Последний диплом

Аудитория с высокими потолками

Здание было старым. Каменные стены помнили дождь и время. Внутри пахло сыростью и книжной пылью, и еще чем-то, что уже не производят. Профессор Антон Павлович стоял у окна и смотрел во двор. Во дворе росли липы. Их посадили сто лет назад, когда университет только построили. Теперь липы болели. Их стволы покрылись мхом, а ветки сохли. Никто не приходил их лечить, потому что садовника уволили три года назад. Содержать садовника было экономически нецелесообразно.

Антон Павлович курил. Он знал, что это вредно, но ему было шестьдесят восемь лет и он не видел смысла бросать. Дым поднимался к высокому потолку и растворялся в трещинах лепнины. Лепнина осыпалась. Маленькие кусочки гипса лежали на полу у плинтусов, и уборщица, которая приходила раз в неделю, сметала их в совок без всякого почтения. Когда-то эта лепнина считалась произведением искусства. Теперь это был просто мусор.

Он повернулся к аудитории. Шесть человек сидели за длинными столами. Столы были исцарапаны. На одном кто-то вырезал слово «тоска» ножом, и буквы потемнели от времени. Студенты не смотрели на профессора. Один смотрел в планшет. Второй спал, положив голову на скрещенные руки. Третий рисовал что-то в блокноте — не конспект, просто узоры. Еще двое сидели с пустыми лицами, глядя в одну точку где-то над доской. И только одна девушка смотрела прямо на него. Она сидела на первом ряду и теребила ручку. Ручка была дешевая, пластиковая, с обгрызенным колпачком.

— Сегодня мы поговорим о Сократе, — сказал профессор.

Голос его звучал глухо. Аудитория была рассчитана на двести человек, и звук терялся в пустоте, как будто слова падали в колодец. Раньше здесь сидели студенты на подоконниках, стояли в проходах, записывали каждое слово. Теперь эхо возвращало ему его же фразу, и она звучала насмешкой.

Парень с планшетом поднял голову.

— А зачем?

— Что зачем?

— Зачем нам Сократ? Он умер две с половиной тысячи лет назад. Сейчас двадцать девятый год. Искусственный интеллект выигрывает дела в суде, ставит диагнозы, пишет программы. А вы говорите про какого-то грека, который ничего не умел.

Профессор помолчал. Он взял мел. Мел был настоящий, меловой, такие уже не делают, потому что везде маркерные доски и голографические панели. Но в этой аудитории осталась старая доска, и Антон Павлович принципиально писал на ней от руки. Мел крошился, пачкал пальцы белым, и это было приятно.

— Сократ тоже ничего не умел, — сказал он наконец. — Он не умел строить дома. Не умел лечить. Не умел судиться. Он только задавал вопросы. И его убили за это.

— Вот видите, — парень усмехнулся. — Убили. Потому что толку от вопросов нет. Толк есть от ответов. Искусственный интеллект дает ответы. За секунду. На любой вопрос. А вопросы только отнимают время. Вы сами сказали — его убили. Значит, он был неправ.

— Его убили не потому, что он был неправ. Его убили потому, что его вопросы были неудобны. Люди не любят неудобные вопросы. Они любят удобные ответы. Поэтому им нравится искусственный интеллект. Он говорит то, что они хотят услышать.

Парень отложил планшет. Видно было, что он раздражен. Его звали Кирилл. Ему было двадцать лет. Он носил толстовку с капюшоном и смотрел на мир исподлобья, как человек, который знает, что его обманывают, но не понимает, в чем именно состоит обман.

— Я пойду чинить сервера, — сказал он. — Мне не нужна философия. Сервера ломаются каждый день. Охлаждение выходит из строя. Платы перегорают. Кабели окисляются. Этому надо учиться. А Сократ сервер не починит.

— Сервер починит искусственный интеллект, — тихо ответил профессор. — Уже сейчас он диагностирует неисправности быстрее человека. Еще год-два — и сервера будут чинить себя сами. Или другие сервера. И ты останешься без работы.

— Тогда я пойду на пособие, — сказал второй студент. Его звали Денис. Он был полный, с рыхлым лицом и руками без мозолей. — Искусственный интеллект производит всё, что нужно. Еду синтезирует. Одежду печатает на принтерах. Жилье строит. Зачем работать? Буду получать базовый доход и жить. Играть в игры. Смотреть видео.

— И это всё? — спросил профессор.

— А что еще нужно?

— Смысл.

— Смысл придумывают те, у кого нет денег на нормальную жизнь. Когда у тебя есть дом, еда, развлечения — какой еще смысл? Это у вас, стариков, смысл. А у нас жизнь. Мы не хотим умирать на работе ради какой-то идеи. Мы хотим жить спокойно.

Профессор посмотрел на Дениса. У того были мутные глаза. Не пьяные — просто мутные, как вода в луже. Он много времени проводил в виртуальной реальности, это было видно. Кожа бледная, под глазами круги, пальцы дрожат — то ли от недостатка движения, то ли от стимуляторов, которыми пользовались геймеры, чтобы не спать по трое суток.

— А что ты будешь делать, когда игры надоедят? — спросил профессор.

— Игры не надоедают. Их делает искусственный интеллект. Он подстраивает их под тебя. Ты заходишь — и там всё, что ты хочешь. Ты король. Ты воин. Ты маг. Ты проживаешь тысячу жизней. А здесь ты никто. Здесь ты сидишь в пыльной аудитории и слушаешь про мертвого грека. Где лучше?

Третий студент поднял руку. Это был тот, что рисовал узоры. Его звали Максим. Худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Он говорил редко, но когда говорил, его слушали.

— Я хочу уйти в виртуальность насовсем, — сказал он. — Уже есть технология полного погружения. Нейроинтерфейс. Ты ложишься в капсулу, подключаешься, и всё. Твое тело живет в питательном растворе, а сознание — в мире, который ты сам выбрал. Там я могу быть кем угодно. Там нет боли. Нет болезней. Нет смерти. Зачем возвращаться?

— Потому что ты человек, — сказал профессор.

— А что такое человек? — Максим смотрел серьезно, без вызова. Ему действительно было интересно. — Биологический организм. Мешок с костями и жидкостями. Электрические импульсы в мозгу. Всё это можно воспроизвести. Уже воспроизводят. Сознание — это просто информация. Информацию можно скопировать. Загрузить в облако. Жить вечно. Человек — устаревшая модель. Мы — последнее поколение, которое еще носит тела. Наши дети будут жить в серверах.

— И будут ли они людьми?

— А какая разница? Они будут счастливы. Они не будут страдать. Страдание — это баг биологической эволюции. Мы его исправим.

Антон Павлович сел на стул. Стул скрипнул. Он был деревянный, с вытертым сиденьем, и профессор помнил, как на нем сидел его собственный учитель сорок лет назад. Тогда аудитория была полна. Студенты курили в коридорах, спорили до хрипоты, влюблялись, пьянствовали, писали стихи. Они были живыми. От них пахло потом, духами, дешевым табаком. Они оставляли на партах записки, чернильные кляксы, следы губной помады. Теперь здесь пахло только пылью.

— Я расскажу вам одну историю, — сказал он.

Студенты переглянулись. Историй они не любили. Истории длинные, а они привыкли к коротким роликам по тридцать секунд. Но девушка на первом ряду отложила ручку и приготовилась слушать. Ее звали Алиса. У нее были светлые волосы, стриженные коротко, и глаза такого цвета, какой бывает у неба в ноябре — серые с голубизной, которая вот-вот исчезнет. Она всегда слушала. Она почти никогда не задавала вопросов, но ее молчание было внимательным, оно впитывало слова, как сухая земля впитывает воду.

— Когда Сократа судили, — начал профессор, — ему предъявили два обвинения. Развращение молодежи и неверие в богов. Он мог оправдаться. Мог попросить прощения. Мог предложить штраф. Вместо этого он сказал, что афиняне должны назначить ему пожизненный обед за государственный счет, потому что он принес им пользу. Это было оскорбление суда. Его приговорили к смерти.

— Он был дурак, — сказал Кирилл. — Если бы у него был адвокат-ИИ, он бы выиграл дело. ИИ выигрывает девяносто пять процентов дел. Он просчитывает все варианты. А Сократ просчитался. Потому что полагался на эмоции, а не на логику.

— Сократ не хотел выигрывать, — сказал профессор. — Он хотел остаться собой. Ему предложили бежать. Друзья подкупили стражу. Дверь тюрьмы была открыта. Он отказался. Знаешь почему?

— Потому что был старый и больной. Какая разница, где умирать?

— Ему было семьдесят. Он был здоров. Он мог прожить еще много лет. Но он сказал: «Лучше умереть, чем предать то, во что веришь». Он выпил яд. Цикуту. Своими руками. И до последней минуты говорил с учениками. О душе. О бессмертии. О том, что важно.

В аудитории стало тихо. Даже Денис перестал ковырять в носу и поднял глаза. Было слышно, как ветер шевелит листья лип за окном. Окна были высокие, в деревянных рамах, и стекла дребезжали.

— Он умер за свои вопросы, — сказал профессор. — Потому что вопросы — это единственное, что делает нас людьми. Животные не спрашивают «зачем». Они просто живут. Искусственный интеллект не спрашивает «почему». Он просто считает. Только человек может спросить: «Почему я живу? Зачем я здесь? Что такое хорошо?» И если мы перестанем задавать эти вопросы, мы перестанем быть людьми. Станем животными. Или машинами. Что, впрочем, одно и то же.

— Но смысл-то в чем? — спросил Денис. — Вот вы говорите — вопросы. А ответы есть? Если есть ответы, почему вы их не даете? Если нет — зачем спрашивать?

— Ответов нет, — сказал профессор. — Вернее, есть, но у каждого они свои. Философия не дает ответов. Она учит жить без готовых ответов. Учит не бояться неизвестности. Потому что жизнь — это и есть неизвестность. А когда тебе на всё дают готовые ответы, ты перестаешь жить. Ты становишься функцией.

— Ну и ладно, — сказал Кирилл. — Функция получает зарплату. У функции есть определенность. Я знаю, что завтра пойду на работу, заменю плату в сервере, получу деньги, куплю еду. И так пять дней в неделю. А в выходные буду пить пиво и смотреть футбол. Меня это устраивает. Какие вопросы? Какие «зачем»? Просто жизнь.

— Ты говоришь как машина, — тихо произнесла Алиса.

Все повернулись к ней. Она редко говорила, и ее голос прозвучал неожиданно, как звук капли, упавшей в тишине.

— Ты перечисляешь действия, — продолжала она. — Работа, еда, пиво, футбол. Это программа. Алгоритм. А где ты сам? Где то, ради чего ты встаешь утром?

— Утром я встаю, чтобы пойти в туалет, — усмехнулся Кирилл. — Потом пью кофе. Это достаточная причина. Мне не нужны высокие смыслы. Высокие смыслы придумали те, у кого желудок был полон, а делать было нечего. Крестьянин в поле не спрашивал про смысл жизни. Он пахал. И был счастлив.

— Крестьянин пел песни, — сказал профессор. — Он рассказывал сказки. Он ходил в церковь. Он верил в бога. У него была душа. А у тебя?

Кирилл замолчал. Он снова взял планшет и стал листать что-то, делая вид, что потерял интерес. Но пальцы его двигались слишком быстро, и он не читал — просто водил по экрану, чтобы чем-то занять руки.

Максим подался вперед.

— Вы говорите о душе. Но душу не обнаружил ни один прибор. Это абстракция. Как и смысл. Мы просто сложные биороботы, у которых есть иллюзия свободы воли. Скоро искусственный интеллект превзойдет нас во всем. Тогда мы станем не нужны. Как лошади после изобретения автомобиля. Лошадей, кстати, тоже кто-то любил. Кто-то говорил, что у них есть душа. Но их заменили. Теперь лошади — дорогое хобби для богатых. И мы станем дорогим хобби. Или исчезнем. Эволюция.

— Эволюция — это не замена одного другим, — профессор встал и начал ходить вдоль доски. Мел крошился у него в пальцах, оставляя белые следы на пиджаке. Пиджак был старый, с заплатками на локтях. Настоящими, а не декоративными. Анна, его жена, пришивала их еще при жизни. Она умерла пять лет назад. Рак. ИИ-диагност нашел опухоль на той стадии, когда лечить было уже поздно, а человеческий врач мог бы найти раньше, но человеческих врачей к тому времени почти не осталось — зачем, если ИИ точнее? Точнее, но не человечнее. ИИ точно поставил диагноз, а потом точно сказал, сколько ей осталось. Три месяца. Она прожила два с половиной. ИИ ошибся на две недели, но эта ошибка ничего не значила.

— Эволюция — это усложнение, — продолжил он, остановившись. — А не упрощение. Амеба проще червя. Червь проще рыбы. Рыба проще обезьяны. Обезьяна проще человека. Человек проще... мы не знаем, кого. Может быть, никого. Может быть, мы тупиковая ветвь. Но если мы согласимся стать проще, если мы согласимся быть просто функциями, просто исполнителями, просто потребителями — мы пойдем вспять. Мы станем амебами. Искусственный интеллект в этом сценарии — не продолжение эволюции. Это ее конец. Потому что он не спрашивает «зачем». Он не создает смыслы. Он только оптимизирует процессы.

— И что в этом плохого? — спросил Денис. — Пусть оптимизирует. Будет меньше страданий.

— Будет меньше жизни. Страдание — это часть жизни. Ты не можешь убрать страдание, не убрав радость. Они как две стороны одной монеты. Если ты отключаешь боль, ты отключаешь и удовольствие. Остается ровное, серое ничто. Как у тебя в глазах.

Денис отвел взгляд. Профессор попал в точку, и все это поняли.

Занятие закончилось в два часа. Раньше пары длились полтора часа, но теперь администрация сократила их до часа — незачем тратить время, студенты всё равно не усваивают больше. Администрация состояла из одного человека — декана, которого никто не видел уже полгода. Он присылал распоряжения по электронной почте, и они приходили ровно в полночь, как будто их генерировала программа. Может, так и было.

Студенты вышли в коридор. Их шаги гулко отдавались под сводами. Коридор был длинный, с колоннами, и на стенах висели портреты профессоров, которые здесь когда-то преподавали. Портреты были пыльные. Стекла потрескались. На одном кто-то нарисовал усы маркером, и никто не стер.

Алиса задержалась. Она подошла к профессору, который собирал свои бумаги. Бумаг было мало — несколько листков с заметками, старый конспект, пожелтевший по краям. Он писал от руки, потому что не доверял облачным хранилищам. Облака принадлежали корпорациям, а корпорации могли отключить доступ в любой момент.

— Можно вопрос? — спросила она.

— Спрашивай.

— Вы правда верите в то, что говорите? Или просто пытаетесь нас убедить?

Профессор посмотрел на нее. Она стояла, сунув руки в карманы джинсов, и смотрела прямо, не мигая. Так смотрят дети, которые еще не научились врать.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, верю ли я. Но я знаю, что если перестану это говорить, то перестану существовать. Я как тот самый Сократ. Я не могу иначе. Это не вопрос веры. Это вопрос идентичности. Я — это то, что я говорю. Если я замолчу, меня не станет.

— А если то, что вы говорите, никому не нужно?

— Значит, меня не станет вместе с моими словами. Но пока есть хоть один человек, который слушает, я буду говорить.

— Я слушаю, — сказала Алиса.

— Я знаю. Поэтому я еще здесь.

Она ушла, и ее шаги стихли в конце коридора. Профессор остался один. Он сложил бумаги в портфель, застегнул пряжку — портфель был кожаный, потертый, купленный еще в Берлине на конференции в две тысячи одиннадцатом. С тех пор многое изменилось. Берлин теперь был другим. Конференции теперь проводили в виртуальных пространствах. Портфель остался прежним.

Он вышел в город. Город был тихий. Слишком тихий для буднего дня. Раньше здесь гудели машины, спешили люди, орали торговцы. Теперь машины ездили бесшумно, на электричестве, и управляли ими автопилоты. Торговцев не было — всё доставляли дроны, бесшумные коробки, скользящие по воздуху. Людей на улицах осталось мало. Одни работали из дома, другие не работали вовсе, третьи не выходили из капсул виртуальной реальности. Город казался декорацией к фильму, который уже закончился.

Антон Павлович шел пешком. Он принципиально не пользовался беспилотным такси, хотя это было дешево. Ему нужно было движение. Нужно было чувствовать землю под ногами, ветер на лице, боль в коленях — правое ныло к дождю. Боль напоминала, что он жив.

Он прошел мимо закрытого кафе, где когда-то пил кофе с коллегами. Теперь там был пункт выдачи синтезированной еды — безликая комната с ячейками, как на почте. Мимо библиотеки, где книги заменили на терминалы доступа к базам данных. Мимо больницы, где пациентов принимал голографический врач. Профессор помнил эти места другими. Он помнил их живыми.

У своего дома он остановился. Дом был старый, кирпичный, с облупившейся штукатуркой. В подъезде пахло кошками и подгоревшим луком. Лифт не работал уже год — никто не чинил, жильцы не жаловались, все привыкли ходить пешком. Он поднялся на четвертый этаж, открыл дверь своим ключом.

В квартире было темно. Он зажег свет — лампочка мигнула и загорелась неровным желтым светом. На столе стояла фотография жены. Рядом — чашка с недопитым чаем. Чай был вчерашний, с пленкой на поверхности. Он не стал его выливать. Сел на стул, достал бумаги, начал готовиться к завтрашней лекции.

Тема: Платон. Миф о пещере.

Люди сидят в пещере и видят только тени на стене. Они думают, что тени — это реальность. А реальность снаружи, на солнце, но они не хотят выходить, потому что солнце слепит глаза. Им удобно в темноте. Тени понятны. Тени не задают вопросов. Тени не требуют усилий.

Он писал и думал о том, что его студенты — это и есть люди в пещере. Только тени теперь показывают не костры, а экраны. И пещера стала глобальной. И солнце больше никому не нужно.

За окном стемнело. Он не заметил как. Время текло иначе, когда он работал. Часы на стене показывали девять, но он не верил часам. Часы могли врать. Врать могло всё, кроме запаха пыли и скрипа половиц под ногами.

Он лег спать в одиннадцать. Сон не шел. Он лежал и слушал, как ветер раскачивает липы во дворе. Ветки скребли по стеклу, как ногти. Он думал об Алисе. О ее вопросе. О том, что она слушает. О том, что завтра снова надо будет говорить, хотя слов почти не осталось.

Потом он вспомнил, как сорок лет назад стоял в этой же аудитории, но по другую сторону кафедры. Молодой, с бородой, в свитере грубой вязки. Его учитель, профессор Левинсон, читал лекцию о Канте. И аудитория была полна. И девушка на первом ряду смотрела на него, а не на лектора. Ее звали Анна. Они поженились через год. Прожили вместе тридцать шесть лет. Детей не было — Анна не могла, а медицина тогда еще не умела то, что умеет теперь. Теперь медицина умеет всё, но Анны нет.

Он заснул под утро. Ему снилась пещера. Только он был не узником. Он был тем, кто вышел наружу и ослеп от солнца. Он стоял на краю и кричал тем, кто остался внутри: «Выходите! Здесь свет!» Но они не слышали. Они смотрели на тени, и тени были красивыми, яркими, трехмерными, с объемным звуком и обратной связью. А солнце было просто солнцем. Белым пятном в небе. Ничего особенного.

Утром он проснулся от стука в дверь. За окном моросил дождь. Он накинул халат, подошел, глянул в глазок. На лестничной клетке стоял декан. Живой, настоящий, в плаще, с которого капала вода. Лицо у него было такое, будто он пришел сообщить о смерти.

Профессор открыл дверь.

— Антон Павлович, — сказал декан. Голос у него был сухой, как прошлогодние листья. — Университет закрывают. Через месяц. Вы последний.

— Я знаю, — сказал профессор.

— Нет, вы не поняли. Вы последний профессор в последнем университете на планете. Больше нигде нет. Вообще. В Гарварде — онлайн-курсы для миллиардеров. В Оксфорде — музей. В МГУ — коворкинг для стартапов. А вы — последний. Через месяц вы станете никем. И я стану никем. И всё это, — он обвел рукой лестничную клетку, подъезд, город за окном, — всё это станет историей. Которую никто не прочитает.

— Я дочитаю курс, — сказал профессор. — У меня шесть студентов. Одна слушает. Я должен дочитать.

— Читайте, — декан пожал плечами. — Кому это теперь мешает.

Он ушел. Его шаги стихли на лестнице. Профессор закрыл дверь и прислонился лбом к холодному дереву. Он стоял так минуту, две, три. Потом выпрямился, умылся ледяной водой, сварил кофе в турке — настоящий, не синтезированный, зерна еще оставались в жестянке на полке — и пошел в университет. Тема сегодняшней лекции: этика. Что такое хорошо и что такое плохо. И почему без этого вопроса человек перестает быть человеком.

Дождь усилился. Он шел под зонтом, старым, с погнутой спицей, и думал о том, что Платон тоже никого не убедил. Его Академия просуществовала девятьсот лет, но в итоге ее закрыли. И Сократа убили. И Аристотеля изгнали. И Канта не поняли. И никто никогда не понимал, и никто никогда не будет понимать, но говорить всё равно надо. Потому что пока говоришь — ты жив. А когда замолчишь — тебя нет. Даже если ты еще дышишь.

Он вошел в аудиторию. Студенты уже сидели. Их было пятеро. Шестое место пустовало. Профессор посмотрел на часы. Пять минут третьего. Он подождал еще пять минут. Никто не пришел. Кирилл смотрел в планшет. Денис спал. Максим рисовал. Еще двое смотрели в пустоту. Алиса сидела на первом ряду и теребила ручку с обгрызенным колпачком.

— Начнем, — сказал профессор. — Сегодня мы поговорим о добре и зле. Есть ли они вообще. И кто это решает.

— ИИ решает, — пробормотал Кирилл, не поднимая головы. — У него алгоритмы этики. Он знает, как лучше.

— Лучше для кого?

— Для всех.

— А если для всех лучше — убить одного?

— Значит, убьет. Математика.

— Это не этика. Это арифметика. Этика начинается там, где математика заканчивается. Там, где нет правильного ответа. Там, где надо выбирать между плохим и очень плохим. Искусственный интеллект не выбирает. Он считает. А человек — выбирает. В этом разница. В этом вся разница.

Он взял мел и начал писать на доске. Буквы получались неровными, мел крошился. За окном шумел дождь. Алиса смотрела на буквы. Она не записывала — она запоминала. Она всегда запоминала, и профессор это знал. Это давало ему силы.

Он писал и говорил. Слова падали в тишину. Тишина была глубокая, как вода в колодце. Но он бросал в нее слова, как камни, и ждал кругов на воде. Круги расходились. Он их видел. Больше никто не видел.

Лекция закончилась в три. Студенты ушли. Алиса задержалась.

— Профессор, — сказала она. — Я хочу понять.

— Что именно?

— Зачем жить. Если всё уже сделано за нас. Если ИИ умнее, быстрее, точнее. Если миром правят алгоритмы, а не люди. Если мы больше не нужны. Зачем тогда жить? В чем смысл?

Профессор посмотрел на нее. У нее были глаза цвета ноябрьского неба. Серые с голубизной, которая вот-вот исчезнет. Но пока не исчезла. Пока держалась.

— Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю, что этот вопрос стоит того, чтобы его задать. И если ты готова искать ответ — я помогу. Я расскажу тебе всё, что знаю. Всё, что прочитал. Всё, что передумал за сорок лет. Это немного. Это крохи. Но больше у меня ничего нет.

— Мне этого хватит, — сказала она. — Я хочу найти смысл. Или хотя бы понять, почему его нет.

— Это уже философия, — профессор улыбнулся. Улыбка получилась усталой, но настоящей. — Ты уже на правильном пути.

Она кивнула и вышла. Он остался один в пустой аудитории. Дождь за окном кончился. Солнце пробилось сквозь тучи и осветило пыльный воздух, и в этом свете танцевали пылинки. Танцевали красиво, как будто у них был смысл. Как будто они знали что-то, чего не знал никто.

Профессор собрал бумаги, застегнул портфель, вышел в коридор. Портреты на стенах смотрели на него. Ему показалось, что они кивают. Или это просто сквозняк колебал полотна. Он пошел к выходу.

У дверей стоял охранник. Вернее, не охранник, а автоматическая система с камерой и динамиком. Она пискнула, считывая его пропуск. Пропуск был действителен до конца месяца. Профессор вышел на улицу. Солнце светило ярко. Мокрый асфальт блестел. Липы во дворе роняли капли.

Он постоял немного, щурясь от света. Потом медленно пошел домой. Завтра надо было готовить лекцию об Аристотеле. О душе. О том, что душа — это форма тела. Или тело — это форма души. Или что-то в этом роде. Он уже не помнил точно. Надо было перечитать конспект.

Дома он заварил чай. На этот раз свежий. Достал с полки толстый том в потрепанном переплете. Сел в кресло, положил книгу на колени. Книга пахла временем. Он открыл ее и начал читать.