- -
- 100%
- +
Глава 1. Тот, кто приходит за платой
Город назывался Альдмер. Он был старым. Стены его помнили времена, когда люди еще не научились проигрывать.
Астарион сидел в таверне у западных ворот. Таверна называлась «Последний приют». Название было шуткой. Все приюты здесь были последними.
Он пил пиво. Пиво было теплым и горьким. Такое пиво не пьют ради удовольствия. Его пьют, чтобы помнить, что ты еще жив и что жизнь эта — горькая и теплая — все еще твоя.
За соседним столом говорили.
— Герцог отдал младшую, — сказал купец в сером. Голос у него был тихий, как у человека, который привык говорить о ценах на зерно, а не о цене человеческой жизни. — Красивая девка. Светлая. Глаза голубые.
— Все они голубые, когда их везут к Вратам, — ответил его спутник. Он был тощий, с лицом, похожим на старый пергамент. — Голубые от страха.
Астарион допил пиво. Он поставил кружку на стол. Кружка была глиняная, с трещиной. Он посмотрел на трещину. Трещина шла от края к донышку, как дорога, по которой идут только в одну сторону.
Он встал. За столом наемников, его людей, стало тихо. Их было четверо. Он оставил остальных в лагере. Четверо — это достаточно для разговора. Больше — для драки. Драка здесь была не нужна. Пока.
— Ты идешь? — спросил Карс. Карс был большим. Шея его была толщиной с бедро обычного человека. Глаза маленькие, как у свиньи, но умные. Карс был опасен не силой, а тем, что никогда не спешил.
— Иду, — сказал Астарион.
Он вышел на улицу. Город готовился к ночи. Факелы на стенах зажигали редко — масло стоило дорого. Люди жались к домам, как мыши, которые чуют кота. Кот был большой. Кота звали Контракт.
Сто лет назад люди проиграли войну. Боги пришли с неба, и небо сгорело. Потом боги ушли. Остался один. Его называли по-разному. Жнец. Теневой Владыка. Князь Тишины. Но чаще всего — просто Тот, Кто Приходит.
Он приходил раз в сто лет. Он забирал девушку. Самую чистую. Самую светлую. Самую красивую. Он забирал ее в свою обитель, и сто лет люди жили спокойно. Потом цикл повторялся.
Люди называли это Контрактом. Астарион называл это торгом. Торгом, где люди продавали своих детей за право еще немного подышать.
Он прошел через площадь. На площади стоял помост. Он был пуст. Но через сорок два дня здесь снова соберется толпа. Будет музыка. Будут цветы. Будет плакать герцог Альбани, который отдает свою дочь, чтобы сохранить свое герцогство. Люди будут бросать лепестки под ноги повозке, которая повезет девушку к Вратам. Лепестки будут розовые. Кровь на снегу тоже розовая, если снег свежий. Астарион это знал. Он видел кровь на снегу. Много раз.
Он свернул в переулок. Переулок был узкий. Стены домов почти смыкались над головой. Здесь пахло мочой и смертью. Смерть здесь была не та, что приходит раз в сто лет. Здесь она приходила каждую ночь. С ножом или веревкой. Иногда просто с голодом.
Астарион остановился у двери. Дверь была низкая, обитая железом, проржавевшим насквозь. Он постучал. Три раза. Коротко. Потом два. Длинно.
Дверь открылась.
Внутри было темно. Темнота пахла ладаном и сушеными травами. Это была темнота тех, кто умеет ждать.
— Ты пришел, — сказал голос из темноты. Голос был старый. Не старый, как вино. Старый, как кость, которую грызут собаки.
— Ты звал, — ответил Астарион.
Он вошел. Дверь за ним закрылась.
Комната была пустой. Почти пустой. В углу стоял стол. На столе — свеча. Свеча не горела. За столом сидел человек. Лица его было не разглядеть. Только руки. Руки были белые, тонкие, как корни деревьев, которые растут в темноте и никогда не видят солнца.
— Садись, — сказал старик.
Астарион не сел. Он прислонился к стене. Стена была холодной. Это было хорошо. Холод помогал думать.
— Говори, — сказал Астарион.
Старик усмехнулся. Усмешка была сухая, как шорох бумаги.
— Ты всегда был нетерпелив. Даже когда был мальчишкой. Помнишь ту деревню?
Астарион промолчал. Он помнил. Он помнил все. Огонь. Крики. Священников в белых балахонах, которые смотрели, как горит его дом. Они смотрели и улыбались. Они говорили, что огонь очищает. Огонь очистил все. Кроме ненависти.
— Я не за тем тебя позвал, чтобы ворошить прошлое, — сказал старик. — Я позвал тебя, чтобы предложить дело.
— Дела стоят денег, — сказал Астарион.
— Это дело стоит больше, чем деньги.
Старик протянул руку. На ладони его лежал камень. Камень был черный, с красными прожилками, которые пульсировали, как жилы. Астарион не взял его. Он смотрел.
— Что это?
— Ключ, — сказал старик. — Ключ к Вратам.
Астарион замер. В комнате стало тихо. Тишина была плотная, как вода на глубине. Он слышал свое сердце. Оно билось ровно. Он не позволял ему биться быстрее. Никогда.
— Врата открываются раз в сто лет, — сказал он. — Только в день Контракта. Только для одной. Для Избранной.
— Для Избранной, — кивнул старик. — Или для того, кто войдет вместо нее.
Астарион посмотрел на камень. Красные прожилки пульсировали сильнее. Камень был живым. Или казался живым. В этом мире трудно было отличить одно от другого.
— Ты хочешь, чтобы я пошел туда, — сказал Астарион. Это был не вопрос.
— Я хочу, чтобы ты украл то, что принадлежит нам. Людям.
— Что там?
Старик помолчал. Потом заговорил. Голос его стал тише. Тише, чем шепот. Тише, чем мысли.
— Когда боги уходили, они забрали все. Власть. Силу. Свободу. Но одна вещь осталась. Артефакт. Он называется Сердце Мира. Он хранится в обители Того, Кто Приходит. С ним мы сможем дать бой. С ним мы сможем победить.
— Победить, — повторил Астарион. Слово было горьким. Горьче, чем пиво в «Последнем приюте». — Люди пытались победить. Сто лет назад. Тысячу лет назад. Война была проиграна. Боги сильнее.
— Боги, — усмехнулся старик. Усмешка была злая. — Тот, Кто Приходит, не бог. Он — тюремщик. Он стоит у Врат, потому что ему приказали стоять. Но за ним есть кто-то еще. Кто-то древнее. Кто-то страшнее. И этот кто-то — настоящая проблема. Но сначала — Сердце. Ты достанешь Сердце. Остальное — потом.
Астарион смотрел на камень. Он думал. Он думал о том, сколько это будет стоить. Не в золоте. В крови. Его крови. Крови его людей. Он думал о том, что шансов нет. Он всегда думал о шансах. Шанс был один к тысяче. Может быть, к десяти тысячам.
Он подумал о девушке. О той, которую повезут к Вратам через сорок два дня. Светлые волосы. Глаза голубые. Она будет плакать. Они всегда плачут. Иногда тихо. Иногда громко. Но всегда. Потому что знают: то, что ждет их за Вратами, хуже смерти.
Он вспомнил другую девушку. Давно. В другой жизни. Она тоже была светлая. Глаза голубые. Она не плакала. Она смотрела на огонь, который пожирал ее дом, и молчала. Потом священники увели ее. Он больше никогда ее не видел.
— Я возьму это дело, — сказал Астарион.
Старик кивнул. Он положил камень на стол. Камень засветился. Красные прожилки стали ярче. В комнате запахло озоном — запахом грозы, которая никогда не приходит.
— Сорок два дня, — сказал старик. — У тебя есть сорок два дня, чтобы подготовиться. В день Контракта ты должен быть на месте. Ты войдешь в повозку вместо нее. Камень откроет Врата. После этого ты сам.
— Как я найду Сердце?
— Ты почувствуешь. Оно зовет. Всех зовет. Но слышат только те, кто умеет слушать.
— А если я не вернусь?
Старик посмотрел на него. В темноте Астарион наконец разглядел его глаза. Они были белые. Совсем белые. Без зрачков. Глаза человека, который видел то, что нельзя увидеть, и остался жив. Почти жив.
— Если ты не вернешься, никто не вернется. И через сто лет придет другой. И еще через сто. И так, пока от людей не останется только память. А память — плохой хозяин. Она не греет. Не кормит. Не защищает.
Астарион взял камень. Камень был теплым. Теплее, чем человеческая кожа. Теплее, чем кровь. Он спрятал его в кошель на поясе. Кошель был кожаный, старый, с выцветшей вышивкой. Вышивка изображала волка. Волк был его знаком. Он выбрал его сам, когда ему было двенадцать. Волк, который не воет на луну. Волк, который идет по следу.
Он повернулся к двери.
— Постой, — сказал старик.
Астарион остановился.
— Есть еще кое-что, — сказал старик. — То, что ты должен знать. Тот, Кто Приходит… он не чудовище. Не в том смысле, как ты думаешь. Он — пленник. Как и мы. Как и все, кто живет в этом мире.
— Мне все равно, — сказал Астарион.
— Должно быть. Потому что если ты пойдешь туда с ненавистью, ты проиграешь. Ненависть делает нас слепыми. А слепым там не место.
Астарион не ответил. Он открыл дверь и вышел.
Ночь была холодной. Небо было чистым. Звезды висели низко, как капли ртути. Астарион посмотрел на них. Под этими звездами он убивал. Под этими звездами он терял. Под этими звездами он научился не верить никому, кроме себя.
Он пошел обратно к таверне. Ноги несли его сами. Он думал. Он думал о камне. О Сердце Мира. О Вратах, которые откроются через сорок два дня. Он думал о девушке, которую спасать не собирался. Он шел не ради нее. Он шел ради себя. Ради ненависти, которая жгла его изнутри уже двадцать лет.
Он подошел к таверне. За столом все так же сидели его люди. Карс пил пиво. Двое других — близнецы Бран и Брен — играли в кости. Четвертый — парень по имени Эрик, самый молодой в отряде, — спал, положив голову на стол.
— Есть работа, — сказал Астарион, садясь.
Карс поднял глаза. Он ничего не спросил. Он ждал. Карс умел ждать. Это было его главное умение. Ждать и не спешить.
— Сорок два дня, — сказал Астарион. — Потом мы идем к Вратам.
— К Вратам? — спросил Бран. Он оторвался от игры. Кости застыли в его руке. — Ты спятил? Туда идут только мертвые и Избранные.
— Мы пойдем как сопровождение, — сказал Астарион. — Нас нанимает герцог. Охранять повозку до Врат.
— С каких пор герцог нанимает наемников? — спросил Брен. — У него своя стража. Белая гвардия. Лучшие воины королевства.
— Белая гвардия будет охранять церемонию, — сказал Астарион. — А мы будем охранять дорогу. Дорога длинная. На ней всякое бывает. Разбойники. Твари из Пустоши. Мало ли.
— И сколько платят? — спросил Карс.
— Достаточно, — сказал Астарион. Он не сказал, что платить будут не золотом. Он не сказал, что герцог не нанимал их. Он не сказал, что они пойдут не рядом с повозкой, а внутри. Он не сказал правду. Правда была тяжелой. Правду говорят перед смертью. Или после. Он скажет потом. Или никогда.
— Я с тобой, — сказал Карс. Он поднял кружку и допил пиво.
— Я тоже, — сказал Бран.
— И я, — сказал Брен.
Эрик проснулся. Он протер глаза. Ему было девятнадцать. Он был быстрым и ловким, но слишком молодым, чтобы понимать, что такое страх. Или слишком старым. Астарион не мог решить.
— Куда идем? — спросил Эрик.
— К Вратам, — сказал Астарион.
Эрик улыбнулся. Улыбка была светлая, как у девушки, которую повезут к Вратам через сорок два дня.
— Звучит как приключение, — сказал он.
— Звучит как смерть, — сказал Карс.
Они замолчали. В таверне было тихо. Даже хозяин перестал греметь посудой. Тишина была плотная. В ней можно было утонуть.
Астарион поднялся. Он бросил на стол монету. Монета была серебряная, с профилем короля, который умер сто лет назад. Король был молодой и красивый. Он тоже верил, что можно победить богов. Его голова все еще висела на воротах старой столицы. Череп белел на солнце, и птицы вили гнезда в глазницах.
— Отдыхайте, — сказал Астарион. — Завтра начинаем подготовку.
Он вышел. Ночь стала еще холоднее. Звезды начали тускнеть. На востоке занималась заря. Она была бледная, как лицо умирающего.
Астарион пошел к конюшне. Его конь ждал его. Конь был черный, старый, с белым пятном на лбу. Астарион назвал его Тень. Тень была единственным существом, которому он доверял. Потому что Тень ничего не обещала. Тень просто шла за ним. Куда бы он ни пошел. Даже к Вратам.
Он вывел коня. Седлать его не стал. Он вскочил на спину и поехал к лагерю. Лагерь стоял за городскими стенами, у подножия холма. Там ждали остальные. Семеро наемников. Семеро тех, кто продал свои мечи тому, кто больше платит. Сейчас больше всех платила ненависть. Ненависть и надежда. Странная смесь. Смесь, которая взрывается.
Он ехал медленно. Дорога была пустой. По обеим сторонам тянулись поля. Поля были пусты. Никто не сеял. Никто не жал. Люди боялись выходить за стены. За стенами начиналась Пустошь. Пустошь была тем местом, где боги показали свою силу. Земля там была мертвой. Трава не росла. Вода отравлена. А по ночам там бродили твари — те, кто остался после войны. Те, кого люди называли Осколками.
Астарион знал Пустошь. Он там вырос. Он научился убивать Осколков раньше, чем научился читать. Читать его учил старый жрец, который прятался в лесу. Жрец говорил, что знание — это оружие. Жрец ошибался. Знание — это груз. Иногда он тяжелее, чем любой меч.
Он подъехал к лагерю. Костер горел. Вокруг костра спали люди. Он не стал их будить. Он привязал Тень к дереву, сел у огня и достал камень.
Камень пульсировал. Красные прожилки светились в темноте, как угли. Астарион смотрел на него. Он думал о том, что сказал старик. «Тот, Кто Приходит — не чудовище». Чушь. Все боги — чудовища. Они сожгли его дом. Они убили его семью. Они сделали этот мир тюрьмой. И теперь они хотят, чтобы он пожалел одного из них.
Он сжал камень в кулаке. Камень был горячим. Он жег кожу. Астарион не разжал руку. Боль была знакомая. Боль была честная. Боль не лжет. Боль говорит: ты жив. Ты еще жив. И пока ты жив, ты можешь бороться.
Он сидел у костра до рассвета. Когда небо на востоке стало розовым, он встал. Он разбудил людей.
— Подъем, — сказал он. Голос его был жестким, как лезвие. — У нас есть работа.
Люди зашевелились. Они привыкли к такому пробуждению. Никто не жаловался. Никто не спрашивал, куда идти. Они просто вставали, брали свое оружие и смотрели на него. Ждали. Ждали слова.
— Сорок дней, — сказал Астарион. — Сорок дней мы готовимся. Тренировки каждый день. Без выходных. Без поблажек. Мы идем туда, откуда не возвращаются. И мы вернемся. Все. Я сказал — все. Это не обсуждается.
Он посмотрел на каждого. Карс — спокойствие и сила. Бран и Брен — скорость и хитрость. Эрик — молодость и огонь. Остальные — молчаливые тени, которые умеют убивать и не задавать вопросов.
— Я иду не за золотом, — сказал он. — Я иду за тем, что принадлежит нам. За нашей свободой. Вы можете уйти сейчас. Я не буду вас останавливать. Не буду преследовать. Я даю вам слово.
Никто не ушел. Он знал, что никто не уйдет. Эти люди были с ним уже три года. Они прошли через Пустошь, через горы, через подземелья, где жили твари древнее богов. Они знали, кто он. Они знали, что он не бросает слов на ветер. И они знали, что если он сказал «вернемся», значит, так и будет. Или он умрет, пытаясь сделать это.
— Тогда начинаем, — сказал Астарион.
Сорок дней. Сорок дней, чтобы превратить наемников в то, что сможет войти в обитель бога Смерти и выйти оттуда живым. Это было невозможно. Но Астарион не верил в невозможное. Он верил в расчет. Расчет говорил: шанс есть. Мизерный. Но есть.
Он начал тренировки на рассвете. Бег. Бой с тенью. Бой друг с другом. Бой с ним. Он не щадил никого. Он бил жестко, больно, до крови. Он заставлял их учиться терпеть боль. Потому что боль — это единственное, что не убивает. Убивает страх. А страх — это то, что заставляет руку дрогнуть в последний момент.
На пятый день пришло известие. Герцог Альбани объявил имя Избранной. Ее звали Лиана. Ей было девятнадцать лет. Ее портрет развесили на стенах города. Астарион проходил мимо одного из таких портретов. Девушка на портрете была красивой. Светлые волосы. Глаза голубые. Улыбка светлая. Она улыбалась так, как улыбаются люди, которые не знают, что их ждет.
Он остановился. Он смотрел на портрет. Он думал о другой девушке. О той, которую увели священники. Она тоже улыбалась. До того как пришел огонь. После огня она не улыбалась. Она молчала. И смотрела.
— Красивая, — сказал Карс, подходя сзади.
— Красивая, — согласился Астарион.
— Жалко.
— Жалеть — тратить время.
— Ты прав, — сказал Карс. — Время дороже.
Они пошли дальше. Астарион считал шаги. Тысяча двести от портрета до лагеря. Он запомнил это число. Он запоминал все числа. Они помогали ему не думать о другом. О том, что улыбка на портрете будет последней. О том, что через тридцать семь дней эта девушка войдет в повозку. О том, что вместо нее войдет он.
Он думал о том, как это сделает. Как подменит Избранную. У него был план. Грубый, но работающий. В день церемонии он проникнет в покои герцога. Он усыпит стражу. Он наденет платье. Он сядет в повозку. Камень откроет Врата. И он войдет.
Он не думал о том, что будет после. Не думал о боге Смерти. Не думал о том, как будет красть Сердце. Он не думал об этом, потому что если начать думать, можно сойти с ума. Он делал то, что делал всегда: шел вперед. Шаг за шагом. Удар за ударом. Смерть за смертью.
На десятый день приехал гонец от старика. Гонец был мальчишка, лет четырнадцати, с глазами старой собаки. Он передал свиток. На свитке была карта. Карта обители. Астарион смотрел на нее. Она была странной. Комнаты переходили одна в другую. Коридоры закручивались спиралями. В центре была пустота. Там было Сердце.
— Это все? — спросил он.
— Хозяин сказал, что больше не знает, — ответил мальчишка. — Никто не знает. Там все меняется. Комнаты движутся. Коридоры дышат. Обитель живая.
— Живая, — повторил Астарион.
— Хозяин сказал передать: не верь глазам. Верь чутью. И не смотри в пустоту. Если посмотришь, она посмотрит в ответ.
Мальчишка ушел. Астарион остался с картой. Он изучал ее. Он запоминал каждый коридор. Каждый поворот. Он учил карту наизусть, как учил когда-то буквы. Буквы он забыл. Карту не забудет.
Дни шли. Тренировки становились жестче. Он гонял людей до изнеможения. Они падали в грязь, вставали, снова падали. Он не давал им отдыха. Он знал: то, что ждет их там, хуже, чем любая тренировка.
На двадцатый день Эрик сломал руку. Астарион вправил кость сам. Эрик не кричал. Он стиснул зубы и молчал. Когда Астарион наложил шину, Эрик спросил:
— Я смогу идти?
— Сможешь, — сказал Астарион. — У тебя есть двадцать два дня, чтобы зажить.
— А если не заживет?
— Заживет. Я сказал.
Эрик кивнул. Он верил. Он верил, потому что Астарион никогда не ошибался. Потому что Астарион всегда знал, что делать. Потому что Астарион был тем, кто ведет. И ведет туда, где можно выжить. Или умереть. Но умереть не зря.
На двадцать пятый день пришел приказ от герцога. Наемникам было разрешено сопровождать повозку. Плата — пятьсот золотых. Астарион прочитал приказ и усмехнулся. Пятьсот золотых за жизнь дочери герцога. Дешево. Очень дешево.
— Мы приняты, — сказал он Карсу.
— Хорошо, — сказал Карс. — Это упрощает дело.
— Упрощает, — согласился Астарион. Но он знал, что ничего не упрощает. Самое сложное будет впереди. Когда повозка остановится у Врат. Когда все отвернутся. Когда он войдет туда, откуда нет возврата.
На тридцатый день он пошел в город. Он купил платье. Платье было белое, с длинными рукавами и высоким воротником. Такие платья носили Избранные. Он купил его в лавке, которая торговала траурными одеждами. Платье было единственным в своем роде. Продавец сказал, что его шили для прошлой Избранной. Она не надела его. Она умерла по дороге к Вратам. От страха. Сердце не выдержало.
Астарион взял платье. Он заплатил три серебряника. Он завернул платье в мешковину и понес в лагерь. Люди смотрели на него. Он не обращал внимания. Он думал о том, как будет надевать это платье. Как будет поправлять кружева. Как будет сидеть в повозке, глядя на толпу, которая провожает его к Вратам.
Он думал о том, что никто не узнает. Никто. Даже его люди. Он скажет им правду в последний момент. Или не скажет. Он еще не решил.
На тридцать пятый день он стоял у костра и смотрел на огонь. Огонь был живой. Он двигался, менялся, дышал. Как обитель. Как мир. Как все, что создано из хаоса и праха.
— Ты боишься? — спросил Карс. Он сидел напротив, чистил свой меч. Меч был широкий, тяжелый, с выщербленным лезвием. Этим мечом Карс убил больше людей, чем чума.
— Нет, — сказал Астарион.
— Врешь, — сказал Карс. Он не поднял глаз. Он продолжал чистить меч. — Я знаю тебя семь лет. Ты боишься только одного. Того, что не сможешь довести дело до конца.
Астарион молчал. Он смотрел на огонь. Огонь шептал. Он всегда шепчет. Он говорит на языке, который понимают только те, кто смотрел, как горит их дом.
— Я доведу, — сказал он.
— Знаю, — сказал Карс. — Поэтому я с тобой.
Они замолчали. Костер трещал. Звезды мерцали. Где-то в Пустоши выл волк. Или Осколок. Иногда их трудно отличить.
На тридцать восьмой день Астарион сказал своим людям правду.
Они сидели у костра. Все десять. Десять наемников, которые пошли за ним через огонь и воду. Он смотрел на их лица. Лица были разные. Но во всех было одно — доверие. Доверие, которое он не заслужил. Которое он взял, потому что ему нужно было идти. Идти вперед. К Вратам.
— Я не буду охранять повозку, — сказал он. — Я буду в повозке. Вместо нее.
Тишина. Тишина была такая, что слышно было, как угли падают в костер.
— Ты спятил, — сказал Бран. Он встал. Его лицо было белым в свете костра. — Ты хочешь войти в обитель. К богу Смерти. Один.
— Не один, — сказал Астарион. — Вы пойдете со мной. Как охрана. Но охранять вы будете не повозку. Вы будете охранять путь. Обратный путь.
— Обратного пути нет, — сказал Брен. Голос его был тихим. Тихим, как у человека, который понял, что идет на смерть.
— Будет, — сказал Астарион. — Я найду его. Я найду Сердце. Я вынесу его. А вы будете ждать у Врат. Когда Врата откроются, вы пойдете внутрь. Вы прикроете меня. И мы выйдем. Все.
— А если ты не найдешь Сердце? — спросил Эрик. Его рука была загипсована. Но он уже мог двигать пальцами. Заживало. Как и обещал Астарион.
— Найду.
— А если не выйдешь?
— Выйду.
Он сказал это так спокойно, так уверенно, что они поверили. Потому что всегда верили. Потому что он никогда не подводил. Потому что он был тем, кто ведет. И кто возвращается.
Карс молчал. Он смотрел на Астариона. Потом он сказал:
— Я пойду с тобой. В обитель. Не буду ждать у Врат.
— Нет, — сказал Астарион. — Ты будешь ждать. Если я не вернусь, ты уведешь людей. Ты будешь командиром.
— Я не хочу быть командиром.
— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я приказываю.
Карс посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Как кивают, когда принимают смертный приговор.
Астарион поднялся. Он обошел костер. Он посмотрел на каждого. На Брана и Брена — близнецов, которые родились в день Контракта и которых мать назвала в честь бога Смерти, потому что других имен не осталось. На Эрика — мальчишку, который пришел к нему босым, с одним ножом и мечтой стать героем. На Карса — великана, который был тише воды, ниже травы, но который мог убить медведя голыми руками. На остальных — теней, у которых не было имен, только клички и шрамы.
— Сорок два дня, — сказал он. — Через четыре дня мы идем. Готовьтесь.
Он ушел в темноту. Он шел в Пустошь. Ему нужно было побыть одному. Нужно было вспомнить. Все. Каждую деталь. Каждую боль. Каждую потерю.
Он шел и считал шаги. Тысяча. Две тысячи. Три. Земля становилась мертвой. Трава исчезла. Песок стал серым, как пепел. Здесь когда-то прошел бог. Прошел и убил все. Все, что могло расти. Все, что могло дышать.
Он остановился. Он поднял камень. Камень был черный, гладкий, как обсидиан. Он бросил его в темноту. Камень упал. Звука не было. Темнота проглотила его.