Говорящие стены

Тот, кто помнит

Дождь шел уже третий день. Он не был сильным, просто висел в воздухе водяной пылью, делая серый камень башни почти черным. Маркус сидел у окна и смотрел, как капли стекают по желобу. Ему было семьдесят три года, и он чувствовал каждую из этих цифр не в костях, а в том тяжелом, мутном осадке, который оседает на дне души, когда ты живешь слишком долго.

Комната пахла свечным воском и мышами. Хороший запах. Честный. В углу, заваленная старыми картами, стояла конторка красного дерева — единственная дорогая вещь во всей башне, подарок покойного короля Фредерика. Маркус редко подходил к ней теперь. Он писал на коленях, на маленькой доске, обтянутой вытертой кожей. Так было удобнее прятать написанное.

За стеной, в главном зале, снова заговорила Стена.

Голос у нее был глубокий, спокойный, как у человека, который никогда не сомневался в своих словах. Маркус знал этот отрывок наизусть. «В лето тысяча сто сороковое от основания Династии, когда солнце пекло землю, Король-Освободитель Ульрик привел караваны с зерном через Великую Пустошь, спасая народ от голода, насланного злыми духами...»

Стена лгала. И она делала это с такой уверенностью, что у Маркуса начинали ныть зубы.

В лето тысяча сто сороковое не было никаких караванов. Был Ульрик, да. Но Король-Освободитель? Маркус помнил его молодым Ульриком-Вешателем, который перерезал глотки трем старейшинам прямо на ступенях Храма за то, что те просили открыть королевские амбары. Зерно было. Но Ульрик продал его Северным Князьям за железо, чтобы выковать мечи. Народ ел кору и падаль. Дети рождались мертвыми. Это была правда.

Маркус потер переносицу. Пергамент на коленях был исписан мелким, убористым почерком. Он дописывал Главу о Великой Засухе. Чернила были бурыми, самодельными, из ржавчины и дубовой коры. Других не достать, не вызывая вопросов. Каждое слово давалось с трудом. Не потому что рука болела — она болела, но это было привычно. Трудно было писать правду, когда вокруг тебя, впитанная в каждый кирпич, вибрирует ложь. Она давила на барабанные перепонки, просачивалась через поры.

Маркус встал. Колени хрустнули. Он подошел к Стене в своей комнате. Это была старая кладка, еще времен первых каменщиков. Грубые, неотесанные булыжники скрепленные известкой. Если приложить ладонь, можно почувствовать легкую, едва уловимую вибрацию. Магия никуда не делась, просто эта часть Стены молчала. Ее «память» стерли лет сорок назад, во время первой Чистки, и забыли записать заново. Она была глухонемой.

В этом было спасение. Немые камни не предадут.

Маркус открыл потайную нишу за гобеленом. Гобелен был старым, изображал Битву при Сломанном Мосту. По официальной версии — великая победа. На гобелене враги бежали в ужасе. Маркус помнил, что на самом деле мост рухнул под весом королевской кавалерии, потому что инженеры перепутали расчеты, и утонули две тысячи человек. Гобелены не говорят. Но они напоминают.

В нише лежала книга. Тяжелая, в переплете из невыделанной свиной кожи. Страницы уже распухли от сырости. Он писал ее двадцать лет. Двадцать лет тайной войны с ветряными мельницами, которые орут голосами из каждой щели. Маркус называл ее «Хроники Молчания». Название было идиотским, он знал. Но оно отражало суть.

Он вернулся к окну. Светало. Дождь прекратился. Внизу, на площади, начали собираться люди. Рыночный день. Торговцы раскладывали рыбу и коренья. Через час они пойдут к Главной Стене Слушаний, чтобы подтвердить право на торговлю. Стена спросит: «Кто ты?». Они ответят. Стена сверит их голос с записями. Скажет: «Проходи». Или: «Ты внесен в список неблагонадежных, назови причину, почему тебя не следует казнить». Это не шутка. Так работает город.

Маркус отошел от окна и вытер чернильное пятно с пальца о штаны. Штаны были в пятнах. Он не любил стирать. Вода портит магические чернила, а если упадет хоть капля на рукопись, целый месяц работы псу под хвост. Старая Мойра могла бы стирать, но он не пускал ее в башню. Слишком многое она могла увидеть. А Стены умеют допрашивать слуг.

В дверь постучали. Три удара, пауза, еще один. Условный сигнал.

— Войди, — сказал Маркус, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула. Этот скрип был единственным звуком в башне, который ему нравился. Он знал его пятьдесят лет.

Вошел Томас. Ученик. Юноша лет девятнадцати, худой, с острым кадыком и вечно прищуренными глазами, как будто он все время читает мелкий шрифт. Одет чисто, но бедно. В руках — сверток с едой.

— Вы не спускались к завтраку, мастер, — сказал он, ставя сверток на край стола, заваленного свитками. — Я принес хлеба и сыра. Сыр козий, свежий.

— Козий сыр воняет, — буркнул Маркус, но внутри почувствовал тепло. Томас был хорошим парнем. Слишком хорошим. Слишком правильным. — Положи и иди. Мне нужно работать.

— Над чем вы работаете? — спросил Томас, вытягивая шею, чтобы разглядеть бумаги. — Опять летопись Третьей Династии? Господин Архивариус сказал, что Стены уже записали новую версию в прошлом месяце. Там, говорят, нашли ошибки в датах. Королевский Корректор лично вносил правки.

Маркус хмыкнул. Королевский Корректор. Хорошая должность. Смешная. Если бы он не был так страшен, было бы смешно.

— Ошибки, значит, — сказал он, разламывая хлеб. Хлеб был черствым. — Стены ошибаются, Томас?

Томас посмотрел на него с искренним недоумением. Это выражение лица Маркус видел у всех молодых. У тех, кто родился после четвертой или пятой редакции. У них были чистые, незамутненные глаза людей, которые никогда не видели другого неба, кроме каменного свода пропаганды.

— Как Стены могут ошибаться? — Томас пожал плечами. — Они же ну, они просто есть. Это как спросить, может ли ошибаться дождь. Он просто идет или нет. Стены помнят. Им не нужно верить или не верить. Это же магия. Древняя. Истинная.

— Истинная, — повторил Маркус и откусил хлеб. Он жевал долго, не чувствуя вкуса. Истина стала вопросом технологии, подумал он. Технологии памяти. Какое уродство.

Томас подошел к Стене в комнате и коснулся ее ладонью, точно так же, как это делал старик.

— Эта молчит, — сказал юноша. — Почему ее не починят? Скучно без голоса. Я вырос в доме у Рыночной Стены. Она рассказывала сказки на ночь. Про Золотой Век. Я засыпал под историю о том, как наши предки летали на драконах.

— На драконах? — Маркус подавился крошкой и закашлялся. — Господи боже. Мы никогда не летали на драконах. У нас не было драконов. Это выдумка пятнадцатилетней давности, чтобы объяснить, откуда взялись обсидиановые копья. А копья мы купили у Островных Племен в обмен на пресную воду.

— Это вы так думаете, мастер, — вежливо, но твердо возразил Томас. — Но вы же знаете, что это ересь? Я слышал, как стража говорила о людях, которые отрицают Священных Драконов Основания. Их отправляют на перевоспитание в Северные Башни.

Маркус замолчал. Он слишком много сказал. Язык стал врагом. Старость делает болтливым, а болтливость убивает. Северные Башни были холодным местом. Оттуда не возвращаются. Возвращаются тихие, покорные тени, которые не помнят своих имен. Магия Стен умела не только записывать, но и стирать. В Башнях стирали людей.

— Я пошутил, — сказал Маркус. — Конечно, драконы были. Огромные. Зеленые и золотые. Я просто проверял твою веру.

Томас улыбнулся. Улыбка у него была открытая, белозубая. Странно, откуда у городского парня такие хорошие зубы при дефиците целебных трав. Наверное, из богатой семьи, но изгой. В ученики к летописцам идут либо фанатики, либо изгои. Томас был фанатиком.

— Я знаю, что вы меня проверяете, мастер. Вы всегда так делаете. Говорите странные вещи, смотрите, как я отреагирую. Но я не боюсь. Истина проста. Наше королевство — самое счастливое место на земле. Так было двести лет назад, так будет через тысячу лет. Стены подтверждают. Разве можно спорить с камнями?

— Нельзя, — согласился Маркус. — Камни — упрямая штука.

Он смотрел, как юноша уходит, аккуратно притворив дверь. В корзинке остался нетронутый сыр. Маркус взял его в руки, понюхал. Пахло кислым молоком и почему-то мокрой шерстью. Он начал есть сыр прямо так, откусывая большими кусками, запивая водой из глиняной кружки. Руки дрожали.

Сын моего друга, подумал он. Родной сын. Я обещал научить его ремеслу, обещал не бросать. Но как научить слепого различать цвета?

Стены гудели за окном. Они перешли к утреннему гимну. Мелодия была простой, гипнотической. Ее сочинили специально, чтобы входила в ритм сердца. Жители города останавливались, кланялись в сторону Главной Башни. Торговцы рыбой кланялись. Нищие кланялись. Грязные дети переставали кидаться камнями и кланялись. Единство.

Маркус не кланялся. Он сидел в темноте и жевал вонючий сыр.

Он вспоминал. Это было его единственным преступлением и его единственной свободой. Он вспоминал небо, затянутое дымом от погребальных костров во время Чумы Забвения. Чуму вычеркнули из анналов, потому что она показала слабость короны. Вместо нее вписали «Великое Очищение», когда духи умерших сами забрали грешников. Складно. Гладко. Никто не помнит, как трупы лежали на улицах три недели, потому что некому было хоронить.

Он вспоминал Лидию. Женщину с рыжими волосами, которая смеялась над сказками Стен. Она была ткачихой. Когда пришли Стражи Памяти, она плела гобелен с реальным изображением Битвы при Сломанном Мосту. С тонущими лошадьми, с солдатами, которые захлебывались в грязи. Крамола. Ее забрали ночью. Пять лет в Башне. Когда она вышла, волосы были белые, как снег, а глаза смотрели в пустоту. Она больше никогда не ткала. Только сидела у окна и повторяла записанный Стенами стих про Славную Победу. Маркус приходил к ней, держал за руку, но она его не узнавала. Она стала частью хора.

Маркус тогда начал пить. Потом бросил, потому что во хмелю язык развязывался, а рядом были уши. Сейчас он был трезв, если не считать легкого головокружения от голода и старости.

Он достал из ниши свою Книгу и открыл на том месте, где остановился вчера. Это была глава о «Голодных Ритуалах». Он писал:

«На десятый день голода старейшины приняли решение об убийстве первенцев. Это не было ритуалом. Это не было жертвой богам. Это была бойня, устроенная для того, чтобы оставшиеся в живых могли есть мясо. Королевская гвардия поддерживала порядок. Летописцы того времени, запуганные и проданные, назвали это Великим Постом. Через сорок лет Стены запели об этом как о духовном подвиге. Через восемьдесят лет никто не знал, что подвиг пах паленой детской плотью».

Рука замерла. Он перечитал написанное и вдруг понял, что это бесполезно. Никто никогда не прочтет. Даже если прочтут — не поверят. Человеческий разум устроен проще, чем хочется думать. Если каждую секунду бодрствования слышать одно и то же, мозг принимает это как единственную реальность. Стены были гениальным изобретением. Они не наказывали. Они просто создавали мир.

Маркус закрыл глаза и заснул прямо за столом, уронив голову на рукопись. Ему приснился запах горящего хлеба. Так пахли пекарни до войны.

Прошло три дня.

Томас приходил каждый день, приносил еду, убирал золу из камина. Маркус ворчал, но гнал его все меньше. Тоска по человеческому теплу, даже такому пропитанному ложью, была сильнее осторожности. Юноша задавал вопросы. О построении фраз, о старых буквах, которые вышли из употребления после языковой реформы. Он был смышленым, этого не отнять.

На четвертый день Маркус заболел. Ничего серьезного, обычная осенняя лихорадка. Ломило кости, голова была чугунной. Он лежал в постели и не мог подняться. Томас ухаживал за ним: варил травяной отвар, менял холодные компрессы. Маркус бредил.

В бреду он говорил.

— Не верь... не слушай их... они трещат без умолку, но они мертвы... каменная ложь... Лидия, спрячь гобелен... спрячь...

Томас вытирал пот с его лба и хмурился.

— Тише, мастер. Вы устали. Отдыхайте.

— Драконы... нет никаких драконов... мы сожрали детей...

Томас замер. Тряпка застыла в воздухе. Он посмотрел на старика, который метался в жару. Глаза юноши сузились еще сильнее, превратившись в две ледяные щелки.

— Что вы сказали, мастер? — спросил он тихо, но старик уже провалился в беспамятство.

Томас посидел еще немного, глядя на спящего. Убедился, что дыхание выровнялось, что старик спит глубоко. Потом встал. Он не был подлым человеком. Он был честным и верующим. Именно это делало его опасным. Он любил старого летописца, правда любил. И мысль о том, что его учитель — еретик и безумец, причиняла почти физическую боль, как будто ему самому вогнали нож под ребра.

Нужно было найти доказательства невиновности. Потому что если доказательств невиновности нет, значит, старик виновен. Таков закон.

Томас начал обыскивать башню. Он делал это методично, стараясь не шуметь. Сначала ящики стола — счета за свечи, старые перья, засохшие чернильницы. Потом сундук с одеждой — только старые рубахи и пропахший плесенью плащ. Он уже хотел остановиться, уже решил, что это просто старческое слабоумие, когда заметил гобелен.

Гобелен Битвы при Сломанном Мосту висел криво. Обычно Маркус поправлял его, ругаясь сквозь зубы на сквозняки. Сейчас он не был поправлен. Угол задрался, открывая едва заметную трещину в стене. Томас подошел ближе. Он не хотел этого делать. Ему было страшно. Это был липкий, тошнотворный страх, смешанный с чувством вины за то, что он вообще усомнился в наставнике.

Он отодвинул гобелен. Пальцы дрожали. Сначала ничего. Старая кладка. Он уже выдохнул. Но потом заметил, что один камень не зарос пылью. Томас надавил на него. Камень поддался с тихим скрежетом, и в открывшейся темной полости лежала она. Книга.

Томас вытащил ее. Кожаный переплет, грубые листы. Никаких заклинаний, никакой защиты, только запах сырости и старости. Он открыл наугад, посредине.

«...и тогда Король лгал в десятый раз, называя мир войной, а поражение — миром. И Стены повторили эту ложь. И никто не смел перечить...»

Руки юноши затряслись так сильно, что он едва не выронил тяжелый фолиант. Строчки прыгали перед глазами. Он читал про голод. Он читал про убийства. Каждое слово било его наотмашь, опровергая все, чему его учили с рождения. Это было... непристойно. Это было грязно. Он захлопнул книгу, как будто захлопывал ящик со змеями.

Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучала кровь. «Это неправда. Это не может быть правдой. Мастер сошел с ума. Старые люди теряют рассудок. Стены — свидетели. Стены говорят...».

Но Стены не говорили об этой книге. Ни одна Стена в городе не упоминала этих фактов. Томас стоял посреди комнаты, прижимая к груди крамолу, и впервые в жизни ощутил чудовищное, разрывающее надвое сомнение. Оно было похоже на тошноту.

Он вспомнил улыбку мастера Маркуса, когда тот говорил: «Это я шучу». Это не было похоже на шутку. Это было похоже на крик.

Нужно было решать. Закон был прост, как удар меча: за хранение неподтвержденных записей — смерть. За недонесение — соучастие. Томас был верным подданным. Он верил в Короля-Освободителя Ульрика Пятого. Он верил в Справедливость Стен. Если он сейчас промолчит, он станет таким же предателем. Истина не в словах человека, истина в вечном камне.

Человек слаб. Камень вечен.

Решение пришло холодное, отрезвляющее, как пощечина. Он должен спасти учителя. Старика казнят, да. Но это казнь тела. Если оставить книгу, погибнет душа учителя. Он будет вечно гореть в ереси. Нужно очистить его имя. Нужно уничтожить источник скверны.

Томас подошел к камину. Угли еще тлели, красные, мерцающие. Он положил книгу на каменную решетку. Кожа переплета начала скручиваться, съеживаться. В воздухе запахло паленым мясом.

— Что... что ты делаешь?

Голос был слабым, надтреснутым. Томас обернулся. Маркус стоял в проеме спальни, держась за косяк. Он был бледен как полотно, глаза ввалились, но смотрели прямо на горящие страницы. В этом взгляде была такая жуть, такая черная бездна отчаяния, что Томас попятился.

— Вы больны, мастер, — заговорил он, срываясь на фальцет. — Вы не ведаете, что творили. Здесь ложь. Яд. Я уничтожаю это ради спасения вашей души.

Старик сделал шаг вперед. Потом еще один. Он не смотрел на Томаса. Он смотрел на огонь, пожирающий двадцать лет его жизни.

— Двадцать лет... — прошептал он. — Ты сжег двадцать лет жизни. Это была единственная правда в этом проклятом городе.

— Это хула на Корону и на Священные Камни! — почти крикнул Томас. В его глазах стояли слезы. — Зачем вы это сделали? Зачем вы заставляете меня предавать вас?!

Маркус наконец перевел взгляд на ученика. В его глазах не было ненависти. Была только усталость. Смертельная, вселенская усталость.

— Я не заставляю, — сказал он спокойно. — Ты уже предал. Огонь еще горит, мальчик. Донеси. Закончи начатое. Я не держу на тебя зла. Ты просто продукт этих стен. Ты — их лучшее творение. Говорящий камень с сердцем.

Томас всхлипнул. Он выбежал из башни, спотыкаясь о ступени, прижимая ладони к ушам, чтобы не слышать треска догорающей бумаги.

Стража пришла через час. Они вошли без стука. Вежливые, в черных мундирах Корпуса Коррекции Памяти. Маркус сидел в кресле, глядя на остывший пепел. Он даже не шевельнулся.

— Летописец Маркус из Башни Заката, вы обвиняетесь в составлении, хранении и распространении неканонической информации. Таково заявление вашего ученика, Томаса.

— Он хороший ученик, — глухо ответил Маркус. — Очень способный. Надеюсь, ему повысят жалование.

Главный стражник, молодой мужчина с выправкой офицера, посмотрел на старика почти с жалостью.

— Вам предъявят обвинение. Суд Стен будет скорым. Вы имеете право на последнее слово перед Забвением.

— Мое последнее слово, — Маркус поднял голову. — Посадите меня в мешок и утопите, мне все равно. Но дайте мне поговорить с мальчишкой. Пять минут. Для прощания.

Стражник колебался. Приказ был ясен — изолировать еретика. Но что-то в голосе старика заставило его кивнуть. Возможно, он тоже помнил что-то смутное, что еще не успели стереть.

Томаса втолкнули в комнату. Он выглядел ужасно. Лицо опухло от слез, руки тряслись.

— Мастер... простите... я должен был... закон... я...

— Помолчи, — оборвал его Маркус. Он говорил тихо, но каждое слово падало увесисто, как свинец. — У меня мало времени. Подойди ближе.

Томас подошел. Старик схватил его за ворот рубахи и притянул к себе почти вплотную. От него пахло лекарством и смертью.

— Слушай меня, щенок, — прошипел он. — Слушай внимательно. Ты вырос среди лжи. Ты слышишь ее с пеленок. Ты дышишь ей. Ты вырос с убеждением, что дерьмо пахнет розами. Ты не виноват. Слышишь? Не виноват. Потому что тебе никогда не давали другого выбора, кроме как нюхать дерьмо и называть это розами.

Он перевел дыхание. Рука, держащая ворот Томаса, побелела от напряжения.

— Но запомни одну вещь. Ты сейчас — голос Стен. Ты — истина сегодняшнего дня. Ты победил. Но через десять лет, через двадцать лет, Король или тот, кто придет ему на смену, перепишет историю заново. И твоя правда, та правда, за которую ты сейчас сжег книгу и сдал меня, станет ложью. Ее сотрут. И если ты посмеешь хоть пикнуть, если ты вспомнишь о ней, тебя казнят точно так же. Может, твой собственный ученик сдаст тебя.

Он отпустил ворот. Томас отшатнулся. В его глазах мелькнул ужас. Не страх перед наказанием, а ужас перед пониманием. Перед той математикой предательства, которую только что изложил старик.

— Подумай об этом, когда в следующий раз услышишь, как поет камень, — закончил Маркус. — Подумай, стоит ли верить стенам?

Дверь распахнулась. Стража схватила старика под руки и потащила к выходу. Маркус не сопротивлялся. Он шел, чуть приволакивая ногу.

Томас остался стоять посреди комнаты. Вокруг него в серых каменных стенах вибрировала вечерняя молитва. Голоса звучали ровно, утверждая, что за стенами города царит Счастье и Порядок. Что Враги разбиты. Что Урожай собран. Что Еретики горят в аду.

Томас смотрел на груду пепла в камине. Потом перевел взгляд на стену, где еще недавно висел гобелен.

Счастье и Порядок.

Где-то глубоко внутри, на уровне спинного мозга, что-то щелкнуло. Ему показалось, что он оглох. Но он не оглох — он просто перестал слышать музыку. Впервые в жизни он услышал не слова, а гул. Просто гул камней, усиленный резонаторами.

Он понял.

Стены не говорили. Они просто гудели, как пустые кувшины. А слова в этот гул вкладывали люди.

Томас вышел на улицу. Город жил своей жизнью. Зажигались масляные фонари. Тени метались по булыжной мостовой. На Главной Площади зачитывали приговор государственному преступнику Маркусу. Казнь назначена на рассвете. Имя преступника будет вычеркнуто из всех реестров. Его существование аннулируется задним числом. Его никогда не было.

Так пели Стены.

Томас поднял воротник плаща и пошел в сторону Архивов. До рассвета было еще далеко. Ему хотелось найти документ, любую мелкую бумажку, которую не успели переписать. Он должен был проверить слова старика. Он должен был найти хотя бы одну зацепку, подтверждающую, что камин сожрал правду, а не ложь.

Дождь снова начал моросить, смешиваясь с копотью фонарей.

Город пах сыростью и страхом.

Где-то за городской стеной, в Башне Забвения, старый летописец смотрел в темноту и улыбался.

Он знал то, чего пока не знал Томас.

Архивы врут еще громче, чем Стены. Потому что Архивы — это Стены, только записанные на бумаге. И найти там правду так же невозможно, как услышать крик рыбы в воде. Но он был рад, что мальчишка пошел искать. Значит, искра упала на сухой трут. Сомнение — единственное оружие против магии. Магия не выносит сомнений.

Маркус закрыл глаза.

Он сделал свое дело.

За стеной камеры гудели Говорящие Стены, возвещая о начале Эры Нового Процветания.

Архивная пыль

Бумага пахла смертью. Не той смертью, что на поле боя — с кровью, кишками и лошадиным навозом. А другой. Медленной, сухой, как осенние листья, забытые в книге. Томас стоял в подвале Архивной Башни, сжимая в руке оплавленный огарок свечи, и смотрел на бесконечные ряды стеллажей. Пыль лежала на полках слоем в палец толщиной. Здесь никто не убирал. Уборщики боялись. Архивариусы боялись. Все боялись тронуть что-то не то, прочитать что-то не то, вдохнуть не ту пыль.

Было холодно. Промозглая сырость сочилась из каменных стен, пробиралась под плащ, под рубаху, липла к телу как вторая кожа. Томас дрожал, но не от холода. Его трясло изнутри, от того глубинного, неосознанного ужаса, который поселился в груди после разговора со стариком.

Книгу сожгли. Учителя казнят на рассвете. Это свершилось. Но слова остались. Они вгрызлись в мозг, как крысы в зернохранилище, и теперь грызли его изнутри, не давая дышать. «Ты вырос среди лжи. Ты не виноват. Но когда-нибудь твоя правда станет ложью. И тогда тебя тоже казнят».

Архивная Башня была древним сооружением, построенным еще до того, как Стены обрели голос. Тогда информация хранилась на пергаменте, на глиняных табличках, на бересте. Тогда люди верили написанному слову больше, чем устному. Глупцы. Написанное слово подделать еще проще, чем устное. Достаточно переписать.

Томас шел между стеллажами, и свеча выхватывала из темноты корешки фолиантов. Некоторые были в кожаных переплетах, другие просто стопки пергамента, перевязанные гнилой бечевой. Большинство книг молчало. Они были написаны до Эры Стен и теперь считались недействительными. Память, не подтвержденная магией камня — ересь.

— Что ты здесь ищешь, парень?

Голос раздался из темноты, и Томас едва не выронил свечу. Он резко обернулся. В углу, за грудами сваленных в кучу карт, сидел старый архивариус. Томас знал его. Все звали его Крысом. Маленький, сгорбленный, с бельмом на левом глазу и редкими седыми волосами, свисающими с плешивого черепа как паутина. Он работал здесь столько, сколько Томас себя помнил. Говорили, что Крыс помнит первоначальную каталогизацию. Что он единственный, кто знает, где что лежит. Что он продает запрещенные тексты коллекционерам. Что он еретик. Что он святой. Врали, наверное, и то, и другое.