Прививка

Пыль на корешках

Солнце в это время всегда било прямо в окно библиотеки. Оно проходило сквозь толстое стекло, теряло силу, но всё равно нагревало деревянный стол так, что пахло старым лаком и ещё чем-то — может быть, временем. Марк сидел за столом и смотрел на свои руки. Руки были чистые, с тонкими пальцами, ногти ровные, без траура под ними. Руки человека, который никогда не дрался. Он смотрел на них и думал, что они похожи на экспонат из музея, на что-то, что хорошо сохранилось, но утратило главную функцию.

За окном был город. Город был тихий. В нём не было сирен, не было криков, не было даже резких автомобильных гудков — машины двигались плавно, как рыбы в аквариуме, и если кто-то переходил дорогу не там, водитель просто останавливался и ждал, улыбаясь. Все всегда улыбались. Улыбка была стандартной, как шрифт в документах, — уголки губ подняты ровно на столько миллиметров, сколько нужно, чтобы распознавалась дружелюбность, но не проступала угроза оскала. Марк иногда ловил себя на том, что разглядывает прохожих через стекло и пытается найти трещину в этой улыбке, хоть что-то, намёк на то, что внутри у них иначе. Но внутри, кажется, было то же самое.

Он перевернул страницу. Книга была старая, настоящая бумажная, из тех, что хранились в специальном отделе с контролем влажности и света. Таких книг осталось мало, и допуск к ним имели только историки с уровнем «А» и выше. Марк получил допуск три года назад, и каждый раз, заходя в этот отдел, чувствовал что-то похожее на то, что, как он предполагал, раньше называли трепетом. Но чувство было неполным, будто обрезанным по краям, как фотография, которую неудачно кадрировали. Прививка обрезала эмоции по краям — оставляла середину, ровную, безопасную середину, а всё, что выходило за пределы, блокировала мягко и необратимо. Ты мог чувствовать радость, но не восторг. Печаль, но не отчаяние. Интерес, но не одержимость. И конечно, ты никогда не чувствовал гнева.

На странице была гравюра. Марк уже видел её раньше, в оцифрованных копиях, но в оригинале она производила другое впечатление. Гравюра изображала битву. Художник вырезал на металле сотни фигур — люди с искажёнными ртами, с поднятыми руками, в которых были зажаты предметы, назначение которых Марк знал теоретически. Мечи. Копья. Топоры. Предметы, созданные для того, чтобы нарушать целостность человеческого тела. Он вглядывался в лица, и его начинало подташнивать — не от отвращения, а от невозможности понять. Эти люди на гравюре кричали. Они открывали рты так широко, что, казалось, челюсти должны были сломаться. Они делали то, чего Марк не мог себе даже представить в физическом ощущении. Когда-то, до Прививки, люди могли испытывать такую ярость, что их тела выбрасывали адреналин в кровь в таких дозах, что он перекрывал боль, страх, инстинкт самосохранения. Это было задокументировано. Это было фактом. Но факт не становился понятнее от того, что был записан.

Он закрыл книгу. Пыль поднялась с корешка и зависла в луче солнца золотым столбом. Марк смотрел на эту пыль и думал о том, что каждая частица когда-то была частью чего-то другого — дерева, кожи, может быть, даже человека. Всё превращалось во всё, и только Прививка останавливала этот круговорот, фиксировала состояние. Мир стал стабильным. Стабильность была главным словом эпохи. Никто не хотел возвращаться к тому, что было до.

Но Марк хотел.

Это началось не сразу. Он не мог точно вспомнить момент, когда впервые заметил трещину в своей собственной улыбке. Может быть, это случилось, когда он нашёл письмо. Письмо было вложено в книгу, которую никто не открывал лет пятьдесят. Книга была посвящена экономическим моделям довоенного периода, сухая статистика, таблицы, графики, ничего интересного для обычного читателя. Но между страницами лежал сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший до цвета старой кости. На листе было написано от руки, почерк был неровный, с наклоном влево, буквы прыгали, некоторые слова были подчёркнуты так сильно, что ручка прорвала бумагу. «Они говорят, что это ради нашего блага. Но благо не может быть обязательным. Если тебя заставляют быть хорошим — ты не хороший. Ты просто сломанный». Подписи не было. Марк прочитал это письмо тридцать семь раз. Он не мог его выбросить. Он не мог его никому показать. Он просто хранил его в кармане, и бумага постепенно истончалась на сгибах, становилась мягкой, как ткань. Это было первое доказательство того, что сопротивление существовало. Что кто-то до него уже думал об этом.

Библиотекарь подошла неслышно, как они все подходили. Мягкая обувь, мягкие движения, мягкий голос.

— Марк, вы закончили с этой единицей? Мне нужно отметить в реестре.

— Почти, — сказал он. — Я хотел бы продлить допуск ещё на день.

— Конечно. Никаких проблем.

Никаких проблем. Это была ещё одна стандартная фраза. Её произносили так часто, что она потеряла смысл, стала просто шумом, сигналом социальной связи, как у животных. У животных, подумал Марк, но одёрнул себя. Сравнивать людей с животными было некорректно. Сравнения были опасны, потому что вели к обобщениям, а обобщения вели к разделению, а разделение вело к конфликту. Так учили в школе. Так писали в учебниках. Цепочка была логичной, и каждый шаг в ней был верен, но всё вместе почему-то складывалось в ложь. Марк не мог объяснить почему. Он просто чувствовал это — то самое обрезанное чувство, которое Прививка не могла подавить полностью, потому что оно было не эмоцией, а мыслью. Прививка не блокировала мысли. Только действия. Только желания. Но если долго думать определённым образом, то даже блокированное желание могло прорасти, как трава через асфальт, — медленно, незаметно, но неизбежно.

Он вышел из библиотеки в пять часов пополудни. Солнце уже сместилось, и тени стали длинными и синими. Улица была заполнена людьми, которые шли с работы домой, и все они улыбались. Марк шёл в этом потоке и чувствовал себя инородным телом, занозой, которую организм не может вытолкнуть, но и не может растворить. Он пытался вспомнить, когда в последний раз видел человека, который не улыбается. Кажется, это было в архиве, на старой видеозаписи. Запись была плохого качества, изображение дёргалось, но можно было разобрать толпу людей, которые что-то кричали. Они не улыбались. Их лица были напряжены, глаза широко открыты, и в них было что-то, что Марк сначала принял за безумие, а потом, присмотревшись, понял: это была свобода. Свобода выглядела так. Свобода была некрасивой. Она была страшной. Но она была настоящей.

Он свернул в переулок, где находилась его квартира. Переулок был узкий, мостовую выложили ещё до Прививки, и камни были стёрты миллионами шагов. В углу переулка стоял старик. Он стоял там каждый день, прислонившись к стене, и смотрел на прохожих. Его лицо было единственным во всём городе, которое не носило стандартной улыбки. Старика знали. Его называли «последний», и это слово произносили с оттенком чего-то среднего между жалостью и гордостью — как напоминание о том, от чего человечество ушло. Старик не был сумасшедшим. Он просто родился до Прививки и почему-то не получил её. Официальная версия гласила, что по медицинским показаниям. Неофициальная, которую никто не произносил вслух, но все знали, — что он отказался.

Марк проходил мимо старика и обычно отводил глаза, как все. Но сегодня он остановился.

— Почему ты смотришь на меня? — спросил старик. Голос у него был как ржавое железо.

— Я не знаю.

— Врёшь. Ты знаешь. Ты хочешь спросить что-то.

Марк помолчал. Он действительно хотел спросить что-то. Вопрос был внутри него давно, он рос и занимал всё больше места, и теперь ему было тесно в грудной клетке.

— Как вы это делаете? — спросил он наконец.

— Что именно?

— Как вы не улыбаетесь?

Старик засмеялся. Смех у него был сухой и резкий, совсем не похожий на те мягкие смешки, которыми обменивались люди вокруг. Он смеялся, как кашлял, — неровно, с перерывами, будто что-то застревало в горле.

— А зачем мне улыбаться? Мне не весело.

— Но ведь... — Марк запнулся. Он хотел сказать «так принято», но понял, что это глупо.

— Вот именно, — сказал старик, хотя Марк ничего не произнёс. — Ты уже начинаешь понимать.

Он оттолкнулся от стены и пошёл прочь, чуть прихрамывая на левую ногу. Марк смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри что-то сдвигается, будто льдина, которая тает и меняет положение, освобождая тёмную воду. Страх — вот что это было. Но не тот стандартный страх, который разрешала Прививка, — страх за чью-то безопасность или страх экологической катастрофы. Это был личный, острый страх перед выбором. Потому что если старик был прав, если можно было не улыбаться и не рассыпаться на атомы от этого, тогда всё, что Марк знал о мире, могло оказаться неправдой.

Дома он включил терминал и загрузил архивные файлы, к которым имел доступ. Три гигабайта текстов, оцифрованных газет, официальных отчётов и неофициальных мемуаров, переведённых в цифру до того, как оригиналы были уничтожены. Уничтожены — глагол, который в современном языке почти не использовался. Нечего было уничтожать. Но до Прививки этот глагол был одним из самых частотных. Марк читал, и строчки плыли перед глазами, складываясь в картину, которая противоречила всему, чему его учили.

Корпорация «Мир». Сейчас это был благотворительный фонд, который занимался распространением вакцины в удалённых регионах и получал за это награды от Всемирного Совета. Но до Прививки она называлась иначе. «Майт Индастриз». Военно-промышленный гигант, производивший семьдесят процентов всего оружия на планете. Танки, ракеты, системы наведения, бронежилеты, беспилотники, которые тогда называли дронами-убийцами, — всё это выходило с заводов «Майт». Когда война стала слишком дорогой — не в смысле денег, а в смысле репутации, когда люди начали массово протестовать, когда армии начали отказываться стрелять в гражданских, — корпорация перестроилась. Это было в отчётах. Это была публичная информация. Но никто не связывал одно с другим, потому что связывание вело к выводам, а выводы вели к вопросам, а вопросы были нежелательны.

Марк провёл рукой по лицу. Кожа была горячей. Ему нужно было успокоиться. Он попытался применить стандартную технику, которой учили в школе: глубокий вдох, медленный выдох, представить себе что-то приятное. Зелёный луг. Горы в тумане. Детский смех. Но картинки не помогали. Внутри росло что-то, чего он не мог назвать, потому что название было заблокировано. Оно было похоже на гнев. Но гнева он испытывать не мог. Значит, это было что-то другое. Он назвал это «несогласием». Несогласие — разрешённое слово. Оно было в словаре. Оно означало, что ты имеешь иную точку зрения, но готов к диалогу. Марк не был готов к диалогу. Он не хотел диалога. Он хотел, чтобы всё было иначе.

Он открыл файл с пометкой «конфиденциально». Файл был защищён паролем, но пароль был стандартный для архивов его уровня доступа. Странно, что файл вообще сохранился. Обычно такие вещи подчищали. Но кто-то, видимо, не успел или не посчитал нужным. Кто-то из прежних историков, может быть, тот, кто написал письмо, спрятанное в книге.

Текст был технический. Формулы, графики, описания биохимических процессов. Но суть была ясна. Прививка действовала на надпочечники и префронтальную кору одновременно. Она блокировала выработку норадреналина в определённых пропорциях, меняла порог активации миндалевидного тела, подавляла реакцию «бей или беги». Но это было не всё. Она также стимулировала выработку окситоцина и серотонина в ответ на социально одобряемое поведение. Человек не просто терял способность к агрессии — он получал химическое вознаграждение за послушание. Это была не вакцина. Это была перепрошивка личности на гормональном уровне.

И антидот существовал.

Эта информация была в самом конце файла, почти как сноска, как то, что автор добавил в последний момент. Формула была сложной, но воспроизводимой. Проблема была в одном компоненте. Для активации антидота требовалось вещество, которое вырабатывается в человеческих надпочечниках только в момент экстремального страха, смешанного с гневом, — в момент, который на современном языке даже не имел названия. В старых текстах это называлось «ярость боя». Чтобы получить это вещество, нужно было убить человека. Не просто убить — сделать это в момент, когда он испытывает максимальный выброс адреналина, норадреналина и кортизола. Когда его тело готово драться. Когда его мозг кричит от ярости. А потом извлечь надпочечники и синтезировать сыворотку.

Марк отодвинулся от экрана. Его руки дрожали. Дрожь была мелкая и противная, как озноб при болезни. Прививка реагировала на то, что он читал, как иммунная система на вирус. Она пыталась подавить реакцию, но реакция была не эмоциональной — она была интеллектуальной, и блокировка работала плохо. Вакцина была рассчитана на среднего человека, а Марк был историком, он с детства тренировал мозг обходить ограничения. Он не мог ударить, не мог закричать, не мог даже представить себе акт насилия без тошноты. Но он мог думать. Думать ему пока не запретили.

Он выключил терминал и долго сидел в темноте. Город за окном светился мягким янтарным светом. Где-то играла музыка — что-то медленное и гармоничное, без диссонансов. Диссонансы были запрещены в музыке, как и в жизни. Мир был симфонией, в которой все инструменты играли одну ноту, и эта нота была «да».

Марк лёг на кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором встала гравюра из старой книги — искажённые рты, поднятые руки, предметы, созданные для убийства. И среди всего этого хаоса он вдруг увидел лицо. Оно было спокойно. Оно не улыбалось. Оно смотрело прямо на него, и в глазах его был вопрос.

На следующий день Марк снова пошёл к старику. Тот стоял на своём обычном месте, будто и не уходил никогда. Может быть, так оно и было — может быть, он всегда стоял там, просто Марк раньше его не замечал.

— Я читал про антидот, — сказал Марк без предисловий.

— Интересно, — сказал старик. Он не выглядел удивлённым.

— Для него нужно убить человека.

— И ты хочешь знать, как я к этому отношусь.

— Да.

Старик посмотрел на Марка долгим взглядом. Глаза у него были серые, выцветшие, но не пустые. В них было что-то, чего Марк не видел ни у кого из современников.

— Я прожил восемьдесят семь лет, — сказал старик. — Из них сорок три — до Прививки. Я помню, как это было. Я помню драки в школе, я помню, как мой отец ударил мать, я помню войну, которая шла на другом конце мира, но добиралась до нас новостями каждый вечер. Я помню страх. Но я помню и другое. Я помню, как спорил с друзьями до хрипоты о вещах, которые сейчас никто не обсуждает. Я помню вкус победы в драке, которую ты не начинал, но закончил. Я помню, как любил женщину так, что готов был убить любого, кто к ней прикоснётся. Всё это у меня отняли. Не спрашивая. Просто пришли и сказали, что так будет лучше.

— А разве не лучше? — спросил Марк, хотя ответ уже знал.

— Лучше для кого? Для них, — старик махнул рукой куда-то вверх, в сторону правительственных зданий, — конечно, лучше. Идеальное население. Никто не бунтует, не бастует, не требует перемен. Все довольны. Но знаешь что? Довольство — это не счастье. Это его заменитель. Как сахарин вместо сахара.

— Вы могли бы помочь мне.

— Помочь в чём?

— Мне нужен доброволец. Тот, кто умрёт, чтобы антидот был создан.

Старик долго молчал. Ветер шевелил его седые волосы, и Марк вдруг заметил, что он не такой старый, как кажется. Ему было восемьдесят семь, но тело его ещё было крепким — сказалась жизнь до Прививки, когда люди двигались иначе, дышали иначе, использовали мышцы не только для утренней гимнастики под успокаивающую музыку.

— Ты спрашиваешь, согласен ли я умереть, — произнёс старик медленно. — Это тот ещё вопрос. В моё время за такие вопросы били в лицо. Но бить тебя я не могу, и ты меня не можешь. Так что давай говорить.

— Давайте.

— Ты понимаешь, что если ты создашь антидот и примешь его, ты станешь первым за сто лет человеком, который сможет убивать. Не просто думать об убийстве, не просто желать его — а действительно убивать. Ты понимаешь, какая это ответственность?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты вырос в мире, где слово «ответственность» означает «вовремя сдать отчёт». Ты не знаешь, что такое настоящая ответственность — та, при которой ты можешь причинить боль и выбираешь не причинять её. Не потому что не можешь, а потому что не хочешь. Это разные вещи. Совсем разные.

— Но вы же можете, — сказал Марк. — Вы не привиты. Вы могли бы причинить боль. Но вы не причиняете.

— Я старый. Я устал. И я трус. Я должен был бороться тогда, когда это ещё имело смысл. А теперь... — он махнул рукой. — Теперь уже поздно. Разве что...

Он не договорил. Но Марк понял. Они стояли в переулке, и тени становились всё длиннее, и город вокруг них продолжал жить своей бесконфликтной жизнью, не подозревая, что в узкой щели между домами двое людей решают его судьбу.

— Я согласен, — сказал старик. — Но не потому что хочу умереть. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Но я хочу жить в мире, где у человека есть выбор. Даже если выбор этот — зло. Потому что без выбора добра не существует. Есть только программа.

Он взял Марка за плечо. Хватка была неожиданно сильной.

— Ты должен пообещать мне одну вещь.

— Какую?

— Когда ты примешь антидот, ты не станешь убивать. Ты будешь бороться — но не так, как боролись раньше. Оружие не победит оружие. Если ты начнёшь войну против «Мира», они просто запишут тебя в безумцы и всё. Ты должен быть умнее. Ты должен написать книгу. Рассказать всем правду. Пусть люди сами решают, хотят ли они жить в этом мире. Дай им выбор. Не отнимай его.

— Я обещаю, — сказал Марк.

И в этот момент Прививка внутри него взвыла. Она почувствовала опасность. Она впрыснула в кровь коктейль из успокаивающих гормонов, она попыталась заставить его улыбнуться, извиниться, сказать «ничего, я просто пошутил». Марк почувствовал тошноту, головокружение, ладони вспотели. Его тело боролось с ним самим. Но он стоял.

— Хорошо, — сказал старик. — Тогда завтра. Приходи завтра. Я подготовлю всё, что нужно. Я знаю, как это сделать. Я был врачом до Прививки. Хирургом. Я умею обращаться со скальпелем.

— Вы сделаете это сами?

— Я старый хирург. Я знаю, куда резать. И я хочу умереть с яростью в крови. Дай мне тему. Расскажи мне о том, что они сделали с миром. Разозли меня. Я должен умереть в гневе, иначе вещество не сработает.

Марк посмотрел на старика и впервые за много лет почувствовал что-то похожее на восхищение. Это чувство было разрешено, но обычно применялось к красивым закатам или музыке, а не к людям. А здесь перед ним стоял человек, и он был прекрасен в своей решимости. Прекрасен и страшен одновременно.

— Я приду, — сказал Марк.

Старик кивнул и отвернулся. Разговор был окончен. Марк пошёл домой, и каждый шаг давался ему с трудом, будто он шёл против сильного ветра. Но никакого ветра не было. Воздух был неподвижен, как всегда.

Дома он снова включил терминал. На этот раз он искал не научные данные. Он искал историю старика. В архивах было не так много информации, но кое-что нашлось. Доктор Элиас Кроуфорд. Родился в 1978 году. Хирург. Работал в полевых госпиталях во время последней войны. После войны вернулся в страну, открыл частную практику. Когда началась кампания по вакцинации, он был одним из немногих, кто выступил публично против. Его статьи сохранились в архиве — старые, ещё бумажные вырезки, отсканированные небрежно, с пятнами и перекосами.

«Прививка — это не лекарство. Это кастрация души. Мы лечим болезнь, убивая пациента. Человек без агрессии — не человек. Это домашнее животное. Удобное, спокойное, послушное. Но не человек».

«Они обещают безопасность. Но спросите себя: безопасность от кого? От вас самих. Потому что вы опасны. Вы опасны для тех, кто хочет вами управлять. И если вы не хотите управляться — вы должны оставаться опасными».

«Мой отец бил меня в детстве, и я ненавидел его за это. Но когда я вырос, я понял, что его кулаки были проявлением его свободы. Неправильным, жестоким, отвратительным. Но свободой. А что предложат нам взамен? Тишину. Красивую, комфортную тишину могилы».

Марк читал, и строчки сливались перед глазами. Старик писал это почти семьдесят лет назад. И никто его не услышал. Точнее, услышали — но не захотели слушать. Люди были уставшими от войн. Им обещали мир, и они взяли его, не спросив цену. И цена оказалась такой, которую они не заметили сразу — как не замечают воздух, пока он есть. А когда заметили, было уже поздно. Они уже не могли сопротивляться. Буквально не могли.

Марк закрыл файлы и откинулся на спинку стула. Завтра он сделает то, чего не делал никто сто лет. Завтра он станет свидетелем убийства. Завтра он получит антидот. А потом он должен будет решить: принять его или уничтожить. Потому что старик прав. Обладать способностью убивать — это не свобода. Это только возможность свободы. Свобода начинается там, где ты можешь убить, но не убиваешь. Где ты можешь ударить, но не бьёшь. Где ты можешь ненавидеть, но выбираешь иное. Выбор — вот что такое свобода. А у него выбора не было. Вся его жизнь была проложена рельсами, по которым катился состав, и машинист даже не думал о стрелках. Стрелок не было.

Ночью ему приснился сон. Ему редко снились сны — Прививка подавляла и сновидения, делала их бледными и невыразительными. Но этот сон был ярким, почти галлюцинацией. Он стоял посреди огромного поля. Поле было засеяно чем-то, что колыхалось на ветру, но он не мог разобрать, пшеница это или что-то другое. На горизонте поднимался дым. Пахло гарью. Кто-то бежал к нему, крича что-то, но звука не было — только открытый рот, как на гравюре. И он понимал, что должен что-то сделать, но не мог пошевелиться. Его ноги вросли в землю. Его руки висели плетьми. Он был заперт в собственном теле, которое отказывалось подчиняться.

Он проснулся в холодном поту.

Утро началось как обычно — мягкий свет, спокойная музыка из динамиков, улыбающийся голос помощника, сообщающий прогноз погоды. Но Марк знал, что этот день не будет обычным. Сегодня умрёт человек. И от того, как именно он умрёт, зависело будущее.

Он оделся тщательно, как на важную встречу. Чистая рубашка, пиджак. Зачем — он сам не знал. Наверное, из уважения. К старику. К тому, что должно было произойти.

Идти было недалеко. Адрес старик дал вчера — старая квартира на окраине, в доме, который не сносили только потому, что он был памятником архитектуры. Марк поднялся по лестнице. Перила были деревянные, стёртые до блеска. Пахло пылью и лекарствами.

Дверь была приоткрыта.

Он вошёл. Старик сидел в кресле у окна. Перед ним на журнальном столике лежал старый, но хорошо сохранившийся хирургический набор — скальпели, зажимы, ампулы с каким-то раствором.

— Закрой дверь, — сказал старик. Голос его был спокоен. Почти весел. — И слушай внимательно. Я расскажу тебе, что нужно делать. У нас будет только одна попытка. Если ты ошибешься — всё зря.

— Я готов, — сказал Марк.

— Нет, — сказал старик. — Ты не готов. Но ты будешь.

Он взял скальпель и проверил лезвие пальцем. Капля крови выступила на подушечке, яркая и красная. Марк смотрел на эту каплю, и его желудок сжался в спазме. Прививка кричала в нём сиреной, но он стоял.

— Начнём, — сказал старик. — У нас не так много времени. Расскажи мне о том, что они сделали. Расскажи так, чтобы я разозлился. Я должен быть в ярости, когда умру. Без этого ничего не выйдет.

И Марк начал говорить. Он рассказывал о детях, которые никогда не узнают, что такое настоящий смех, потому что смех без причины — это истерика, а истерика подавляется. Он рассказывал о старых книгах, которые сжигали, потому что в них описывались неправильные эмоции. О людях, которые исчезали без следа, потому что их мозг не принимал Прививку и они становились «несовместимыми». О корпорации «Мир», которая сделала войну невозможной — и поэтому получила власть, которую не завоевать никакой армией. О мире, который стал тюрьмой без стен, без решёток, без охранников — потому что каждый стал охранником самому себе.

Старик слушал. Его лицо менялось. Глаза темнели. Дыхание учащалось. Рука, держащая скальпель, побелела от напряжения.