго смотришь в экран перед сном. Мозг всё ещё пытается показывать картинки, но картинок больше нет. Мозг не знает, чем себя занять. Майк открывает глаза и смотрит на девочку напротив. У неё короткие волосы и большие руки. Она не смотрит в телефон. Она смотрит в окно. Майк хочет спросить, как её зовут, но не спрашивает. Он забыл, как знакомятся без касания экрана.

Интернат стоит в поле. Раньше здесь была школа-пансионат для одарённых детей, но одарённых детей больше не возят учиться — их возят лечиться от экранов. Здание длинное, серое, с большими окнами без решёток. Внутри пахнет хлоркой и старыми книгами. На стенах висят картины — настоящие, маслом, Майк никогда таких не видел. Он подходит ближе и видит, что на картине нарисовано море. Не такое, как на заставке телефона, а странное, неровное, с мазками, которые торчат в стороны, как волосы. Майк трогает картину пальцем, и краска оказывается шершавой. Он отдёргивает руку.

Детей строят в коридоре. Их много — человек двести. Разного возраста, роста, цвета кожи. У всех пустые лица и подрагивающие пальцы. Взрослые в белом ходят между рядами с планшетами, но планшеты не светятся — это просто дощечки с бумажными листами. Они записывают что-то шариковыми ручками. Майк не видел шариковой ручки с тех пор, как был маленьким.

Главный воспитатель — высокий мужчина с седыми висками и голосом, похожим на шум моря, которое Майк никогда не слышал. Он говорит: «Меня зовут Кертис. Я здесь не для того, чтобы вас учить. Я здесь, чтобы вы вспомнили». Дети переглядываются. Кто-то хихикает. Кертис поднимает руку, и хихиканье стихает. «Первое правило: никаких экранов. Второе: никакой спешки. Третье: если вам скучно — это хорошо. Скука — это дверь».

Майк запоминает эти слова, хотя не понимает их.

Их распределяют по комнатам. По двое. Майк попадает в комнату с мальчиком по имени Лука. Луке пятнадцать, он высокий, сутулый, с тёмными кругами под глазами. Он говорит шёпотом, как будто боится, что их подслушивают. Первое, что он говорит Майку: «У меня есть телефон». Майк смотрит на него, и сердце делает странный скачок — надежда, страх, голод. «Где?» — спрашивает он. Лука достаёт из-под матраса старую модель, потрёпанную, с треснувшим экраном. «Здесь нет сети, но я сохранил видео. Хочешь посмотреть?» Майк хочет. Он хочет так сильно, что у него дрожат руки. Лука включает телефон, и экран загорается. Это просто экран блокировки — фотография какой-то девушки с собакой. Но Майк смотрит на него как на чудо. Свет. Цвет. Информация. Он тянется пальцем, чтобы разблокировать, и в этот момент дверь открывается.

Кертис стоит на пороге. Он не кричит. Он смотрит на телефон в руках Луки и говорит: «Ты можешь оставить его. Но ты должен знать: каждый раз, когда ты включаешь экран, ты теряешь минуту своей настоящей жизни. Ты уже потерял годы. Посчитай, сколько осталось». Он закрывает дверь и уходит. Лука смотрит на телефон. Майк смотрит на Луку. В тишине они слышат, как в коридоре часы отбивают полдень — механические, настоящие, с медленным железным звоном. Лука выключает телефон и кладёт его под матрас. «Завтра», — говорит он. «Завтра», — повторяет Майк.

Ночью Майк не может заснуть. Он лежит и смотрит в тёмный потолок. В комнате тихо, только ветер за окном и дыхание Луки. Майк думает о маме, которая сейчас, наверное, сидит на диване и трёт чёрный экран большим пальцем. Майк думает о папе, который писал бумажное письмо при свече — Майк так и не прочитал его, оно лежит в кармане куртки, и куртка висит в шкафу. Майк думает о бабушке, которая говорила, что кофе пахнет небом. Он никогда не чувствовал этого запаха. Может быть, бабушка тоже не чувствовала. Может быть, она просто помнила небо, которого больше нет, и называла его кофе.

Он закрывает глаза и впервые за долгое время не видит под веками вспышек. Только темноту. Чистую, глубокую темноту, как вода. Он засыпает, и ему снится сон.

Сон странный. Он стоит в поле, которого никогда не видел. Трава высокая, жёлтая, ветер гнёт её к земле. Над полем висит небо — огромное, серое, с тяжёлыми облаками. Майк смотрит вверх и вдруг понимает, что облака движутся слишком быстро. Они несутся, как машины по трассе, и в их движении есть ритм, закономерность, смысл. Майк пытается понять этот смысл, но не может — не хватает слов, не хватает образов. Он просто стоит и смотрит, и страх смешивается с восторгом, как будто он стоит на краю обрыва и знает, что может полететь.

Просыпается он от звука колокола. Не электронного звонка, а настоящего колокола. Кто-то бьёт в него во дворе интерната. Солнце бьёт в окно, и Майк впервые за много лет видит рассвет без фильтров — просто жёлтый свет на серой стене, и в этом свете танцуют пылинки, как будто живые.

Лука уже встал. Он сидит на кровати и смотрит в стену. «Мне приснился сон», — говорит он. «Мне тоже», — говорит Майк. Они смотрят друг на друга и понимают, что им приснилось одно и то же: поле, небо, облака, летящие слишком быстро. «Что это значит?» — спрашивает Лука. Майк качает головой. Он не знает. Но он знает, что сны не бывают общими. Сны — это то, что человек смотрит в одиночку, как видео в телефоне. Общие сны — это что-то другое. Что-то, чего не должно быть.

Завтрак в столовой. Каша, хлеб, вода. Вкус настоящий, не как на картинке, а как в жизни — пресный, грубый, правильный. Дети сидят за длинными столами и молчат. Многие всё ещё держат в руках невидимые телефоны, водят пальцами по столу, как по экрану. Воспитатели ходят между рядами и тихо говорят: «Ешьте медленно. Чувствуйте вкус. Смотрите на еду». Майк смотрит на кашу и видит, что она серая, с комочками. Он никогда не замечал комочков в каше, потому что никогда не смотрел на кашу — он смотрел в экран, пока ел.

После завтрака уроки. Но это не обычные уроки. Их не учат математике и истории. Их учат смотреть. Кертис стоит перед классом и говорит: «Сегодня мы будем смотреть в окно. Тридцать минут». Дети переглядываются. Кто-то поднимает руку: «А что мы должны увидеть?» Кертис отвечает: «Всё, что там есть». Дети смотрят в окно. За окном — поле, такое же, как во сне, только трава ниже и небо светлее. Майк смотрит и сначала видит только пустоту. Потом замечает птицу. Птица летит неровно, как будто пьяная. Майк следит за ней глазами, пока она не исчезает за горизонтом. Потом он замечает облако — одно, маленькое, похожее на бабушкин профиль. Он смотрит на облако, и оно медленно меняет форму, и Майк думает: «Оно живое. Оно всё время было живое, а я не смотрел».

Проходит тридцать минут. Кертис спрашивает: «Кто что увидел?» Дети молчат. Потом девочка с короткими волосами, та самая, из автобуса, говорит: «Я видела, как ветер гладит траву». Кертис улыбается. «Хорошо. Завтра будем слушать тишину».

Майк выходит из класса и чувствует странную усталость, как будто он пробежал кросс. Мозг работает иначе — медленнее, тяжелее, но при этом глубже. Он идёт в комнату и достаёт из кармана куртки папино письмо. Бумага жёлтая, в линейку. Почерк у папы кривой, как птица за окном. Майк читает:

«Сынок, я не знаю, что сказать. Я не говорил с тобой по-настоящему много лет. Мы были рядом, но нас разделяли экраны. Я пишу это при свечке, как сто лет назад, и чувствую себя идиотом. Но свечка пахнет воском, а не пикселями. Может быть, это первый настоящий запах, который я почувствовал за десять лет. Я люблю тебя. Папа».

Майк складывает письмо и кладёт его обратно в карман. Он не плачет, но что-то в груди сдвигается, как будто там был камень, а теперь камень треснул. Он выходит во двор и садится на скамейку. Рядом садится девочка с короткими волосами. Её зовут Рей. У неё серые глаза и руки в шрамах — Майк потом узнает, что она пыталась вскрыть себе вены в четырнадцать лет, но передумала на полпути. «Ты тоже видел сон?» — спрашивает она. Майк кивает. «Поле, небо, облака». «И ветер», — добавляет Рей. «Ветер был тёплый, хотя на самом деле сейчас зима». Они сидят на скамейке и смотрят, как солнце садится за серое здание интерната. Солнце оранжевое, как в забытой детской книжке. Майк думает: «Я не помню, когда в последний раз видел закат». Рей думает о том же самом — он видит это по её лицу.

На следующий день они начинают слышать голоса.

Это происходит на уроке тишины. Кертис ведёт их в пустую комнату без окон, где нет ничего, кроме стульев. «Сорок пять минут. Просто слушайте». Дети садятся и слушают. Сначала тишина просто давит на уши. Потом Майк начинает слышать своё дыхание. Потом биение сердца — то самое, с перебоями, неровное. Потом шум крови в висках. А потом, на границе между слышимым и воображаемым, он слышит голос. Голос говорит не словами, а скорее образами, ощущениями, цветами. Он зовёт его по имени — не «Майк», а как-то иначе, древнее, как будто настоящее имя длиннее и глубже. Майк открывает глаза и видит, что Рей сидит с закрытыми глазами и по её щекам текут слёзы. Лука сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Другие дети замерли — кто-то улыбается, кто-то дрожит.

Через сорок пять минут Кертис выводит их из комнаты. Он не спрашивает, что они слышали. Он говорит: «Это первый слой. Дальше будет глубже. Дальше будет страшнее. Но вы должны знать: это не болезнь. Это — пробуждение».

Ночью Майк идёт в туалет и встречает там Луку. Лука стоит перед зеркалом и смотрит на своё отражение. «Ты его слышал?» — спрашивает Лука. «Слышал». «Что он сказал?» Майк пытается вспомнить. Голос не говорил слов, но Майк знает, что он сказал: «Ты был мёртв, пока смотрел. Теперь ты жив». Он произносит это вслух, и Лука кивает, как будто понял.

Они возвращаются в комнату. Лука достаёт из-под матраса телефон и долго смотрит на него. Потом выходит во двор — ночь холодная, с ледяным ветром, какого не бывает в поле из сна. Майк идёт за ним. Лука кладёт телефон на землю и находит камень. «Ты уверен?» — спрашивает Майк. «Нет», — говорит Лука. И разбивает экран. Камень опускается снова и снова, пока от телефона не остаётся только пластиковая крошка и осколки стекла, похожие на замёрзшие слезы. Лука тяжело дышит. «Теперь я не вернусь», — говорит он. «Теперь никто не вернётся», — отвечает Майк.

Они стоят в темноте и смотрят, как ветер подхватывает крошку и уносит в поле. На горизонте появляется первая полоска рассвета — настоящего, без фильтров, без хэштегов. Майк чувствует, как холод пробирается под куртку, и понимает: он не хочет обратно. Он не хочет в мир, где кофе ничем не пахнет. Он хочет стоять здесь, в ледяном феврале, и смотреть, как солнце встаёт над мёртвым полем. Потому что это поле — не мёртвое. Оно живое. Просто раньше он смотрел не туда.

Через три дня приходят первые коллективные галлюцинации.

Дети сидят в столовой, когда Рей вдруг замирает с ложкой в руке. «Огонь», — говорит она. «Где?» — спрашивает Майк. «Везде. Стены горят». Майк смотрит на стены — серые, холодные, невредимые. Но другие дети тоже начинают видеть: кто-то кричит, кто-то закрывает лицо руками. Майк смотрит на Рей и вдруг видит то, что видит она. Огонь — но не настоящий, другой, как будто само пространство дрожит и плавится. Он видит, как языки пламени лижут потолок, но не оставляют следов. Он чувствует жар — или это его воображение чувствует жар? Он не может отделить одно от другого.

Воспитатели не паникуют. Они выводят детей во двор и усаживают на траву. Кертис говорит: «Дышите. Смотрите на небо. Это не галлюцинация в том смысле, как вы думаете. Это — сон наяву. Коллективный сон». Он объясняет: экраны не просто развлекали. Экраны блокировали часть мозга, которая отвечает за связь между людьми. Ту часть, которая была у предков, когда они сидели у костра и видели одни и те же сны. Экраны создавали индивидуальную реальность для каждого, изолировали сознания друг от друга. Акт о цифровой чистоте был принят не для спасения молодёжи от депрессии. Он был принят, потому что кто-то наверху знал правду: человечество теряет способность видеть будущее.

«Что вы видите сейчас?» — спрашивает Кертис. Рей смотрит на небо и говорит: «Море. Оно поднимается». Лука говорит: «Город. Разрушенный. Но люди живы». Майк смотрит на небо и видит поле — то же самое поле из сна, только теперь трава горит, а облака неподвижны. «Я вижу огонь и тишину», — говорит он. Кертис кивает и записывает что-то в свой бумажный блокнот.

Вечером Майк сидит на скамейке с Рей. «Ты веришь, что мы видим будущее?» — спрашивает она. Майк пожимает плечами. «Я не знаю, что такое будущее. Раньше будущее было — следующее видео, следующий пост, следующий день. Теперь будущее — это то, что мы видим, когда закрываем глаза». Рей берёт его за руку. Её пальцы холодные, но прикосновение настоящее — не касание экрана, а касание кожи. «Мне страшно», — говорит она. «Мне тоже», — говорит Майк. Но он врёт. Ему не страшно. Ему впервые за четырнадцать лет интересно.

Ночью ему снова снится сон. Теперь он не стоит в поле, а летит над ним. Он видит землю с высоты — изрезанную дорогами, но дороги зарастают травой. Он видит города — тёмные, без огней, но в окнах некоторых домов горит свет. Не экранный свет, а живой — свечи, костры, фонари. Он слышит голос — тот же самый, древний, глубокий: «Ты можешь выбрать. Ты всегда мог выбрать. Просто ты забыл».

Майк просыпается. Лука не спит — сидит на подоконнике и смотрит на звёзды. «Знаешь, — говорит он, — я думал, что умру без телефона. Что я не смогу дышать, не смогу есть, не смогу думать. Но вот я здесь, и я дышу, и я ем, и я думаю. И я вижу звёзды». Майк встаёт и подходит к окну. Звёзды над полем висят, как гвозди, на которых держится небо. Яркие, колючие, настоящие. Не те звёзды, что на заставке телефона, а те, что пахнут холодом и вечностью.

«Я не хочу обратно», — говорит Майк. «Я тоже», — говорит Лука.

Но их мнения никто не спрашивает. Где-то в столице сидят люди, которые приняли Акт. У них есть план. У них есть расчёт. Они знают, что через десять лет экраны можно будет включить снова. Они ждут, когда человечество пройдёт курс скуки и получит обратно свои коллективные сны. А потом они снова включат экраны, потому что экраны — это контроль. Экраны — это власть. Экраны — это прибыль.

Но они не учли одного: те, кто проснулся, не захотят засыпать снова.

Майк смотрит на звёзды и думает о папином письме. О том, что кофе пахнет небом. Он всё ещё не чувствует этот запах, но он уже знает, где его искать. Не в телефоне. Не в экране. Не в чужом посте. А здесь — в холодном воздухе февральской ночи, в шершавой коре дерева, в шрамах на руках девочки по имени Рей, которая тоже больше не хочет умирать.

Он закрывает глаза и видит будущее. Оно горит. Но в огне кто-то стоит — человек, много людей, и они не горят. Они смотрят вверх, на небо, где нет облаков. И они улыбаются.

Глава 2

Сны становятся громче.

Это неправильное слово — «громче», потому что сны не имеют звука в том смысле, в каком звук имеет всё остальное: шаги в коридоре, звон колокола, ветер, бьющий в оконную раму. Но Майк не знает другого слова. Сны становятся громче, как будто кто-то медленно поворачивает ручку громкости на старом радио, которое бабушка держала на кухне и никогда не включала. Радио стояло просто так, пыльное и белое, как кость. Бабушка говорила: «Иногда я слушаю тишину между станциями. Там больше правды, чем в словах». Майк тогда не понимал. Теперь начинает.

На пятый день после прибытия в интернат он просыпается в четыре утра и понимает, что не один в комнате. Лука спит на своей кровати, свернувшись в клубок, как зверь, который боится, что его ударят. Но в комнате есть кто-то ещё. Не в кровати, не на стуле, не у окна. В воздухе. Как будто само пространство слегка изменило плотность, и в этом изменении кто-то стоит и смотрит. Майк не видит его глазами, но знает, что он здесь. Он садится на кровати и говорит в темноту: «Кто ты?»

Ответ приходит не словами. Ответ приходит ощущением — как будто кто-то провёл ладонью по его лицу, но ладонь эта не из плоти, а из тепла. Ощущение говорит: «Я — то, что вы потеряли. Я — то, что экраны заслонили».

Майк хочет закричать, но не кричит. Страх есть, но он какой-то далёкий, как воспоминание о страхе, а не сам страх. Он лежит и позволяет присутствию быть. Через несколько минут присутствие ослабевает, истончается и уходит, как вода уходит в песок. Майк засыпает и видит сон, который продолжает вчерашний: он летит над землёй, но теперь он не один. Рядом летят другие — он не видит их лиц, но знает, что это Рей и Лука и ещё кто-то, кого он пока не узнаёт. Они летят молча, и земля под ними меняется: горящее поле сменяется лесом, лес — горами, горы — морем, которое поднимается и опускается, дышит, как живое.

На завтраке Лука говорит: «Сегодня ночью в комнате кто-то был». Майк кивает. «Ты тоже почувствовал?» — «Да». Они не обсуждают это подробно. В интернате начинают понимать, что слова для этого не очень подходят. Слова созданы для обозначения вещей, которые можно потрогать или увидеть на экране. Для присутствия в воздухе слов нет. Но они учатся новому языку — языку молчания, языку взглядов, языку прикосновений. Майк замечает, что Рей, когда говорит, теперь смотрит ему в глаза, а не в точку над плечом, как раньше. Он тоже старается смотреть в глаза, но это трудно — прямой взгляд обжигает, как слишком горячая вода. Приходится привыкать.