Никто

Белая комната

Бункер был белый.

Стены белые. Пол белый. Потолок белый.Свет лился отовсюду и ниоткуда. Мягкий такой. Нельзя было понять, где источник. Просто белое свечение. Как в операционной. Только операции тут никакой не будет. Будет тишина.

Грэм стоял посреди комнаты и смотрел на свои руки. Руки были еще его. Пальцы длинные, адвокатские. Ноготь на большом сломан — за месяц до того, как подписал согласие, упал с велосипеда. Катался с сыном. Сыну двенадцать. Зовут Майкл. Или Майк. Он всегда путал, как правильно. Жена звала Майки, а он звал Майкл. Сын не возражал.

В бункере велосипеда не было. И сына не было.

Грэм выдохнул. Выдох получился громким, стены ответили коротким эхом и съели звук.Он прошел в угол. В углу стояла койка. Металлический каркас, матрас тонкий, белье серое. Не белое — и то хорошо. Рядом стул. Один. Деревянный. И стол. Тоже деревянный, привинчен к полу. На столе ничего.

Обошел комнату по периметру. Десять шагов в длину, восемь в ширину. Шестьдесят четыре квадратных фута. Как камера в старой тюрьме, только чище. И запаха нет. Никакого. Даже сыростью не пахнет. Воздух подают через вентиляцию — бесшумную, зараза. Только легкое гудение где-то за стеной, на грани слышимости. К нему привыкнешь, сказал координатор. Ко всему привыкнешь.

Грэм не верил.

Он тогда улыбнулся. Координатор не улыбнулся в ответ. Он был молодой парень в очках. Смотрел в планшет и говорил быстро. Вы будете полностью изолированы. Никаких средств связи. Никаких книг. Никаких записей. Никаких часов. Только еда, вода, воздух и вы. Цель — изучить сознание, очищенное от социальных ролей. Вы подписали согласие. Вы в любой момент можете сказать «стоп». Скажете — и мы вас выведем. Слово «стоп». Запомните.

Грэм запомнил. Он всегда все запоминал. Память была его инструментом. Даты дел, имена истцов, статьи кодексов, номера телефонов, дни рождения, лица присяжных. Все лежало в голове разложенное по полочкам. Он гордился этим. Грэм Холден, сорок пять лет, старший партнер «Клейн энд Холден». Двести сорок выигранных дел. Четыре поражения. Два он не считал — там были дураки клиенты.

Теперь дел нет. И клиентов нет. Только стул и койка.Он сел на стул. Стул был жесткий. Хорошо. Можно чувствовать хоть что-то телом. Это точка отсчета. Он решил, что составит план. Нельзя просто так сидеть год и ждать. Надо занять ум. Он составит расписание. Мысленное. Утром — гимнастика. Потом будет вспоминать судебные дела и прокручивать их в голове, находя ошибки. Будет тренировать память. Будет вспоминать стихи, которые учил в колледже. «Божественную комедию» знал почти наизусть. Первую часть точно. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Смешно. Тут не сумрачный лес, тут белая пустыня. Но тоже вроде как середина жизни. Сорок пять. Может, чуть за середину. Кто знает, сколько он проживет. Отец умер в шестьдесят два. Сердце. Мать жива, семьдесят восемь. Живет во Флориде, в пансионате. Он платит за пансионат. Она не знает про эксперимент. Он сказал — командировка в Европу, на год, писать письма не смогу, не волнуйся. Она и не волновалась. У нее деменция начинается, она иногда забывает, что у нее есть сын. Ирония, да? Он едет забывать себя, а она уже забыла.

Грэм усмехнулся. Звук получился сухой, как бумага.

Он встал и снова прошелся. Надо как-то отмечать дни. Часов нет. Смены дня и ночи тоже нет. Свет горит постоянно. Но еду приносят раз в сутки. Он не знал, как именно, координатор сказал — через шлюз. В стене, у пола, была металлическая заслонка. Размером с почтовый ящик. Там будет появляться еда. По сигналу. Сигнала нет. Просто зашумит вентиляция чуть громче — значит, принесли. Он будет считать эти шумы. Первый шум — день первый. Или ночь. Не важно. Просто единица времени.

Он подошел к стене и провел пальцем. Стена была матовая, шершавая чуть-чуть. Как яичная скорлупа. Ничего нельзя оставить, никакого следа. Хорошая краска. Дорогая. Военные на эксперимент денег не пожалели. Или кто там его финансирует. Он не спрашивал. Ему заплатили много. Очень много. Когда выйдет — через год — он будет свободен. Продаст долю в фирме, купит яхту, увезет жену и Майкла в кругосветку. Или Майка. Черт. Майкл. Точно — Майкл. Он назвал его в честь отца. Отец был Майкл. Все звали Майк.

Он остановился. В голове что-то щелкнуло. Не больно. Просто сигнал. Как лампочка на приборной доске. Проверь память. Проверь имена.

Жена — Лора. Лора Энн Холден. Девичья фамилия — Стивенс. Поженились в девяносто восьмом. В мае. Дождь был. Она злилась, что платье намокло. Потом смеялась. Она хорошо смеялась, запрокидывая голову. У нее зубы неровные, но ему нравилось. Он выиграл первое большое дело через месяц после свадьбы. Купил ей колье. Бриллианты. Она носила редко, говорила — куда мне, я домохозяйка. Она была не домохозяйка, она преподавала в колледже, литературу. Оставила работу, когда родился Майкл. Сказала — временно. Временно растянулось на двенадцать лет. Или больше. Или меньше. Сколько Майклу? Двенадцать. Или тринадцать. Он родился в марте. Две тысячи какого? Десятого? Девятого? Грэм наморщил лоб. Две тысячи девятого, точно. Девятый год. Март. Двадцать третье марта. Он помнил, как ждал в больнице. Как медсестра сказала — мальчик. Он заплакал тогда. Или не заплакал? Кажется, просто выдохнул. И пошел звонить матери. Мать тогда еще помнила всё.

Грэм сел на койку. Матрас прогнулся. Пружины не скрипнули. Хороший матрас. Плотный. Он лег и уставился в потолок. Белый. Как экран, на котором ничего не показывают. Можно представить, что это кинотеатр. И сейчас начнется фильм. Какой-нибудь вестерн. Или судебная драма. Он любил судебные драмы, хоть и ругал их за неточности. В настоящем суде никто не кричит «Протестую!» так театрально. В настоящем суде скука, бумаги, долгие паузы. Клиенты врут. Свидетели путаются. Судья хочет домой. Все хотят домой.Он тоже хотел домой. Но дом теперь здесь. На год.Год — это триста шестьдесят пять дней. Или триста шестьдесят шесть, если високосный. Какой сейчас год? Он не спросил. Две тысячи двадцать второй? Двадцать третий? Подписывал бумаги в сентябре. Двадцать третьего сентября. Двадцать третий год. Високосные — те, что делятся на четыре. Двадцать четыре делится. Двадцать четыре будет високосный. Значит, сейчас двадцать третий, невисокосный. Триста шестьдесят пять дней. Из них, наверное, пара уже прошла. Он не знал, сколько времени заняла подготовка, перелет, медосмотры. Его усыпили для транспортировки. Чтобы не знал, где бункер. Может, он под землей. Может, в пустыне. Может, в горах. Давление нормальное, значит не глубоко под землей. Или они научились выравнивать. Сейчас все умеют.

Ладно. Допустим, день первый.

Он закрыл глаза. Гимнастика. Надо сделать гимнастику. Он встал, снял рубашку. Одежду дали — серая футболка, серые штаны. Белье серое. Носки серые. Все хлопковое. Мягкое. Без пуговиц. Без шнурков. Он спросил — почему без шнурков, координатор сказал — стандартный протокол. На случай, если вы решите и замолчал. Грэм не стал переспрашивать. Понятно.Он начал приседать. Раз. Два. Три. Тело слушалось. Он был в форме. Бегал по утрам. Плавал. Сквош по вторникам. Теннис по четвергам. Теннис с клиентами. Теннис с судьей Мартинесом. Мартинес был старый, толстый, но играл хитро. Грэм ему поддавался. Чуть-чуть. Чтобы не заметил. Или замечал? Кто их знает, судей.

Двадцать приседаний. Тридцать. Пятьдесят.

Остановился. Сердце билось ровно. Хорошо. Теперь отжимания. Пол был теплый. Не холодный. Странно. Откуда тепло? Система отопления под полом. Продумано всё.

Он отжался сорок раз. Руки дрожали, но приятно. Жизнь в мышцах. Мышцы не врут. Они либо работают, либо нет. В суде все врут, только мышцы не врут. Даже у клиента, когда он говорит правду, мышцы лица врут. Микромимика. Грэм проходил курсы. Умел читать по лицам. Хороший навык для адвоката.

Здесь лиц нет.

Он лег на пол и стал качать пресс. Потолок белый. Прес-с-с. Раз. Прес-с-с. Два. Он шипел как змея. Или как пар из котла. Сам придумал — выдыхать со звуком, чтобы ритм держать. Лора смеялась. Говорила — ты как старый паровоз. Утром в спальне, когда он качал пресс на ковре. Она лежала в кровати, смотрела одним глазом, потом переворачивалась и засыпала дальше. Он уходил на работу в семь. Она вставала в восемь. Майкл вставал в семь тридцать. Школа. Автобус в восемь ноль пять. Желтый автобус. Номер двадцать четыре. Или сорок два. Он не помнил. Отвозил его иногда сам, когда было время. Машина — «лексус». Черный. Гибрид. Кожаный салон. Пахло кожей. Сын включал музыку на телефоне. Какую-то дрянь, хип-хоп. Грэм терпел. Потом они договорились: утром — классика, вечером — его музыка. Сын согласился. Хороший парень. Упрямый, но хороший. Похож на мать. Глаза серые, как у Лоры. У Грэма карие. У отца были голубые. У матери зеленые. Карие от деда. Дед был адвокат. Умер в восемьдесят четыре. В своем кабинете. Упал лицом в бумаги. Хорошая смерть. Он бы тоже так хотел. Но не сейчас. Сейчас он хочет просто дожить до конца эксперимента и уйти.

Пресс кончился. Он встал. Пот стекал по спине. Душа нет. Гигиена — влажные салфетки в том же шлюзе. И вода в бутылках. Мыться негде. Он читал про тюрьмы — там есть душ. Тут — бункер для одного. Душ не предусмотрен. Инженеры решили — год можно и так. Может, они правы. Запаха собственного тела он не чувствовал. Нос адаптировался. Или воздух так фильтруется.

Вентиляция зашумела. Чуть громче. Почти неуловимо, но он услышал. Тихий свист перешел в низкое гудение. Значит еда. Он подошел к заслонке и опустился на корточки. Металл был холодный. Отодвинул створку — внутри поднос. Пластиковый. Белый, разумеется. Еда: каша, похожая на овсянку, хлеб, масло арахисовое в пластиковом стаканчике, яблоко. И бутылка воды. Литр. Все простое. Калории посчитаны. Витамины добавлены. Он знал — меню будет повторяться. Без разнообразия. Чтоб не думать о еде. Чтоб еда стала просто топливом. Как бензин для машины. Ты же не думаешь, какой бензин залил в прошлый раз. Просто едешь.Он поел. Сидя на стуле. Медленно. Каша без соли и сахара. Хлеб жесткий. Масло арахисовое — единственное, что имело вкус. Яблоко кислое. Он ел и смотрел в стену. Стена была белая. Он подумал: интересно, сколько людей смотрит на эту стену прямо сейчас. Девять. Еще девять бункеров. Где-то рядом. Или далеко. Они не знают друг о друге. Они не видели друг друга. Только координаторы. Девять человек проходят через то же самое. Может, кто-то уже сказал «стоп». Может, кто-то плачет. Может, кто-то спит. Он не знал. И не узнает.После еды он снова сел на койку. Что теперь? Вспоминать дела. Дело «МакКормак против Стэнли». Две тысячи одиннадцатый год. Несчастный случай на стройке. Кран упал. Пострадавший потерял ногу. Он представлял истца. Выиграл. Два миллиона. Хорошее дело. Он помнил лицо присяжного номер три. Женщина в очках. Она плакала, когда он описывал, как парень не сможет играть в футбол с сыном. Это был удачный ход. Он специально выбрал метафору с футболом, потому что у нее на сумке был значок местной команды. Он заметил его в первый день отбора. И выстроил речь вокруг этого. Не врал. Просто правильно расставлял акценты. В суде нет правды, есть убеждение.

Без ролей, сказал координатор. Кто ты без ролей?Грэм тогда ответил: я — это мои поступки. Мои решения. Мой ум.

Координатор записал что-то в планшет.

Теперь, сидя в белой комнате, Грэм подумал: ум без информации — что он будет делать? Просто крутить старые пластинки. Вспоминать выигранные дела. Прокручивать разговоры. Это как пережевывать жвачку без вкуса. На сколько хватит? На месяц? На два? А потом?

Он вспомнил, как однажды в колледже напился и потерял память на три часа. Утром ему рассказали, что он танцевал на столе и признавался в любви незнакомой девушке. Сам он ничего не помнил. Было страшно. Как будто эти три часа украли. Или он сам украл себя у себя.

Здесь будет наоборот. Не три часа, а год. И не украдут, а он сам откажется. Добровольно.

Он встал и снова прошелся по комнате. Надо придумать себе занятие. Прямо сейчас. Считать шаги? Считать до миллиона? Он начал считать. Раз, два, три, четыре. Сбился на тридцати восьми. Мысли ушли в сторону. Лора готовит завтрак. Майкл собирает рюкзак. Он опаздывает. Лора кричит — Грэм, скажи ему! Грэм пьет кофе. Черный. Без сахара. Чашка синяя. Или зеленая? Не помнил. Синяя в горошек. Подарок на Рождество от секретарши.

Секретарша. Джуди. Джуди Пауэрс. Рыжая. Смешливая. Ей тридцать два. Она приносила ему кофе ровно в девять ноль три. Всегда с опозданием на три минуты. Он сначала злился, потом привык. Три минуты — это ее способ показывать, что она не автомат. Ее право на свободу. Он понял это года через два. Она уволилась, когда он стал партнером. Ушла в другую фирму. Он до сих пор помнил ее кофе. Лучше, чем у Лоры. Лора варила слишком крепкий. Или слишком слабый. Он уже не помнил.

Он помотал головой. Нельзя. Нельзя так. Надо структурировать. Надо создать ритуалы.

День первый. Гимнастика утром. Потом обход комнаты. Потом мысленный обзор дня. Вспомнить три хороших дела из практики. Потом стихи. Потом придумать план на будущее. После выхода. Мемуары. Точно, мемуары. Он напишет книгу. «Зал суда: мои ошибки и победы». Хорошее название. Или «Адвокат дьявола». Нет, банально. «Без права на ложь». Тоже банально. Но пойдет. Издатели любят пафос.

Он начал мысленно писать первую главу. «Я познакомился с законом в возрасте семи лет» Нет, не так. «Мой дед говорил: закон — это не то, что написано в книгах. Это то, что происходит в головах двенадцати присяжных». Хорошо. И дальше про дело с кражей велосипеда. У него украли велик в десять лет. Он нашел воришку, пришел к нему домой с отцом. Отец был огромный, но говорил тихо. Воришка вернул велик. Без полиции. Без суда. Вот что значит правильный разговор. Грэм тогда понял силу слов. Силу убеждения. Не силу кулака — силу голоса. Тихий голос отца сделал больше, чем крик. Отец был бухгалтер? Или инженер? Инженер. Строил мосты. Хорошие мосты. Один до сих пор стоит в Питтсбурге. Или в Филадельфии? В Питтсбурге. Желтый мост. Он помнил его с детства. Они ездили смотреть. Отец стоял и смотрел на мост, а Грэм смотрел на отца. Отец был горд. Грэм хотел быть таким же гордым. Поэтому стал адвокатом. Не строить мосты — разрушать мосты противника в суде. Тоже искусство.

Он заметил, что говорит вслух. Слова звучали глухо. Белая комната не любила звуков. Она их съедала. Но ему было все равно. Говорить вслух — значит подтверждать свое существование. Я мыслю — значит я существую. Я говорю — значит я точно существую. Пока.

Он продолжил ходить и диктовать воображаемому редактору свои мемуары. Потом устал. Лег на койку. Свет не гас. Он накрыл глаза рукой, но свет проникал сквозь пальцы, красный, пульсирующий. Он попытался заснуть. Сон не шел. Мысли крутились. Майкл. Майк. Лора. Джуди. Кофе. Мост. Желтый. Присяжная в очках. Два миллиона. «Стоп». Слово «стоп». Оно теперь казалось чужим. Будто не про него.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Может, десять минут. Тишина была такой плотной, что он слышал биение сердца. И еще что-то. Высокий тонкий звон. Как комар. Но комаров тут не могло быть. Это нервная система шумит. Мозг ищет стимулы, а их нет. И он создает их сам. Звон в ушах — первый признак сенсорного голода. Он читал об этом. Когда готовился. Читал про сенсорную депривацию. Галлюцинации. Паранойя. Распад личности. Но думал — у меня сильная психика. Я справлюсь.

Звон усиливался. Он попытался перебить его стихами. «Nel mezzo del cammin di nostra vita» Язык заплетался. Он помнил только первые три строки. Дальше — провал. Он учил это двадцать пять лет назад. Двадцать пять лет — четверть века. Вся жизнь между тогда и сейчас. Дети, жена, карьера, дом в пригороде, две машины, собака. Собака — золотистый ретривер, зовут Бак. Или Барни. Бак. В честь Джека Лондона. Он читал «Зов предков» в детстве. Собака старая, седая морда. Лежит на крыльце, ждет, когда он вернется. Ждет его, а он здесь.

Грэм сел. Пес Бак. Если он умрет здесь — пес не поймет. Будет лежать и ждать. Лора будет плакать. Майкл сначала поплачет, потом успокоится — у него своя жизнь. Друзья, девочки, школа. У детей горе легкое, как рябь на воде. Уходит быстро. А у Лоры останется осадок навсегда. Она сильная, но одинокая. Он был ей не очень хорошим мужем. Слишком много работал. Слишком мало говорил. Она говорила — ты живешь в офисе, а домой приходишь как в гостиницу. Он отвечал — я работаю для вас. Это всегда срабатывало. Или ему казалось, что срабатывало. Может, она просто переставала ждать ответа.

Он снова лег. Надо спать. Сон — это маленькая смерть. Или маленькая жизнь. Во сне он будет не здесь. Во сне он увидит деревья, лица, небо. Во сне есть краски.

Он закрыл глаза и стал вспоминать небо. Небо над океаном в их свадебном путешествии. Гавайи. Синее. Или бирюзовое. Сложный цвет. Такого в бункере никогда не будет. Он попытался вызвать этот цвет перед глазами. Синий. Голубой. Темнеющий к вечеру, с оранжевой полосой заката. Облака, похожие на перья. Ветер. Запах соли.

Он почти почувствовал запах. Нос защипало.

А потом вентиляция снова зашумела.

И он понял — прошел день. Или ночь. Или сутки. Какая-то единица времени прошла. Он поел снова. Каша. Хлеб. Яблоко. Вода. Все то же. Цикл.После еды он сделал гимнастику. Потом сел на стул и уставился в стену. На стене ничего не было. Она была идеально белая. Без единого пятнышка. Без трещины. Без неровности. Он смотрел на нее полчаса. Или час. И вдруг заметил, что по стене плывут тени. Их не было — но они были. Мозг дорисовывал. Пятна света расплывались, сжимались, превращались в узоры. Он моргнул — узоры исчезли. Закрыл глаза — под веками закружились спирали. Желтые. Фиолетовые. Он испугался. Или не испугался. Просто зафиксировал: началось.

Он встал. Прошелся. Назвал свое имя вслух.

— Грэм Холден. Меня зовут Грэм Холден. Мне сорок пять лет. Я адвокат. У меня есть жена Лора. Сын Майкл. Собака Бак. Я нахожусь в эксперименте. Я выйду через год. Я помню, кто я.

Голос звучал спокойно. Он повторил это три раза. Потом еще раз. Потом запнулся на имени жены. Лора. Лора. Лора Энн. Девичья Стивенс. Майкл. Майкл Холден-младший. Двенадцать лет. Родился двадцать третьего марта. Две тысячи девятого. Рост — сто пятьдесят сантиметров. Вес — сорок пять килограмм. Любит пиццу с пепперони. Играет в бейсбол. Питчер. Номер четырнадцать. Или девятнадцать. Четырнадцать. У него родинка на левой щеке. Или на правой? На левой. Смеется в точности как мать. Заправляет волосы за ухо, когда нервничает.

Он говорил это и говорил. Как будто вдалбливал в бетон. Но слова отскакивали. Белые стены не держали слов.

Он замолчал. Тишина обрушилась снова. И в тишине он услышал, как что-то скребется. В стене. Или в голове. Он не мог понять. Прижал ухо к стене. Холодная. Тихо. Отпустило. Показалось. Первый день. Или второй. Или все еще первый. Он не знал. Счет сбился. В следующий раз надо загибать пальцы. Десять пальцев — десять дней. Потом узелки на футболке. Или метки на стуле? Чем? Ногтями? Он попробовал. Дерево твердое. Ноготь сломался еще больше. Кровь выступила. Красная. Единственный цвет в комнате. Он смотрел на каплю крови на пальце. Она была яркая. Живая. Он слизнул ее. Металлический вкус.

Вот. Кровь — это правда. Кровь не врет. Я кровоточу, значит я существую.

Он завернул палец в край футболки и лег на койку. Надо спать. Завтра будет день. Он будет считать. Он соберет мемуары. Он выдержит.

Где-то далеко, за бетоном, за сталью, за милями пустоты, другая камера. Другой доброволец. Может, женщина. Может, старик. Может, юноша. Они тоже смотрят в стену. Они тоже называют свои имена. И их стены тоже белые. И их кровь такая же красная. Но они не знают друг друга. И не узнают никогда.

Грэм закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

На следующий день — или в следующую единицу приема пищи — он обнаружил, что забыл загнуть палец. Он смотрел на свои руки и не мог вспомнить, сколько раз открывалась заслонка. Три? Четыре? Пять? Ладони были пусты. Только сломанный ноготь на большом пальце. Он засмеялся. Смех был короткий и тут же угас. Он понял, что время уже начинает расползаться.

И где-то внутри, очень глубоко, шевельнулся страх. Холодный и липкий. Как змея под камнем. Он затолкал его обратно.

— Я Грэм Холден, — сказал он стенам. — Я все еще здесь.

Стены промолчали. Они были белые. Они ждали.

Имена на стене

Он начал записывать дни.

Нечем было записывать. Не на чем. Но он придумал. В подносе с едой иногда лежал хлеб, который крошился. Крошки были сухие, твердые, почти как песок. Он собирал их на столе и выкладывал в ряд — одна крошка, один день. Получалась линия. Кривая, неровная, но линия. Он смотрел на нее и успокаивался.

Линия — это порядок. Порядок — это контроль. Контроль — это он.

Дней было семнадцать. Или восемнадцать. Он сбился в начале, но потом восстановил счет по приемам пищи. Еду приносили регулярно, он чувствовал. В теле появился ритм. Просыпался, делал гимнастику, ел, ходил, думал, снова ел, засыпал. Между этим — пустота. Белая, гудящая, бесконечная.

Он разговаривал вслух. Сначала просто комментировал свои действия. «Сейчас я встаю. Сейчас я иду к столу. Сейчас я буду есть». Потом начал спрашивать себя и отвечать. «Как ты, Грэм?» — «Нормально, Грэм. Держусь». Получалось почти как в суде. Прямой допрос самого себя. Только присяжных нет. И судьи нет. И подсудимого нет. Один свидетель. Он же обвинитель. Он же защитник.

— Мистер Холден, вы помните, зачем вы здесь?

— Да. Эксперимент. Очищение от социальных ролей.

— И как, очищаетесь?

— Пока не заметно. Пока я все еще адвокат. В голове крутятся дела, статьи, приемы.

— А семья?

— Семья тоже. Я думаю о них. Каждый день.

— Вы скучаете?

Пауза.

— Я не знаю. Я думаю о них, но скучаю ли? Скука — это когда хочется оказаться рядом. А я не уверен, что хочу оказаться рядом. Я хочу, чтобы они были в порядке. Это другое.

Он остановился. Собственный голос показался чужим. Как будто кто-то другой сидел в углу и задавал вопросы. Он посмотрел в угол. Там никого не было. Только белая стена. Но ощущение чужого присутствия осталось. Не страшное. Скорее как воспоминание о ком-то, кто только что вышел из комнаты. Остался запах? Нет. Осталась пустота особого рода. Пустота, которая помнит человека.

Он встал и прошелся.

— Лора, — сказал он громко. — Лора, ты меня слышишь?

Стены молчали.

— Майкл. Майки. Папа здесь. Папа скоро вернется.

Слова падали в тишину, как камни в колодец. Даже всплеска не было. Он попробовал представить их лица. Лора — русые волосы до плеч, серые глаза, тонкие губы, маленькая морщинка между бровей. Он видел это. Видел отчетливо. Но лицо не собиралось. Глаза были отдельно, губы отдельно, морщинка отдельно. Как детали конструктора, которые не хотят скрепляться. Он попытался сложить их силой. Лицо Лоры возникло на секунду — и распалось. Как отражение в воде, когда бросаешь камень.

Он испугался. Не сильно. Чуть-чуть. Как будто забыл что-то важное, что должно лежать в кармане, а карман пуст. Ключи? Бумажник? Телефон? Нет. Лицо жены. Лицо сына.

Он сел на койку и стал вспоминать по системе. Лора. Волосы. Русые. Или темно-русые? Она красилась? Да, красилась. Однажды перекрасилась в рыжий. Ему не понравилось. Он сказал — тебе не идет. Она обиделась. Он не понял, почему. Это же просто цвет волос. Но для нее это было важно. Она сказала — ты никогда не замечаешь, как я выгляжу. Он ответил — я замечаю, просто не говорю. Она сказала — это одно и то же. Теперь он думал: она была права? Или не права? Какая разница. Лицо. Надо собрать лицо.

Нос. У нее был прямой нос. Или курносый? Прямой. С маленькой горбинкой. Она стеснялась горбинки. Говорила, что в профиль похожа на ведьму. Он смеялся. Она дулась. Потом он говорил — ты красивая, и она таяла. Это был ритуал. Они повторяли его годами. Она жаловалась на нос, он говорил комплимент, она улыбалась. Предсказуемо. Как часы. Тик-так.

Он не мог вспомнить, как она улыбалась. Губы помнил, а улыбку нет. Уголки губ поднимались? Опускались? Глаза щурились? Или оставались широко открытыми? Он закрыл глаза и попытался увидеть. Ничего. Темнота и редкие спирали под веками. Он открыл глаза. Белый потолок.