Солёная вода

ПЫЛЬ НА ГУБАХ

Он просыпался всегда в четыре утра, когда жара еще не начиналась, но уже было понятно, что день будет плохим. Воздух пах гарью и солью, хотя океан был в пятнадцати километрах. В это время ветер дул с материка и нес с собой пыль, которая скрипела на зубах, если сжать челюсти. Майкл лежал на спине и смотрел в потолок, на котором проступали ржавые разводы от протекшей крыши. Крыша текла уже год, починить было нечем, он заклеил дыру изолентой, но изолента высохла и отвалилась в июне. Сейчас был август, дождей не было с марта, так что это не имело значения.

Он повернул голову. Сара спала, отвернувшись к стене, ее спина была мокрой от пота, простыня прилипла к лопаткам. Он смотрел, как она дышит — неровно, с каким-то присвистом, который появился у нее после последней пневмонии. Врач сказал, что легкие забиты солью. Соль была везде — в воздухе, в воде, в еде, даже в хлебе, который они пекли сами из муки, купленной по талонам. Мука тоже была соленой, потому что мельницы использовали морскую воду для охлаждения механизмов, а фильтры никто не менял уже черт знает сколько времени. Фильтры стоили дороже, чем сама мука.

Майкл сел на край кровати. Пол был бетонный, босые ноги почувствовали холод, что было странно для августа. Значит, температура упала за ночь, может, до пятнадцати градусов. Это было хорошо. В жару опреснительная установка работала хуже, мембраны забивались быстрее, а чистить их было нечем, реактивы кончились еще в прошлом квартале. Он натянул штаны, старые джинсы, которые купил еще до Перелома, когда вода стоила центов сорок за галлон и никому в голову не приходило, что джинсы можно не стирать неделями. Сейчас он стирал их раз в месяц, соленой водой, от которой ткань становилась жесткой, как наждачная бумага, и терла кожу до крови в паху. Но это было терпимо. Многое было терпимо, если не думать об этом слишком долго.

На кухне он включил плитку. Электричество давали по часам — два часа утром, два вечером. Сейчас был его утренний промежуток, с четырех до шести. Можно было вскипятить воду для кофе. Кофе у него был, последняя банка, которую он купил у мексиканца на рынке за пол-литра воды из своего пайка. Мексиканец сказал, что кофе бразильский, но Майкл знал, что это вранье — Бразилии больше не было, Амазонка обмелела до состояния ручья еще в сорок шестом, кофейные плантации сгорели, то что продавали под видом кофе было жженой ячменной шелухой с добавлением хинина. Но это было похоже на кофе по вкусу, почти, если добавить соли. Соль была бесплатной, океан был в пятнадцати километрах, можно было набрать сколько угодно, но соль не утоляла жажду, а только усиливала ее.

Он насыпал в кружку порошок, залил кипятком. Вода была из опреснителя, который он сам обслуживал на станции. Техническая вода, не питьевая, но он нарушал правила и приносил домой в термосе. Питьевая вода продавалась по карточкам, три литра на человека в день, этого не хватало даже чтобы не умереть. Люди умирали от обезвоживания прямо на улицах, особенно старики и дети. Старики умирали молча, дети — с криком, который потом долго стоял в ушах, если ты был рядом и ничего не мог сделать. Майкл был рядом дважды. Первый раз это был соседский мальчик, сын Эрнандесов, которые жили через стенку. Мальчику было четыре, он кричал три дня, потом перестал, и Эрнандес вышел во двор и сел на землю и сидел так до вечера, пока его не унесли санитары. Второй раз это была девочка в очереди за водой, она просто упала и больше не встала, и мать стояла над ней и не могла даже плакать, потому что слезы — это тоже вода, а вода была слишком дорогой, чтобы тратить ее на плач.

Он отхлебнул из кружки. Вода отдавала металлом и чем-то затхлым, как старый аквариум, в котором давно не меняли воду. Но это была вода, и она была мокрая, и он выпил ее медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие. Потом налил еще столько же в термос и закрутил крышку. Это для Лейлы. Ей нужно было пить больше, чем взрослым, врач сказал, детский организм быстрее обезвоживается. Лейле было восемь, и она уже потеряла четыре зуба. Молочные зубы выпадают у всех детей, но у Лейлы они выпадали вместе с кусочками десны, и кровь текла по подбородку, и она смотрела на отца и спрашивала, почему это происходит. Он говорил, что так бывает, что новые зубы вырастут крепкие и белые, но сам знал, что это вранье. Новые зубы у детей в Калифорнии не вырастали. Кальций вымывался из костей, потому что в опресненной воде не было минералов, а добавки, которые должны были вносить на станции, стоили дороже, чем сама вода, и их никто не закупал уже два года. Дети пили дистиллят, пустую воду, которая вытягивала из организма все, что могла, и кости становились хрупкими, как у стариков, и зубы крошились, и волосы выпадали. Лейла носила платок, чтобы скрыть проплешины, но платок был старый и линял на подушку, и по утрам ее лицо было в синих разводах.

Майкл допил кофе. На дне кружки остался осадок — то ли кофейная гуща, то ли песок, то ли соль. Он не стал разбираться. Поставил кружку в раковину, где уже стояла немытая посуда. Мыть посуду было нечем, вода для мытья не полагалась, а соленой водой мыть было нельзя, потому что соль разъедала эмаль и посуда трескалась. Они просто вытирали тарелки тряпкой после еды, и этого хватало, чтобы не заболеть. Или казалось, что хватало. Сара кашляла кровью каждое утро, и Майкл не знал, от посуды это или от воздуха или от воды, которую они пили. Врач сказал, что это вирус, который мутировал в соленой среде и теперь прекрасно себя чувствовал в опресненной воде, где раньше погибал за секунды. Новый штамм, устойчивый ко всему, кроме кипячения при ста градусах и то не всегда. Сара кипятила воду по часу, тратя драгоценное электричество, но это не помогало, вирус проходил через мембраны, через кипячение, через все фильтры, которые можно было купить на черном рынке. Черный рынок был единственным работающим институтом в Калифорнии пятьдесят третьего года.

Он вышел во двор. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже серело, и на фоне этого серого света были видны силуэты опор линий электропередач, которые не работали с прошлого Рождества. Кто-то украл провода, километров двадцать медного кабеля, и сдал в металлолом. Металлолом принимали на военной базе в обмен на воду, армия копила медь для каких-то своих нужд, Майкл не знал для каких, да и не хотел знать. Армия была отдельным государством внутри государства, у них была своя вода, свои скважины, свои запасы. Гражданских они не трогали, пока гражданские не трогали их. Иногда пропадали люди, которые слишком близко подходили к армейским водовозам, но это были слухи, и никто не знал, правда это или нет. В такое время слухи были единственной валютой, которая не обесценивалась.

Двор был маленький, засыпанный гравием, который Майкл привез с побережья еще в сорок девятом, когда у них был пикап и бензин стоил не дороже человеческой почки. Пикап давно разобрали на запчасти, бензин кончился, почки у людей все еще были, но стоили уже меньше, чем полный бак. Гравий хрустел под ногами, и этот звук напоминал ему о детстве, о поездках на озеро Тахо, которое теперь было мертвым, высохшим до дна, покрытым коркой соли и дохлой рыбы. Он помнил, как купался там с отцом, как вода была холодной и пахла сосной и как отец говорил, что это лучшая вода в мире, чище, чем в бутылках, которые продавали в супермаркете. Тогда Майкл не понимал, зачем покупать воду в бутылках, если она течет из крана бесплатно. Теперь он понимал. Теперь вода в бутылках стоила десять долларов за литр в государственных распределителях и пятнадцать на черном рынке, и это была та же самая вода, которую он делал на своей станции, только пропущенная через дополнительный фильтр с минерализатором, который работал через раз.

Он подошел к сараю, где хранил инструменты. Сарай был заперт на висячий замок, старый «Мастер», который он купил в «Уолмарте», когда «Уолмарт» еще существовал. Ключ висел у него на шее на нейлоновом шнурке, вместе с жетоном работника станции и медальоном святого Христофора, который Сара повесила ему перед свадьбой и который он не снимал даже в душе. Душ был холодный, соленая вода из шланга во дворе, он принимал его раз в три дня и каждый раз чувствовал, как соль въедается в кожу и остается белым налетом на волосах. Волосы у него были жесткие и торчали в разные стороны, он стриг их сам машинкой, которую купил на гаражной распродаже за две банки тушенки. Тушенка была стратегическим запасом, который они хранили с сорок седьмого года и открывали только по большим праздникам. Последний раз они открыли банку на день рождения Лейлы, в марте, и мясо оказалось тухлым, и они все равно съели его, потому что выбрасывать еду было нельзя, и потом три дня мучились животами, но выжили.

В сарае было темно и пахло машинным маслом и старой резиной. Он нашарил на полке фонарь, включил. Луч высветил стеллаж с деталями для опреснительной установки — запасные мембраны, прокладки, манометры, которые он снимал со списанного оборудования и ремонтировал по ночам. Ремонтировать оборудование было его работой и его жизнью. Он работал на опреснительной станции «Сан-Онофре», которая давала двадцать процентов воды для Сан-Диего. Двадцать процентов — это было много, это было почти триста миллионов галлонов в сутки, но Сан-Диего нужно было в три раза больше, и остальное везли танкерами из Орегона, где еще были реки, и из Канады, где вода все еще стоила дешево и ее хватало на экспорт. Канада была водной сверхдержавой, и канадцы знали это и вели себя соответственно — надменно, как и положено тем, у кого есть то, что всем остальным только снится. Майкл видел канадских инженеров на конференции в сорок восьмом, еще до того как конференции отменили за ненадобностью, и они были сытые и чистые и пахли пресной водой, как будто пили ее литрами и еще оставалось на то чтобы мыться. Майкл тогда подумал, что если бы у него была дочь в Канаде, у нее были бы все зубы и она не кашляла бы кровью. Но это была бесполезная мысль, и он выбросил ее из головы почти сразу.

Он взял с полки сумку с инструментами, проверил содержимое. Гаечные ключи, мультиметр, запасные предохранители, рулон изоленты. Изолента была плохая, китайская, купленная до того как Китай закрыл границы, она не держала и отклеивалась через день, но другой не было. Китай теперь был закрытой страной, они построили опреснительные заводы по всему побережью и ушли в изоляцию, и никто не знал, что там происходит, кроме того что они воюют с Индией за Тибетские ледники. Ледники таяли, но все еще давали воду, и этого было достаточно, чтобы убивать друг друга. Индия бомбила китайские трубопроводы, Китай бомбил индийские водохранилища, и где-то в Гималаях гибли люди, которые никогда не видели океана и не понимали, почему вода, которая падает с неба в виде снега, вдруг стала причиной войны. Майкл понимал. Он понимал про воду больше, чем хотел бы. Он знал давление в мембранах, осмотический градиент, соленость исходного раствора, температуру кристаллизации и еще три десятка параметров, которые нужно было держать в голове каждую смену, чтобы станция не встала. Если станция встанет — Сан-Диего умрет за три дня. Три дня — это стандартный запас в городских резервуарах, и он не менялся с двадцать первого года, когда начались первые перебои.

Он закрыл сарай, повесил замок, проверил, хорошо ли заперто. Воровали все и всё. У него украли садовый шланг в прошлом месяце, просто срезали с крана, пока он был на работе. Шланг был дырявый и годился только на то чтобы поливать чахлые помидоры, которые Сара пыталась выращивать на заднем дворе. Помидоры все равно сдохли от соленой воды, но шланг украли, и Майкл потом нашел его на рынке, продавали за пять баксов. Он не стал выкупать, не было смысла, воровать будут снова. Он просто купил ведро и стал носить воду для полива в ведре, тратя на это двадцать минут каждое утро. Потом помидоры сдохли окончательно, и он перестал.

В доме зажегся свет. Сара встала и включила плитку, чтобы подогреть воду для Лейлы. Майкл услышал, как она кашляет — глухо, надсадно, с булькающим звуком в конце, который означал, что в легких опять жидкость. Она не говорила ему об этом, но он знал. Он знал все звуки этого дома, все скрипы половиц, все шорохи в стенах, где жили крысы, все вздохи жены и дочери. Он знал этот дом как знал свою станцию — по памяти, по запаху, по вибрации пола под ногами. Когда на станции что-то шло не так, он чувствовал это раньше, чем срабатывали датчики. И когда дома что-то шло не так, он чувствовал это тоже.

Он вернулся в дом. Сара стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Каша из кукурузной крупы, которую выдавали по талонам. Кукуруза была генетически модифицирована, устойчива к засухе, но все равно росла плохо, потому что засуха была такая, какой не видели даже модифицированные гены. Поля в Центральной долине стояли коричневые, треснувшие, как кожа на пятках старика. Фермеры уезжали на восток, в Техас, где еще были скважины, или на север, в Орегон, где дожди пока что шли. Пока что. Это «пока что» висело над всеми, дамоклов меч, который опускался медленно, но неумолимо, и никто не знал, когда он упадет окончательно.

— Кофе будешь? — спросил он.

— Нет. — Она не обернулась. — Не хочу.

— Надо пить.

— Я пила вчера.

— Это было вчера.

Она повернулась. Лицо у нее было серое, с желтизной вокруг глаз, и Майкл подумал, что ей нужен врач, но врачи теперь принимали только по водным талонам, а водные талоны были нужны чтобы пить. Получался замкнутый круг, из которого не было выхода. Можно было продать термос с технической водой, но это было нарушением, за которое увольняли со станции без права восстановления, а без работы он был никто, и вся семья умерла бы за неделю. Так что он просто смотрел на жену и запоминал ее лицо, как будто видел в последний раз. Он делал так каждое утро, с тех пор как врач сказал про легкие.

— Я возьму термос для Лейлы, — сказал он.

— Она спит.

— Разбуди ее через час. Пусть выпьет все, до дна.

— Она говорит, что вода горькая.

— Это мембраны. Я почищу их сегодня.

— Ты говорил это в прошлую смену.

— Сегодня почищу. Обещаю.

Он врал. Мембраны нужно было менять, а не чистить, но новых мембран не было уже полгода, а те что были выработали ресурс на сто сорок процентов и держались на честном слове и на изоленте. Если мембрана порвется, станция встанет, и тогда начнется ад. Но это будет потом, а сейчас нужно было выпить кофе, попрощаться с женой и идти на станцию, потому что смена начиналась в шесть, а опаздывать было нельзя. За опоздание вычитали воду из пайка.

Лейла проснулась сама. Он услышал ее шаги в коридоре — легкие, неровные, она всегда приволакивала правую ногу, последствие рахита. Рахит был у половины детей в их районе, и врачи говорили, что это от нехватки витамина D, но Майкл знал, что это от воды. Все было от воды. Вода была причиной всего — жизни и смерти, здоровья и болезни, богатства и нищеты. Вода была тем, о чем он думал каждую минуту своей жизни, и тем, о чем он старался не думать, потому что если думать об этом слишком много, можно сойти с ума. Некоторые сходили. Он видел их на улицах — они стояли у распределительных пунктов и кричали, что вода отравлена, что правительство травит их специально, чтобы сократить население. Их увозили санитары, и больше их никто не видел. Может, их лечили, может, просто вывозили в пустыню и оставляли там. Никто не знал, а те кто знал — молчали.

— Пап.

— Что, малыш?

— Я пить хочу.

— Сейчас.

Он налил в кружку воду из термоса, ту что принес для нее. Лейла взяла кружку обеими руками и стала пить, маленькими глотками, как он учил. Не спеши. Растягивай. Если пить быстро, организм не успевает усвоить, и вода выходит с мочой, а моча — это тоже вода, и ее терять нельзя. Они жили в мире, где каждая капля была на счету, где облака были врагами, потому что они пролетали мимо и не проливались дождем, где реки были воспоминанием, где озера были фотографиями в старых учебниках географии. Лейла никогда не видела озера. Она родилась в сорок пятом, когда Великие озера уже высохли до состояния луж, а то что осталось было огорожено колючей проволокой и охранялось национальной гвардией. Она не знала, что такое плыть в лодке, что такое нырнуть с головой, что такое открыть рот под дождем и ловить капли языком. Она знала только вкус металла из опреснителя и вкус соли, которая была везде.

Она допила. На дне кружки осталось немного, буквально полглотка. Она посмотрела на Майкла.

— Допивай, — сказал он. — Все до капли.

Она допила. Потом улыбнулась, и он увидел дырку на месте переднего зуба, четвертого по счету. Десна была красная, воспаленная, и он знал, что там болит, но она не жаловалась. Она вообще редко жаловалась, и это пугало его больше, чем если бы она плакала каждый день. Ребенок, который не жалуется — это ребенок, который привык к тому, что жаловаться бесполезно. В восемь лет. В восемь лет она уже понимала то, что многие взрослые отказывались понимать до самой смерти.

— Мне пора, — сказал он.

— Ты вечером придешь?

— Приду.

— Ты вчера тоже говорил, что придешь, а пришел когда я уже спала.

— Сегодня приду раньше. Обещаю.

Он поцеловал ее в макушку. Волосы под платком были редкие, жесткие, как старая мочалка. Она пахла солью, как и все в этом доме, как и все в этом городе, как и все на этом побережье, которое медленно умирало, само того не замечая. Люди привыкают ко всему. Это их главная сила и главная слабость. Привычка убивает быстрее, чем пуля.

Он взял сумку и вышел. Улица была пустая, только соседская собака лежала в пыли и тяжело дышала, высунув язык. Собака была старая, помесь питбуля с кем-то, она жила здесь с незапамятных времен и пережила уже трех хозяев. Последний хозяин умер в апреле от дизентерии, и собака осталась без присмотра, но ее подкармливали всей улицей, по крошке, по капле воды, потому что собака была живая, а живое нужно было беречь. Живого оставалось мало. В новостях говорили, что население Калифорнии сократилось на сорок процентов с сорокового года, и Майкл верил этому, потому что видел пустые дома и заколоченные окна и машины, которые стояли на обочинах и зарастали колючкой, потому что их некому было забрать. Люди уезжали на север, в Орегон и Вашингтон, где еще были реки, или на восток, к Великим озерам, которые на самом деле не совсем высохли а превратились в цепочку соленых луж, но об этом молчали. Правительство говорило, что программа восстановления водных ресурсов идет по плану, что скоро запустят новые опреснительные заводы, что нужно просто потерпеть еще немного. Это «немного» длилось уже десять лет.

Он шел по улице, и пыль скрипела под ботинками. Ботинки были старые, армейского образца, купленные на рынке за литр воды. Подошва почти стерлась, но другой обуви не было, и он носил их второй год, подкладывая картон в дыры. Картон был от коробок из-под сухих пайков, которые выдавали на станции раз в месяц. Сухие пайки были отвратительные на вкус, прессованный белок с витаминными добавками, но это была еда, и она не требовала воды для приготовления, и это было главное. Вода была нужна чтобы пить, а не чтобы готовить. Готовили на пару, в скороварках, которые экономили воду, или просто ели сухой паек, запивая глотком из термоса. Майкл помнил времена, когда люди варили макароны в пятилитровых кастрюлях и сливали воду в раковину, не задумываясь. Теперь это казалось ему святотатством, чем-то из области фантастики, вроде полетов на Марс или работающих демократических институтов.

На перекрестке стоял блокпост. Двое военных в камуфляже и с автоматами, молодые парни с потрескавшимися губами и красными глазами. Они проверяли документы у всех, кто шел в сторону станции. Майкл показал пропуск, парень вяло кивнул и махнул рукой — проходи. Проверка была формальностью, на станцию все равно не прошел бы посторонний, там был еще один пост, серьезнее, с рамкой металлодетектора и газоанализатором. После теракта в сорок девятом, когда какие-то фанатики взорвали опреснительный завод в Лонг-Бич, безопасность усилили. Фанатиков так и не нашли, говорили что это были то ли мексиканцы, то ли канадские диверсанты, то ли просто сумасшедшие, которые хотели чтобы все умерли. Завод в Лонг-Бич так и не восстановили, он стоял до сих пор, ржавый остов на берегу, и чайки вили гнезда в трубах, по которым раньше текла вода.

Станция «Сан-Онофре» находилась в четырех километрах от берега, соединенная с океаном системой водозаборных труб. Трубы эти постоянно забивались водорослями и медузами, и чистить их приходилось вручную, спуская водолазов. Водолазы получали тройной водный паек и умирали в среднем через два года работы от сердечной недостаточности, вызванной перепадами давления, но желающих все равно хватало. Тройной паек означал что твоя семья не умрет от жажды, и ради этого люди готовы были на все, даже на смерть. Майкл сам работал водолазом в сорок седьмом, пока не заработал баротравму и его не списали в наземный персонал. Он помнил зеленую толщу воды, которая давила на барабанные перепонки, помнил холод, который проникал под гидрокостюм, помнил скользкие стенки труб, покрытые ракушками, которые срезали кожу даже через перчатки. Это была плохая работа, но она давала воду, а вода была всем.

Он подошел к проходной. Охранник, лысый толстяк по имени Джек, которого Майкл знал еще со школы, кивнул ему.

— Здорово, Майк.

— Здорово.

— Слыхал новость?

— Какую?

— Мексиканцы опять лезут. Вчера на границе перестрелка была, двоих наших убили.

— Где?

— У Калексико. Они трубопровод хотели подорвать, тот что из Юмы воду гонит.

— В Юме нет воды.

— Есть, говорят. Где-то глубоко. Скважина новая, засекреченная.

Майкл ничего не ответил. Слухи о секретных скважинах ходили постоянно. Говорили что под пустыней Мохаве целое море пресной воды, что правительство знает о нем но молчит, чтобы не провоцировать Мексику, у которой своих запасов не было вообще. Говорили что есть карты, схемы, координаты. Говорили что кто-то видел эти карты и поплатился за это. Говорили много чего, но правды не знал никто. Или знали, но молчали. Или говорили, но им не верили. В этом мире правда была такой же дефицитной, как вода, и стоила примерно столько же.

Он прошел через рамку, приложил пропуск к сканеру, подождал пока загорится зеленый. Потом пошел по бетонной дорожке к главному корпусу, мимо резервуаров-отстойников, в которых соленая вода отстаивалась перед подачей на мембраны. Резервуары были огромные, как футбольные поля, и вода в них была зеленая от водорослей и пахла тухлыми яйцами. Чайки сидели на бортиках и смотрели на людей, которые шли на работу, чтобы делать воду из этой зеленой жижи. Чайкам было все равно, они пили соленую воду и не болели, потому что у них были специальные железы, которые отфильтровывали соль. Майкл иногда завидовал чайкам.

У входа в цех стояла цистерна с питьевой водой для персонала. Каждому работнику полагалось пол-литра в начале смены и пол-литра в конце. Майкл подошел, набрал свою порцию в пластиковую бутылку, выпил сразу, пока вода была прохладная. Вода была настоящая, с минералами, из стратегического запаса, который хранился в подземном резервуаре под станцией. Говорили что этого запаса хватит на год, если станция встанет, но Майкл знал, что это неправда. Запаса хватило бы на месяц максимум, при условии что его будут тратить только работники. Если начнут раздавать городу — на три дня. Но всем говорить об этом было нельзя, и он молчал, как молчали все, кто знал правду. Правда была опаснее лжи. Ложь успокаивала, правда убивала надежду, а без надежды люди переставали работать, переставали бороться, ложились и умирали. А умирать было нельзя, потому что кто-то должен был чинить мембраны и следить за давлением и делать воду, от которой выпадают зубы но которая хотя бы не убивает сразу.

Он вошел в цех. Гул стоял такой, что закладывало уши. Насосы качали воду через фильтры предварительной очистки, манометры дрожали на предельных отметках, где-то в глубине цеха что-то скрежетало и стучало. Майкл повесил сумку в шкафчик, надел каску, проверил рацию. Смена начиналась.

Он проработал на станции шестнадцать лет, с тридцать седьмого года, когда она только открылась. Тогда это был передовой проект, гордость Калифорнии, символ того, что человечество может справиться с водным кризисом с помощью технологий. Теперь это был просто завод, который еле держался на плаву, потому что запчасти не поставлялись, специалисты уезжали, а те кто оставались работали за водный паек и за надежду что завтра будет лучше, чем сегодня. Завтра никогда не было лучше. Завтра всегда было хуже или такое же, и они привыкли и к этому тоже.