Кто ты без имени?

Белый шум

Сначала был свет.

Не тот, что пробивается сквозь веки утром. Он был повсюду. Он давил на глазные яблоки даже когда он их закрыл. Белый, холодный, гудящий. Потолок был белый.

Стены тоже.

Потом пришёл звук. Ровный, низкий гул. Где-то за стеной урчала техника. Внутри черепа тоже гудело — пустота звенела.

Он открыл глаза во второй раз. Кажется во второй. Веки были как наждачная бумага. В горле пересохло так, будто он глотал песок. Где-то капала вода. Или это в голове.

Он не знал кто он.

Совсем.Это была не та забывчивость, когда вертится на языке имя актера из старого фильма. Это была пропасть. Полная, черная. Он потянулся за любым образом — мать, дом, собака, первая сигарета, — и натыкался на ничто. Гладкая стена без единой зацепки.

Он попробовал сесть. Тело слушалось странно. Как старая машина, которую завели после долгой зимы. Руки были чужие. Длинные пальцы. Под ногтями темнела какая-то грязь — или кровь, засохшая давно. Он смотрел на свои руки минуту, две. Они ничего не говорили.

Палата была одноместная. Серая дверь. Никаких цветов, никаких открыток. Койка продавлена чужими телами. Пахло хлоркой и чем-то кислым — лекарствами, старостью, потом. И ещё чем-то другим. Страхом. Его собственным страхом, липким, выступившим на коже холодной испариной. Он не знал, чего боится. Поэтому боялся всего.

На тумбочке лежала флешка.

Она была одна. Ни стакана воды, ни кнопки вызова медсестры. Только черный пластиковый прямоугольник с серебристым разъемом.

Под ней — записка. Бумага помятая, но буквы печатные, ровные, как на афише:

«Твоя прошлая жизнь. Хочешь посмотреть? Если да — вставь флешку. Если нет — иди вон в ту дверь».

Рядом с запиской лежал ключ. Тяжелый, с биркой «Лифт А». Лифт в конце коридора. Дверь в палату была приоткрыта, и он видел щель света, падающего на линолеум.

Он сел на кровати. Ноги коснулись пола. Холодный. Очень холодный. Он пошевелил пальцами. Работают. Пятки потрескавшиеся. Он был босой.Кто он? Мужчина. Это он понял. Тело говорило само за себя. Возраст? Он поднес руки ближе к лицу. Кожа обветренная, но не стариковская. Сорок. Или сорок пять. Где-то там. На левом предплечье татуировка — но не рисунок, а цифры. Синие, расплывшиеся. Тюремные? Армейские? Он провел пальцем. Цифры молчали. Они были просто шрамами от иглы.

Он встал. Голова закружилась, пришлось схватиться за спинку кровати. Гул в ушах сменился звоном. В висках застучало. Тело помнило, как ходить, хотя мозг забыл, куда и зачем он шел последние сорок лет. Ноги двигались автоматически. Мышцы хранили память, которую стерли у него из головы. Это открытие поразило его. Тело — это предатель или единственный друг? Оно умело стоять на холодном полу, но не знало, кого оно носит.

Он подошел к тумбочке. Взял флешку. Пластик был теплый, как будто её только что держали в руке. Он прислушался к ощущениям в пальцах. Никакой вспышки. Никакого озарения. Кусок металла и пластика. Он взвесил её на ладони. Легкая. Внутри, говорят, хранятся гигабайты информации. Чужой голос, чужие фото. Его лицо. Которого он не узнает.

Страх никуда не делся. Он перетек из живота в грудь, сдавил ребра. Если ты не помнишь, кого ты убил, ты невиновен? Если ты не помнишь, кого любил, ты свободен? Память — это тюрьма. Сейчас у него не было тюрьмы. Была только пустая комната и ключ.

Он мог бы просто уйти. Взять ключ, дойти до лифта, спуститься. Там будет улица. Вдохнуть воздух, которого он не помнит. Дождь или солнце — какая разница. Он станет Нолем. Ноль — это начало, конец, отсутствие значения. Удобное имя. Он не заслужил другого. Имя дает мать. А матери у него не было. В его вселенной не существовало ни одной фотографии. Ни одной колыбельной.

Ноль вышел в коридор.

Там было пусто. Такие же серые стены, лампы дневного света, одна из них мигала, создавая дергающиеся тени. Пахло больницей. Где все? Почему так тихо? Только гул лифта за поворотом. Лифт звал его. Железная коробка, готовая унести в новую жизнь. Жизнь Ноля.

Он пошел по коридору. Ноги скользили по линолеуму. Он прошел пять дверей. Все закрыты. Из-под одной пробивалась полоска света, но оттуда не доносилось ни звука. Может, там такие же, как он. Люди без прошлого. Или трупы. Он не стал проверять. Каждый шаг к лифту давался легче. Мышцы разогревались. Тело радовалось движению, но мозг кричал: «Стой».Что если там, за дверями больницы, его ждут? Жена, дети. Люди, которые смотрят на него и видят мужа, отца. А он посмотрит на них как на пустые стены. Это будет убийством. Медленным убийством любви, которая еще живет в их сердцах, но умерла в его голове. Он остановился у поворота. Лифт был совсем рядом. Металлические двери, кнопка вызова, горящая тусклым оранжевым светом.

Он развернулся.

Вернулся в палату. Это было мучительно. Тело сопротивлялось. Оно хотело на воздух, хотело убежать от запаха хлорки. Оно знало, что там, в лифте, спасение. Но Ноль вернулся к тумбочке. Он взял флешку. Держал её, чувствуя, как потеют ладони.

Где-то в этой черной коробочке была бомба. Или ничего. Что хуже? Узнать, что ты чудовище, или узнать, что ты был серой мышью, никем, пустым местом? Он посмотрел на записку. Почерк был механический. Но слова — человеческие. Кто-то знал, что он проснется. Кто-то оставил ему выбор. А есть ли выбор, если ты чистый лист? Выбор может сделать только личность. У него личности не было. Было только тупое, животное любопытство. Или это уже и есть личность? Любопытство — первое, что просыпается в мозгу, когда все остальное мертво.

В углу палаты стоял старый монитор. Системный блок под столом. Все подключено к больничному ИБП, лампочка горела зеленым. Аппаратура ждала его. Как будто спектакль подготовили. Декорация к пробуждению монстра.— Ты сам просил, — сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо, хрипло. Связки заржавели. Слова упали в пустоту и не отразились эхом. Этот голос он тоже не узнал. Тембр показался низким, опасным. Такой голос мог бы приказывать или читать молитвы, но сейчас он просто спрашивал у тишины разрешения.Ноль вставил флешку в порт.

Система ожила мгновенно. Экран загорелся синим. Никаких заставок, никаких паролей. Сразу файл. Один-единственный видеофайл на весь накопитель. Название: «0-1.mov».

Он нажал Enter.

Зашуршало, зашипело. Сначала ничего не было видно, только серые помехи, как на старом телевизоре. Потом появилось лицо.

Это было его лицо.

Несомненно. Те же глаза, только в них плескалось что-то живое, злое, сосредоточенное. Те же скулы. Та же татуировка с цифрами, но свежая, черная, а не синяя. Человек на экране смотрел прямо в камеру. Он сидел в той же палате? Да. Ноль узнал трещину на стене.

Человек на экране улыбнулся. От этой улыбки кожа на затылке Ноля сжалась. Это была не радостная улыбка. Это был оскал понимания. Так улыбается охотник, загнавший зверя. Или зверь, поймавший охотника.— Привет, я, — сказал человек с экрана. — Или ты. Не знаю, как ты себя назовешь. У тебя шок. Полная амнезия. Врачи сказали, что это плановая процедура. Ты сам попросил стереть себя. Заплатил огромные деньги. Нелегальная клиника в подвале. Не ищи их, их уже нет. Я закрыл концы. Мы закрыли. Ты понимаешь.

Его голос был таким же низким, но твердым. Нынешний Ноль говорил с вопросительной интонацией. Тот, на экране, не спрашивал. Он утверждал.

Ноль придвинул стул. Сел. Ноги не держали. Экран мерцал, тени бегали по лицу его двойника.

— Я оставил это видео, потому что даже когда я хочу убить себя, как личность, я не хочу оставлять тебя безоружным. Ты должен знать, с чем ты выходишь в мир. Мир будет искать тебя. Или меня. Им плевать на юридические тонкости. Там, за стенами, ты — это я. А я — это смерть. Профессиональная, вдумчивая, ритуальная.

Человек на экране откинулся назад. В кадре показалась его грудь, одетая в больничную робу. Ноль машинально посмотрел на свою грудь. Та же роба. Та же пуговица расстегнута.

— Двенадцать. Двенадцать женщин. Разных. Блондинки, брюнетки. Молодые и не очень. Я не насиловал их. Я их собирал. Как коллекцию. Я помню каждую. Их запах, их предсмертный хрип. Где я их оставил, как укладывал руки. Это было красиво. Ты сейчас смотришь на меня и тебя тошнит. Или нет. Если стирание прошло чисто, ты ничего не чувствуешь. Ты пустой, как барабан. И правильно. Ты слушаешь сейчас голос своего безумия, которое я вырезал из тебя и оставил здесь, на этой флешке.

Ноль не чувствовал тошноты. Он чувствовал пустоту в груди, которая стала вдруг физически ощутимой. Дыра. Там, где у людей растет душа, у него была пробоина, сквозняк. Слова с экрана залетали в одно ухо, но не находили препятствий внутри. Они не ранили, потому что не за что было цепляться. Двенадцать женщин. Это просто слова. Звуковая волна.

Экранный он продолжал:

— Я не прошу прощения. Я не каюсь. Ты не я, ты не можешь каяться за мои грехи, это бессмысленно. Но я решил дать тебе знание. Потому что они придут за тобой. Или не придут. Но если придут, ты должен знать правду. Не прячься. Не беги. Бегство — это признание. А ты невиновен. Ты Ноль. Число, с которого все началось. Я завидую тебе. Ты свободен от моих демонов. Правда, в теле остались кое-какие привычки. Остерегайся зеркал. И ножей.

Он засмеялся. Это был лающий, сухой смех. Потом резко оборвал его. Лицо стало серьезным.

— В заднем кармане твоих штанов — листок. Там адрес, куда меня должны были отвезти после стирания. Ключ от лифта у тебя. Лифт ведет в гараж. Там машина. В бардачке — документы на имя Ноля. Без фамилии. Там же достаточно денег, чтобы начать. Мир полон дерьма, но ты чист. Иди. Живи. Не ищи мое прошлое. Это кладбище, на котором не стоит гулять новорожденному.

Запись прекратилась внезапно. Экран погас.

Ноль сидел в темноте, пронизанный только светом из коридора. Тишина снова сомкнулась над ним, как вода. Он слышал свое дыхание. Оно было ровным. Сердце билось ровно. Убийца на экране сказал ему страшную вещь, но тело не отреагировало. Никакого выброса адреналина. Абсолютный штиль. Это пугало больше, чем само признание.

Он убил двенадцать женщин. Собирал их, как бабочек. Укладывал руки. Это было красиво, сказал тот человек.

Ноль встал. Подошел к окну. Окна не было. Стена, закрашенная белой краской. Он прижался лбом к прохладной штукатурке. Закрыл глаза. Темнота внутри и темнота снаружи слились. Он попытался вызвать хоть какой-то образ женщины. Матери. Сестры. Любовницы. Пустота. Ни одной картинки. Мозг отказывался рисовать лица, которые он якобы стер в памяти. Там было выжженное поле.

Но руки помнили. Он отстранился от стены и посмотрел на ладони. Пальцы были спокойны. Они не дрожали. Интересно, дрожали ли они, когда сжимали горло? Или он использовал нож? «Остерегайся зеркал. И ножей», — сказало записанное чудовище. Ноль подумал: нож — это продолжение руки. Если руки помнят, они захотят нож.

Он проверил задний карман больничных штанов. Бумажка. Адрес написан от руки — тем же корявым, но четким почерком. «Улица Маяковского, дом 14, квартира 6. Спросить Елену». Кто такая Елена? Сообщница? Жертва, которая выжила? Влюбленная дура? Ничего не отзывалось. Имя было мертвым звуком.

Лифт шумел за стеной. Он мог выйти сейчас, поехать на улицу Маяковского, прожить чужую жизнь. Деньги, машина. Стать призраком без прошлого. Убийца дал ему индульгенцию: «Ты не я». Церковь учит: грех лежит на душе. Если душа стерта вместе с памятью, грех исчезает. Остается только оболочка, биологический робот по имени Ноль.

Но тогда почему этот ублюдок оставил запись? Если он хотел освободить новую сущность, зачем он вложил в руки Ноля бомбу знания? Потому что он, старый, хотел жить. Хотел оставить след. Даже стирая себя, он не мог отказаться от гордыни. Он хотел, чтобы его помнили хотя бы так — в виде кошмара, который смотрит на себя в зеркало и не узнает.

Ноль вытащил флешку. Пластик обжигал пальцы, хотя был холодным. Он швырнул ее в стену. Она ударилась, отскочила, закатилась под кровать. Мелочь. Он наклонился, взял ее снова. Размахнулся, чтобы сломать, но остановился. Не смог. Это была единственная ниточка, связывающая его с реальностью. Даже самая страшная правда лучше полного небытия. Человек без биографии — не человек. Так, образ.

Тело хотело в лифт.

Душа — если она была — хотела остаться в палате и умереть с голоду.

Ноль выбрал третье.

Он сел на пол, прямо на холодный линолеум, скрестил ноги, как ребенок, и положил флешку перед собой. Он смотрел на нее. Двенадцать душ, запертых в пластике. Или тринадцать, считая его самого.

Он должен был что-то почувствовать. Вину. Отвращение. Страх. Он старался вызвать эти чувства. Напрягал мозг, искал там хоть какой-то отголосок морали. Мораль — это память? Или инстинкт стаи? Если ты вырос среди волков, ты ешь сырое мясо, не думая о жестокости. Если ты вырос среди людей, ты плачешь, раздавив улитку. Что в нем сейчас?

Ничего.

Только холод внизу живота и странное, нарастающее любопытство. Ему стало стыдно за свое любопытство. Это было первой человеческой эмоцией за время его новой жизни. Стыд. Значит, где-то глубоко, на клеточном уровне, мораль все-таки жила без памяти. Или это культурный код, вшитый в мозг так же прочно, как умение дышать? «Не убий» — это строчка в геноме или на странице книги?

Он закрыл лицо руками. Так он просидел час, или два, или десять минут. Времени не существовало. Больница молчала. Никто не заходил. Никто не искал его. Как будто мир замер, ожидая его решения.

Затем он встал. Ноги затекли. Он взял флешку, зажал в кулаке. Прошел к двери, где за поворотом гудел лифт. Лифт был здесь, близко. Дверь открыта. Внутри горел тусклый желтый свет. Кабина обшарпанная. На стене нацарапано «Здесь был Вася». И ниже, тем же почерком: «Вася мертв».Ноль шагнул в лифт.Двери закрылись не сразу. Они дрогнули, заскрежетали и поползли друг к другу с мерзким лязгом. Осталась щель в ладонь. В эту щель Ноль видел коридор, уходящий в пустоту, и мигающую лампу. Запахло машинным маслом и пылью.

Кнопка «B» — подвал. Кнопка «1» — выход. Он нажал «B».

Лифт дернулся и пополз вниз. Медленно, рывками. Секунды растягивались. Ноль смотрел на свое отражение в тусклой металлической панели. Лицо, скулы, татуировка. Зеркало не врало. Зеркало показывало убийцу. Тело было то же. Тело помнило вес ножа.

Лифт остановился. Двери открылись.

Это не был гараж. Это был технический подвал, залитый бетоном и тусклым красным светом. Трубы под потолком обмотаны старой изоляцией. Пахло сыростью, плесенью и чем-то еще. Сладковатым, тошнотворным.

Ноль пошел вперед. Бетонный пол сменялся земляным. Коридор сужался. Он задел плечом трубу, и та отозвалась низким гудением. Где-то капала вода, размеренно, как метроном.

В конце коридора была дверь. Старая, деревянная, с облупившейся краской. И замок. Висячий, ржавый, но открытый. Замок висел на одной дужке, приглашая войти.

Ноль знал, что нельзя открывать эту дверь. Тело помнило. Сердце, которое не билось чаще при просмотре видео, сейчас забилось где-то в горле. Ладони вспотели. Это был страх узнавания. Не головой — телом. Мышцы помнили этот коридор, этот запах, этот красный свет.

Он толкнул дверь.

Она открылась без скрипа. Петли были смазаны. Внутри — крошечная бетонная каморка без окон. Посередине, на куче грязных тряпок, сидело существо.

Женщина.

Кожа да кости. Волосы седые, спутанные в колтун. Лицо изрезано морщинами, хотя по возрасту она годилась бы ему в дочери. Или в ровесницы — было не разобрать. Глаза запали так глубоко, что казались черными дырами в черепе. На ней было нечто истлевшее, бывшее когда-то платьем.

Двадцать лет в темноте. Двадцать лет без солнца. Она не видела ничего, кроме этой двери, которая изредка открывалась, чтобы вбросить ей буханку хлеба и бутылку воды. И снова тьма.

Она не закричала. Она подняла голову. На иссохшем лице не отразилось ни ужаса, ни ненависти. Она улыбнулась беззубым ртом. Улыбка была жуткой — она светилась изнутри, как гнилушка.

— Ты пришел, — прошелестела она. Голос был как шорох листьев. — Ты пришел за мной, Ангел. Ты обещал. Я знала, что ты бросил ту маску. Что ты вернешься.

Ноль стоял на пороге. Воздух застрял в легких. Тринадцатая. Тот, на видео, сказал — двенадцать. Он солгал. Или не знал, что скажет камера? Или он оставил её здесь, когда был собой, и забыл стереть из видеофайла эту деталь.

Женщина протянула к нему руки. Они были похожи на птичьи лапы, обтянутые прозрачной кожей. Ногти сломаны в мясо — она царапала стены.

— Я ждала. Ты сказал: «Когда я приду в белом, я заберу тебя на небо». На тебе белое. Ты пришел.

Ноль опустил взгляд. Больничная роба была белой. Он открыл рот, чтобы сказать: «Я не тот, кого ты ждешь». Но кто он? Тот, кого она ждала, стоит перед ней в том же теле. Запах страха женщины смешивался с запахом плесени. Её трясло от счастья.

— Пожалуйста, — прошептала она, — забери меня. Я так устала. Там темно, когда ты уходишь. И крысы. Я разговариваю с ними. Я больше не хочу с ними говорить. Забери меня, Ангел. Убей меня.

Ноль сделал шаг вперед. Потом еще один. Он не думал. Тело двигалось само, словно по старой, протоптанной колее. В углу, на сыром бетоне, лежал нож. Старый армейский нож с темной рукояткой. Он лежал так, будто его положили только вчера. Но Ноль знал — он лежал там двадцать лет. Ждал.

Ноль нагнулся. Пальцы обхватили рукоять. Дерево было теплым на ощупь или просто его ладонь горела.

Женщина смотрела на нож без страха, с вожделением. Слезы потекли по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки.

— Да. Да. Спасибо. Я знала, что ты добрый. Ты всегда был добрым. Даже когда делал больно, ты шептал: «Потерпи, скоро все кончится». Сейчас кончится? Да?

Ноль ничего не ответил. Он присел перед ней на корточки. Их лица были на одном уровне. Он видел, как бьется жилка на её виске. Видел безумие, которое смотрело на него с обожанием. Она видела перед собой не убийцу, а спасителя. Кто он? Палач или мессия? Или и то и другое? Имеет ли значение ярлык, если результат один?

Он левой рукой приобнял её за плечи. Она была невесомая. Кости хрустнули от движения, как сухие ветки. Она прижалась к нему, всхлипывая, бормоча благодарности. Она благодарила его за то, что он запер её здесь, а теперь пришел закончить начатое.

Нож вошел точно под левую лопатку. Тело знало, куда бить. Одно точное, экономное движение. Никакой ярости. Работа.

Она выдохнула. Маленькое облачко пара вырвалось из её рта и растаяло. Тело обмякло, став еще легче. Ноль держал её минуту, две, пять. Он опустил её на тряпки, бережно, как укладывают спать ребенка. Поправил складки её платья. Закрыл ей глаза.

Тишина в подвале стала абсолютной. Даже вода перестала капать.

Ноль выпрямился. Нож выпал из пальцев, звякнув о бетон. На белой робе расплылось алое пятно. Она прижималась к нему, когда сердце сделало последний толчок.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Вот она, разница между знанием и памятью. Знание — это файл на флешке, от которого не больно. Память — это вот эти пальцы, которые не забыли, как убивать. Личности нет. Ноль. Ноль всего. Но моторная кора, мозжечок, спинной мозг — они помнят каждую жертву. Тело не просило стирания. Тело было честным всегда.

Он убил снова. Это не было самообороной. Это было милосердием. Или жаждой убийства, замаскированной под милосердие. Кто разберет? Он не знал мотивов. Мотивы умерли вместе со старой личностью. Остался поступок.

Ноль вышел из каморки. Плотно прикрыл дверь. Повесил замок на место, защелкнул. Теперь тишина там будет вечной.

Он пошел к лифту. Ноги были ватными, но шаг твердым. Лифт ждал его с открытыми дверями. Он вошел, нажал «1». Кабина дернулась и поползла вверх.

Он ехал к свободе, но знал, что её не будет. Свобода — для тех, у кого нет прошлого. У него только что появилось прошлое длиной в пятнадцать минут. Оно было кровавым.

Лифт остановился. Двери открылись в грязный подземный паркинг. На бетонном полу стояла одинокая машина. Старый седан. На лобовом стекле лежал конверт с надписью «Нолю».

Ноль подошел. Взял конверт. Открыл.

Внутри были ключи от машины, деньги, паспорт. И короткая записка тем же почерком: «Прости».

Он не знал, кто просит прощения — старый он, оставивший эту машину, или новый, рождающийся прямо сейчас. Записка была пахнущей бензином и пылью, но это было единственное человеческое тепло, к которому он мог прикоснуться.

Ноль сел за руль. Руки легли на оплетку. Двигатель завелся с полоборота. Фары высветили пандус, уходящий вверх, к свету. Там, наверху, был мир. Люди. Полиция. Родственники двенадцати или тринадцати. Суд. Или новая жизнь.

Он нажал на газ. Машина плавно выехала из паркинга. Утреннее солнце ударило по глазам. Он зажмурился. Слезы потекли не от эмоций, просто рефлекс. Солнце было ярким, небо синим. Город жил своей жизнью. Трамваи, прохожие, запах кофе из ларька.

Ноль вытер глаза рукавом робы. На рукаве осталось бурое пятно. Он посмотрел на него и ничего не почувствовал.

Он был свободен. И он был проклят. Потому что теперь он знал: стирание памяти не стирает ничего. Оно просто загоняет демонов глубже, в кости, в мышцы, в тьму подвала, откуда они обязательно вернутся.

Машина влилась в поток. Ноль ехал, не зная куда. Зеркало заднего вида отражало лицо. Он старался туда не смотреть.

Там, в зеркале, жил кто-то, кого он не знал, но чьи дела ему теперь расхлебывать до конца жизни.

Город без теней

Солнце резало глаза.

Он опустил козырек, но тот был сломан и висел на одном шарнире, качаясь при каждом толчке. Дорога была дрянь. Асфальт в ямах, в трещинах, сквозь которые пробивалась сухая трава. Он ехал уже час, может два. Часов не было. В машине пахло старой кожей, сигаретами и еще чем-то сладковатым, что он не мог распознать. Освежитель воздуха, или духи, или кровь — он не знал. Обоняние работало странно. Запахи вызывали отклик в теле, но не в голове. Сердце начинало биться чаще на какой-то аромат, а мозг не понимал почему.

Город появился внезапно, как вырастает из тумана гора. Сначала трубы завода, окрашенные в ржавый и белый, потом серые коробки окраин, потом улицы. Он сбавил скорость. Руки сами переключили передачу, хотя он не помнил, как водить. Тело знало. Сцепление, газ, поворотник — все работало без участия сознания. Он был пассажиром в собственных руках.

На заднем сиденье лежал старый пуховик. Он остановился у обочины, перегнулся назад, взял его. Пятно крови на больничной робе проступало все отчетливее, пока оно подсыхало, оно темнело, становилось бурым, с фиолетовым отливом по краям. Он надел пуховик прямо на робу. Замок заело, он дернул, сломал собачку. Черт с ней. И так сойдет. В зеркало заднего вида посмотрел на себя. Бомж бомжом. Недельная щетина, всклокоченные волосы, запавшие глаза. Никто не остановит такого на улице. Он был невидимкой. Это хорошо.

Он поехал дальше. В бардачке нашел телефон. Старый, кнопочный, заряженный. Ни одной записи в книге контактов. Ни одного вызова. Чистый, как и он сам. Только время на экране: 09:47. И дата. Он не знал, какое сегодня число, но дата в телефоне ничего ему не сказала. Набор цифр. Год, месяц, день. Пустые символы.

Он засунул телефон в карман пуховика. Там же лежали деньги. Много. Пачка, перетянутая резинкой. Он не стал пересчитывать. Деньги имели значение только если он решит жить. Если решит не жить, они просто бумага. Он еще не принял решение. Он просто ехал.Город назывался, кажется, Верхнегорск. Или Нижнекамск. Или никак не назывался. Указатель он проспал, а спросить было не у кого. Улицы были полупустые. Редкие прохожие кутались в серые пальто, хотя было не холодно. Может, это просто мода такая — прятаться. Он их понимал.

Он проехал мимо больницы. Обычная городская больница, не та, где он проснулся. У входа стояла машина скорой помощи с распахнутыми дверями. Санитары грузили носилки. Человек на носилках был накрыт с головой. Ноль сбавил скорость. Посмотрел. Просто посмотрел. Никаких эмоций. Смерть перестала что-то значить для него еще до того, как он родился заново. Или после. Он запутался в таймлайне своей никчемной жизни.