Плохие люди

Стекло

Сергей не любил дождь. Он не любил его с самого детства, когда капли заливали треснувший шифер на даче и мать ставила тазы посреди комнаты. Вода барабанила по железу, и этот звук ввинчивался в мозг. Сейчас, стоя в пробке на кольцевой, он смотрел как дворники размазывают грязь по лобовому стеклу и думал о том же самом. Только теперь звук был другой. Гул мотора, хрип радиостанции «Бизнес ФМ» и это чертово шуршание резины по стеклу.

Он опаздывал.

Опаздывал на встречу, которую сам же назначил. Ирония заключалась в том, что встреча была посвящена тайм-менеджменту и эффективности работы отдела продаж. Кому-то наверху пришла в голову светлая мысль нанять коуча, и теперь Сергей должен был сидеть в переговорной с натянутой улыбкой и записывать дурацкие аббревиатуры в ежедневник. SMART, GROW, BANI — какая к черту разница, когда план горит.

Машина дернулась. Коробка-автомат, которую он купил в кредит полгода назад, тупила. Сергей надавил на педаль, «Киа» нехотя поползла вперед, вливаясь в поток. Асфальт блестел жирным маслянистым блеском. В боковое зеркало он увидел как брызги из-под колес соседней фуры летят прямо на капот.

— Скотина, — сказал он вслух. Без злобы. Просто констатировал факт.

В голове крутился вчерашний разговор с женой. Лена стояла на кухне и резала овощи для салата. Нож стучал о доску с каким-то истеричным упорством. Она говорила о том что их старший, Артем, опять подрался в школе и его вызывают к директору. Сергей кивал, пил чай и смотрел в телефон. Там мигало сообщение от Алины. «Ты обещал». Короткое. Злое.

Он удалил его не читая.

Лена продолжала говорить — что у мелкой, у Кати, скоро выпускной в музыкалке, что нужно купить платье, что она записалась к парикмахеру, но денег не хватает, потому что за ипотеку сняли с опережением. Сергей поднял глаза.

— Я зарабатываю как могу, Лен. Ты же видишь.

— Я вижу, Сережа, — сказала она. И почему-то от того как она это сказала ему стало неуютно. Не виновато, а просто неуютно. Как будто в комнате сквозняк.

Он тогда встал, поцеловал ее в макушку, пахнущую чем-то цветочным, и пошел спать. Секса не было уже месяц. Ему не хотелось. Он думал о цифрах. О том что «Девон-Строй» задерживает оплату по тендеру уже на две недели. О том что Кравцов, его зам, опять накосячил с коммерческим предложением.

Сейчас всё это казалось мелким и неважным.

Навигатор перестроил маршрут. Женский голос посоветовал свернуть на дублера через девятый микрорайон. Сергей послушался. Он не любил спорить с техникой. Улицы здесь были узкие, заставленные припаркованными «корытами» старых иномарок. Кое где из люков торчал пар. Слева промелькнула ржавая детская площадка, справа — бесконечное полотно бетонного забора, разрисованного граффити.

Он подумал об Алине.

Вспомнил не лицо, а тело. У нее была родинка на внутренней стороне бедра. И смех глупый, заливистый как у девчонки. Они познакомились на корпоративе два года назад. Она работала в бухгалтерии. Все началось с шуток в курилке. Потом — гостиница на выездном тренинге в Твери. Дурная провинциальная романтика, шампанское из пластиковых стаканов. Ему было сорок, ей двадцать четыре. Она верила что он разведется.

Он даже сам в это почти верил, пока она не пришла к нему в кабинет с двумя полосками и мокрыми от слез глазами.

— Это твоё, — сказала она. — Что нам делать?

Вот это «нам» и решило дело.

Сергей не любил когда его загоняли в угол. Он сказал что-то про карьеру, про детей, про то что сейчас непростое время и санкции. Нес чушь. Она плакала и говорила что боится. Он обещал помочь с врачом. Дал денег. Много. Снял с заначки которую Лена не знала.

Потом она уволилась. Исчезла.

Он не знал сделала она аборт или нет. И знать не хотел. Так было проще. Он убедил себя что поступил честно. Что заплатил. Что дал ей свободу выбора, в конце концов. А чувства? Чувства это плесень. Они заводятся там где сырость и лень. Он это где-то вычитал, кажется в паблике с цитатами.

Стрелка спидометра подползла к восьмидесяти. Дорога была пустая, мокрая, серая. Светофор на перекрестке замигал желтым. Сергей машинально прибавил газу чтобы проскочить.

Успел.

Мелочь, а приятно. Как в компьютерной игре — прошел уровень.

Он потянулся к подстаканнику за остывшим кофе. Картонный стаканчик был теплым и немного влажным снизу. Сделав глоток, он поморщился — жидкий американо превратился в бурду. И в этот момент периферийное зрение зафиксировало движение справа. Что-то темное, большое, нелепое.

Грузовик.

Водитель «Газели», груженной кафельной плиткой, отвлекся на упавший телефон. Он нагнулся за ним, руль вильнул. Многотонный фургон вылетел на встречную полосу прямо перед капотом Сергея.

Времени на испуг не было.

Был только резкий, инстинктивный рывок руля вправо. Сергей дернул «баранку», уходя от лобового столкновения. В эти доли секунды мозг успел обработать входящие данные: слева — грузовик, справа — бетонный столб освещения. Выбора не было. Он выбрал столб.

Удар.

Звук был не таким как в кино. Не было взрыва, скрежета металла и крика. Был просто глухой хлопок, как будто исполинский кулак врезал по кузову. Подушка безопасности вышибла ему грудную клетку с такой силой, что дыхание исчезло. Не перехватило, а именно исчезло, растворилось в горячем воздухе салона.

Машина закрутилась юлой. Мир перевернулся. Лобовое стекло пошло паутиной трещин, и сквозь них Сергей увидел небо. Серое, декабрьское, бесконечно равнодушное. Звуки вернулись разом. Скрежет, шипение пробитого радиатора, и чей-то далекий крик: «Мужчина! Мужчина!».

А потом наступила тишина.

Глубокая, ватная, как в комнате с хорошей шумоизоляцией. Сергей висел на ремнях безопасности. Голова была неестественно вывернута вправо. Он попытался пошевелиться и не смог. Тело не слушалось. Страха не было. Было странное безразличие, которое приходит вместе с болевым шоком. Боль пряталась где-то глубоко, ожидая своего часа.

Он смотрел на капли дождя, стекающие по остаткам стекла. Дворники больше не работали. Вода собиралась в струйки, преломляя свет фар встречных машин. Где-то далеко, будто сквозь толщу воды, завыла сирена скорой. Звук то приближался, то отдалялся, пульсируя в такт с биением сердца.

— Сережа, — услышал он вдруг.

Голос был знакомый. Мягкий, с легкой хрипотцой. Так говорят только очень близкие люди ранним утром, когда еще не рассвело.

— Мам? — попытался сказать он. Губы не разжались. Собственный язык казался чужим, распухшим куском мяса.

— Ничего, сынок. Ничего. Сейчас потерпи.

Странно. Мать умерла два года назад. Сергей не поехал на похороны. Сослался на больной позвоночник и сорванную сделку. Он отправил деньги сестре и попросил все организовать. Потом сидел в пустом офисе, курил в открытую форточку, и думал что надо бы позвонить вечером. Но было уже поздно.

Сейчас ее голос был так близко, что он чувствовал запах ее духов. «Красная Москва», дешевых, приторно-сладких, которые она любила всю жизнь. Запах ворвался в салон разбитой машины и смешался с вонью бензина.

— Я устал, мам, — сказал он или подумал, он уже не различал границы. — Очень устал.

— Знаю, — голос был грустным. — Ты всегда был уставшим, Сереженька. Даже когда маленьким был. Все бежал куда-то. Торопился. Обижался много. Но ты же хороший. Ты же мой хороший мальчик.

Сознание начало меркнуть. Точнее, не меркнуть, а расслаиваться. Боль наконец догнала его, тупая, распирающая грудь изнутри, но он чувствовал ее уже не как свою, а как чью-то чужую. Границы тела стирались.

Кто-то расстегнул ворот рубашки. Чьи-то руки, грубые, в резиновых перчатках, скользили по шее, накладывая воротник Шанца. Яркий свет фонарика ударил в зрачок.

— Фиксируем. Перелом ребер, закрытая черепно-мозговая. Зрачки реагируют вяло. Давление падает.

— Вену! Катетер в вену, быстро.

Голоса. Чужие, резкие. Он хотел им сказать что он в порядке, что не надо так кричать, потому что голова раскалывается. Но рот не открывался.

А потом он провалился.

Провалился в темноту, которая была вовсе не темнотой. Это было похоже на коридор без стен. Серое ничто, в котором отсутствовали направления: верх, низ, лево и право потеряли смысл. Он не летел и не падал. Он просто перестал существовать в привычном понимании.

И вдруг — свет.

Резкий, больничный, бьющий прямо в глаза. Но Сергей видел его не своими глазами. Он смотрел на мир из другого тела.

Тело было чужим. Легким, хрупким, напряженным. Пахло хлоркой, спиртом и страхом. Сергей, а точнее та сущность которая была Сергеем, опустила взгляд вниз и увидела тонкие женские пальцы с облупленным лаком на ногтях. Розовый, дешевый лак.

Руки дрожали.

Они лежали на коленях, на синем больничном халате. Слева сидели такие же женщины. Кто-то читал журнал, кто-то смотрел в одну точку, кто-то беззвучно шевелил губами, повторяя молитву. В животе шевельнулось что-то живое, теплое, требовательное.

Страх был такой силы, что Сергея затошнило. Он никогда не испытывал такого страха. Это был не тот мужской, бодрящий адреналин перед дракой или сложным разговором с начальником. Это был липкий, холодный, животный ужас зверька, загнанного в угол.

— Алина Владимировна, — прозвучал голос медсестры.

Ноги (женские, в старых стоптанных балетках) сами подняли тело. Сергей хотел закричать: «Стойте! Я не Алина!». Но он был заперт в этой оболочке. Чувствовал как трут резинка трусов, как больно натерли дешевые колготки внутреннюю сторону бедер.

— Проходите. Врач ждет.

Ноги несли его по коридору. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Дверь кабинета была обитая дерматином, с табличкой: «Гинекологическое отделение».

Внутри пахло лекарствами и металлом. Яркая лампа на шарнире светила прямо на кресло. Железные подставки для ног, холодные инструменты на лотке, прикрытые салфеткой — все это врезалось в память будто раскаленным клеймом. Врач, усталая женщина лет пятидесяти с мешками под глазами, что-то заполняла в журнале. Она даже не подняла головы.

— Раздевайтесь ниже пояса. Ложитесь.

Тело двигалось на автопилоте. Снять халат, повесить на крючок. Трусы, старенькие, с выцветшим рисунком, стянуть медленно, стыдливо. Сесть в кресло. Холод металла обжег кожу.

Сергей никогда не чувствовал себя таким уязвимым. Лежать, раздвинув ноги, перед чужим человеком, чувствуя как по спине ползет струйка пота. В голове был не крик, нет. В голове была пустота. Звенящая, отчаянная пустота.

— Срок девять недель, — врач натянула перчатки с мерзким, влажным звуком. — Еще раз подтверждаете что решение окончательное?

— Да, — голос Алины был чужим, хриплым, как карканье вороны.

«Нет! — заорал Сергей внутри этой черепной коробки. — Нет, не надо! Одумайся!». Но его никто не слышал. Он был просто пассажиром в автобусе, который мчится к пропасти. Он чувствовал каждую эмоцию Алины, умноженную на сто. Ее одиночество. Ее отчаяние. Ее тошноту не от токсикоза, а от слов, которые он, Сергей, сказал ей тогда в кабинете: «Делай как знаешь, но я семью не брошу. И не дави на меня. Это твой организм».

«Это твой организм».

Боже, какой же он был ублюдок.

Как он не понимал этого тогда? Ведь он гордился этими словами. Думал, что повел себя мудро, дипломатично, по-взрослому. Он дал денег, он дал свободу. А на деле он просто сбросил с себя ответственность как сбрасывают мешок с плеч, вытирая пот со лба: «Фух, пронесло».

Сейчас, лежа в этом кресле, слыша как лязгают расширители, Сергей почувствовал ледяной холод, пронизывающий до костей.

— Местная анестезия, — сказала врач. — Будет немного больно. Потерпите.

Укол. Острая, пронзающая боль в шейке матки. Тело напряглось струной. Губы закусили край воротника. Сергей чувствовал соленый привкус крови во рту — Алина прокусила губу.

А потом начался звук.

Жужжащий, высокочастотный звук вакуум-аспиратора. Он проникал не просто в уши. Он вибрировал в каждой косточке, в каждом нерве. Тело Алины била крупная дрожь. Врач что-то говорила успокаивающе, но голос тонул в этом механическом вое.

И боль. Не физическая (анестезия сделала свое дело), а какая-то космическая, экзистенциальная боль утраты. Сергей физически ощутил, как что-то живое, теплое, пульсирующее покидает тело. Как рвется невидимая нить, связывающая его с вечностью.

Из глаз Алины потекли слезы. Но Сергей понимал что это уже не только ее слезы. Это плакала его душа, сжавшаяся в комок внутри этой несчастной женщины.

«Я убил, — пронеслась мысль. — Я убил своего ребенка. Не она. Я. Это я заплатил за это. Это я сказал эти слова. Я убийца».

Он попытался вспомнить лицо той Алины, с которой пил шампанское в Твери. Как она смеялась, запрокинув голову. Как доверчиво прижималась к нему ночью. Где был тот Сергей? Куда он делся? Почему сейчас он не может даже найти слов утешения, потому что его тело разбито и валяется в реанимации?

Процедура длилась вечность. Когда все закончилось, медсестра помогла ей слезть с кресла. Ноги были ватными. Между ног текло что-то теплое и липкое.

— Посидите в коридоре пятнадцать минут. Может кружиться голова.

Алина вышла в коридор. Села на ту же скамейку. Посмотрела на свои руки. Они были ледяными и белыми как мел. Она взяла телефон. Открыла мессенджер. Нашла диалог с абонентом «С. М.». Там висели серые галочки — прочитано, но ответа нет.

Она набрала: «Все кончено. Я умерла».

И стерла.

Потому что это было правдой. Часть ее души, та, что верила в чудо, в любовь, в порядочность, умерла в этом холодном кабинете. Вышла с кровью в пластиковый лоток.

Сергей смотрел на мир ее заплаканными глазами. И он запомнил каждую деталь. Трещину на потолке. Ржавое ведро в углу. Медсестру, жующую бутерброд за стойкой регистратуры. Запах хлорки.

И тишину.

Ту самую тишину, которая наступает после того, как перестает работать вакуумный насос. Самую страшную тишину в его жизни.

Тьма начала сгущаться. Контуры больницы поплыли. Сергей чувствовал, что его вытягивает из этого тела как кусок жевательной резинки через игольное ушко. Сознание сворачивалось в спираль, оставляя после себя лишь эхо и чувство невыносимой потери.

Последнее что он услышал, был шепот Алины, обращенный к себе самой:

— Зачем ты меня не любил?

Ответа не было. Была только воронка, засасывающая его обратно во мрак, в тишину реанимационной палаты, где за него дышат аппараты, а разбитое тело неподвижно лежит под зеленой простыней.

Где-то далеко заверещал кардиомонитор.

Врачи забегали. В вену влили адреналин.

Но Сергей этого уже не видел. Он все еще был там, в больнице, в чужом теле. Только на самом деле тело было не чужим. Тело было родным. Потому что именно он сделал его пустым.

Выпускной

Сергей не хотел возвращаться.

Темнота, в которой он плавал между жизнями, была удобной. Как старое кресло, принявшее форму тела. В ней не было стыда. Не было памяти о холодном металле гинекологического кресла и о том, как дрожали тонкие пальцы с облупленным розовым лаком. Тьма была милосердна.

Но тьма закончилась.

Он почувствовал рывок. Такой же резкий и грубый, как рывок вакуумного насоса, только теперь тянули не из тела, а в тело. Сознание втискивалось в новую оболочку с хрустом, с сопротивлением, будто старая одежда на мокрое тело.

Первым пришло ощущение роста.

Сергей был ниже. Плечи уже. Шея тоньше. Он стоял. Стоял и смотрел на свои руки — они оказались подростковыми, с длинными нервными пальцами пианиста, с обкусанными до мяса заусенцами. На запястье болтался дешевый плетеный браслет из кожзама. Такие продавали в подземном переходе у вокзала.

Он знал этот браслет.

Он сам подарил его сыну на тринадцатилетие. Артём тогда поморщился — подарок был куплен в последний момент в ларьке, без души, для галочки. Но браслет носил. Почти не снимая.

Теперь Сергей стоял в теле своего старшего сына. И это было страшнее чем быть Алиной. Потому что Алина была чужой женщиной, ошибкой, эпизодом. А это была его кровь. Его продолжение.

— Артём, ты скоро? — голос из соседней комнаты. Женский, усталый. Лена.

— Сейчас, мам, — сказал Артём. И Сергей почувствовал как двигаются его — нет, не его, Артёмовы — голосовые связки. Как воздух проходит через гортань. Как губы смыкаются на звуке «м».

Зеркало.

Он стоял перед зеркалом в прихожей их квартиры. Та самая прихожая, где он, Сергей, вешал пальто каждый вечер. Только сейчас он видел ее с другого ракурса. Снизу вверх. Артём был высоким для своих пятнадцати, но всё ещё смотрел на мир глазами ребенка, которому приходится задирать голову чтобы поймать взгляд отца.

В зеркале отражался худой парень с острыми ключицами и прыщами на лбу. Белая рубашка, которую гладила мать. Галстук, завязанный криво — Артём так и не научился завязывать его правильно. Отец обещал научить. Много раз обещал. Но всегда было некогда.

Сергей вспомнил этот день.

Выпускной. Девятый класс. Артём ждал его. Ждал весь вечер.

— Папа обещал, — сказал он тогда матери. — Он сказал что приедет прямо с работы. Что сделка закончится в шесть и он успеет к семи.

Мать ничего не ответила. Просто погладила его по голове. Она уже знала.

Сейчас Сергей переживал этот день заново, но не как зритель. Он был внутри. Он чувствовал как влажны ладони Артёма от волнения. Как колотится сердце где-то у горла. Как галстук душит, и хочется сорвать его к чертовой матери, но нельзя — мать старалась.

Он чувствовал надежду.

Вот что было страшнее всего. Надежда. Она жила в груди Артёма горячим пульсирующим комком. Мальчик верил. Несмотря на всё — на пропущенные дни рождения, на забытые обещания сводить в кино, на вечные «я занят, сын, давай потом». Он всё ещё верил что сегодня отец придет. Потому что выпускной — это важно. Это один раз. Это то, что не пропускают.

— Ну что, пошли? — Лена заглянула в прихожую. Она была в своем единственном приличном платье, с подкрашенными губами, причесанная. Красивая, подумал Сергей. Он давно не замечал что она красивая.

— Папа подъедет? — спросил Артём.

Голос дрогнул на слове «папа». Чуть-чуть. Почти незаметно. Но Сергей услышал. Теперь он слышал всё — каждую микровибрацию, каждую паузу между словами.

— Он сказал что постарается, — ответила Лена. И отвела глаза.

В актовом зале пахло пылью, духами и праздником. Школа была старая, еще советской постройки, с высокими потолками и облупившейся лепниной. Стулья расставили рядами. На сцене повесили транспарант: «В добрый путь, выпускники!». Буквы были вырезаны из золотистой бумаги и приколоты булавками к красной ткани.

Артём сел в третьем ряду. Место рядом с ним пустовало.

— А батя твой где? — спросил Димон, одноклассник с вечно сальными волосами и мерзкой ухмылкой.

— Задерживается. По работе, — сказал Артём.

— Ага. По работе.

Димон ничего не добавил. Просто хмыкнул. Но это «хмык» был хуже пощечины. Сергей чувствовал как кровь прилила к щекам Артёма. Как загорелись кончики ушей. Стыд. Жгучий, детский стыд, который не можешь ничем прикрыть.

Началась официальная часть. Директор, пожилой мужчина с одышкой, зачитывал фамилии. Выпускники выходили на сцену, получали аттестаты, жали руку. Родители хлопали. Кто-то свистел. Кто-то плакал.

Артём не слушал. Он смотрел на дверь.

Дверь в конце зала была деревянная, двустворчатая, с металлическими ручками. Каждый раз когда она открывалась, сердце Артёма делало кульбит. Входили опаздывающие родители — чужие мамы с цветами, чужие папы в костюмах. Они просачивались на свободные места и начинали снимать сцену на телефоны.

Отца среди них не было.

— Артём Корнеев! — объявил директор.

Артём встал. Ноги были ватными. Он пошел к сцене, чувствуя на себе взгляды. Ему казалось что все смотрят на пустое место рядом с его матерью. Что все знают. Что все шепчутся.

— Иди, сынок, — прошептала Лена.

Он поднялся на сцену. Взял аттестат — плотную картонную корочку с гербом. Директор пожал ему руку своей влажной вялой ладонью.

— Поздравляю, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Артём.

И в этот момент он посмотрел в зал. Мать хлопала одна. Сидела на краю ряда, сжимая в руках программку вечера. Улыбалась через силу. Вокруг нее сидели полные семьи — мамы, папы, бабушки с букетами. Только у нее рядом было пустое пластиковое сиденье.

Сергей в теле сына пережил этот момент во всей его полноте. Он не просто видел одинокую фигуру жены. Он чувствовал как внутри Артёма что-то надломилось. Не сломалось окончательно — до этого еще были годы. Но трещина пошла.

«Почему я недостаточно важен? — билась мысль. — Что я сделал не так? Почему любая встреча, любой звонок, любая бумажка важнее меня?».

Потом был праздничный стол в классе. Родители скидывались на пиццу и сок. Кто-то принес торт из «Кулинарии» — бисквитный, с жирными розочками из масляного крема. Девчонки сбились в стайку и обсуждали платья. Парни вышли на крыльцо — подышать.

Артём стоял у окна и смотрел на парковку.

Он ждал.

Машины приезжали и уезжали. Белая «Тойота», красный «Солярис», черный джип. Отцовской «Киа» среди них не было.

— Может позвонишь ему? — спросила Лена подходя.

— Не надо, — сказал Артём.

— Ну, мало ли. Может забыл.

— Он не забыл, мам. Он просто не приехал.

Сергей помнил этот вечер. Вернее, помнил свою версию этого вечера. У него действительно была важная встреча. Переговоры с поставщиками из Нижнего затянулись до восьми. Потом они пошли в ресторан отмечать успешную сделку. Коньяк, закуски, разговоры о перспективах рынка. Он вернулся домой в первом часу ночи, немного пьяный и очень довольный собой.

— Как выпускной? — спросил он с порога.

— Нормально, — сказала Лена. Она сидела на кухне и пила чай. Глаза были красные.

— А чего не спишь?

— Жду тебя.

— Зря. Я же говорил что буду поздно.

— Ты говорил что приедешь на выпускной.

— Лен, ну прости. Сорвалось. Работа.

— У тебя всегда работа.

— А кто деньги зарабатывает? Кто ипотеку платит? Кто вас кормит? — он тогда завелся с полоборота. Потому что чувствовал себя виноватым, а вину Сергей всегда гасил агрессией.

Она не ответила. Просто встала и ушла в спальню.

Артёма он так и не увидел в тот вечер. Сын закрылся в своей комнате. Сергей постучал, буркнул «спокойной ночи» через дверь и пошел спать. Утром они не разговаривали. А потом как-то забылось, замылилось, ушло в прошлое.

Теперь он видел обратную сторону.

Артём после выпускного не пошел гулять с классом. Отказался. Сказал что голова болит. Мать отвезла его домой, он закрылся в комнате и лег на кровать лицом в подушку.

Сергей лежал вместе с ним. Чувствовал как грубая наволочка трёт щеку. Как в груди разливается тупая ноющая пустота.

Артём не плакал. Он был уже слишком взрослым чтобы плакать из-за отца. Он просто лежал и думал. И мысли эти были хуже слез.

«Я никто».

«Меня не существует».

«Если я исчезну, он даже не заметит. Он заметит только когда ипотека не оплатится».

Темнота в комнате сгущалась. Свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на потолке желтые полосы. Где-то за стеной работал телевизор. Мать смотрела какой-то сериал, приглушив звук чтобы не мешать.

Сергей пытался кричать.

Пытался сказать сыну что он дурак, что отец любит его, просто не умеет показывать, что жизнь сложная штука и иногда приходится выбирать между семьей и работой. Но голос не слушался. Он был заперт в чужой голове как в сейфе без ключа.

И самое страшное — он понимал что это было бы враньем.