Судьбу не изменить, или Дамы выбирают кавалеров

Пролог

Нестерпимая духота загоняла жителей под кондиционеры и в бассейны, но даже это не помогало. Сухой горячий воздух проникал всюду, песок скрипел на зубах, а тягучие ароматы, доносившиеся с расположенного неподалеку базара, вызывали головную боль. На террасе большого дома из светлого кирпича мужчина в льняных свободных штанах и расстегнутой на груди широкой рубахе налил себе апельсиновый сок из стоявшего перед ним кувшина и пробормотал:

– Еще немного, и я сойду тут с ума.

– Давай вернемся – в чем проблема? – Женщина в бело-голубом пеньюаре перекинула ногу через подлокотник плетеного кресла и взяла сигару, дымившуюся в пепельнице на стеклянном столе.

Ее собеседник, потирая пальцами виски, только пробормотал вполголоса:

– Была б моя воля – уже бы давно вернулся. Сама знаешь – пробовал, не вышло пока. Но ничего…

– Твоя воля тут ни при чем, – тут же отреагировала женщина, – я тебе сто раз говорила: есть вещи, которые неподвластны тебе, хоть на голову встань. Но ты ведь никогда меня не слушал, сам ведь умный. Только вот благодаря твоему уму мы и торчим здесь столько времени!

– Ладно, хватит! – Он легонько хлопнул ладонью по столу, но женщина ничуть не испугалась:

– Не любишь правду? Ну, еще бы!

– Ты не слышишь, да? Я сказал – хватит! – чуть повысив голос, повторил мужчина и отвернулся.

Она обиженно замолчала, но продолжила сверлить прозрачными голубыми глазами его затылок до тех пор, пока мужчина не поднялся и, чуть качнувшись, не пошел в дом, бросив с порога:

– Опять мигрень начинается… жара, наверное…

Женщина потушила сигару, потянулась как кошка и встала, с ненавистью глянув на улицу:

– Как мне тут все осточертело… Купить бы верблюда и отвалить куда-нибудь в пустыню, на фиг…

Глава 1

Бристоль, Англия

– По-твоему, скаутский лагерь – это хорошая идея?

Худая высокая блондинка в длинном ярко-фиолетовом кимоно стояла перед большим витражным окном и курила, глядя на залитую дождем улицу. За ее спиной, у импровизированной барной стойки, заменявшей кухонный стол, сидел широкоплечий мужчина с выкрашенными в белый цвет волосами, остриженными «ежиком». Лоб его пересекал наискось небольшой шрам от ожога. На мраморной столешнице дымилась чашка кофе и сигарета в пепельнице, чуть поодаль – большая тарелка омлета с беконом и вторая, с тостами, намазанными абрикосовым джемом. Мужчина тяжело вздохнул, не реагируя на заданный вопрос, и блондинка повторила, не оборачиваясь:

– Джек, я спросила – ты считаешь, что скаутский лагерь – это хорошая идея?

– Мэриэнн… мы уже все обсудили и решили, а Грег собирает вещи в своей комнате – ты чего еще хочешь? Он рад, что поедет – тебе чего еще?

– Я буду скучать.

– Это аргумент, – кивнул мужчина, покрытой рубцами рукой беря сигарету из пепельницы, – мамочка будет скучать. А когда мамочка очертя голову несется в заморские дали за какой-то своей надобностью – она не скучает? Ей ведь наплевать, как мы тут – и Грег, и я.

– Женя, хватит.

– Джек я, а не Женя. Что – хватит? Не нравится, когда правду говорю?

– Ты не понимаешь, – блондинка подошла к нему вплотную и обняла, положив голову на плечо, – когда я уезжаю, то он остается с тобой, и мне спокойно, я ведь знаю, что ничего не случится – ты не позволишь. А там он будет один…

– Почему один? Их там целый отряд. Надо же когда-то парню побыть самостоятельным. Ты не сможешь всю жизнь держать его под юбкой. И все, хватит – я сказал: Грег поедет в лагерь, и это больше не обсуждается.

Блондинка обошла высокий барный табурет, на котором сидел Джек, забралась к нему на колени и, прижавшись к его груди, пробормотала:

– Обожаю, когда ты такой…

– Ну, какой я? – обнимая ее, спросил Джек. – Я всегда одинаковый, это ты вечно чудишь, Маринка. Серьезно говорю: перестань эти разговоры заводить, особенно при Греге. Он настроился, хочет поехать, ждет – а тут ты со своими бабскими глупостями. Ты ж сама хотела, чтобы он мужиком рос, а не избалованным маменькиным сынком. Ну, так и не мешай. А мы с тобой найдем чем заняться в этот месяц.

– Не сомневаюсь, – она потерлась щекой о его щеку, поцеловала и легко спрыгнула с колен. – Я говорила, что люблю тебя?

– Сегодня – еще нет, – удовлетворенно хмыкнул он, докуривая сигарету.

Пока Мэриэнн, она же – Марина Коваль, убирала тарелки и чашки в посудомойку, Джек Силва, ранее живший под именем Жека Хохол, успел подняться наверх, в комнату сына, и проверить, чем занят мальчик. Одиннадцатилетний Грегори только закончил упаковывать вещи в большой рюкзак и теперь сосредоточенно изучал что-то в карманном компьютере.

– Чем занят? – поинтересовался Хохол, входя в комнату и усаживаясь прямо на ковер у кровати, на которой лежал сын.

– Хочу карты посмотреть. Там, оказывается, есть пещера, и вожатые сказали, что мы ее обязательно исследуем. Ройстонская пещера – слышал?

– Нет, но это здорово. Ты фонарь возьми, пригодится. И вот еще… – Женька сунул руку в карман спортивных брюк и вынул небольшой складной нож со множеством полезных функций – от отвертки до открывалки для бутылок. – Это тебе. Тоже пригодится.

Грег, отложив компьютер, взял нож и принялся открывать все, что в нем было. Вскоре на его ладони оказалось какое-то маленькое чудовище, ощетинившееся кусками металла разной формы и назначения. Грегори осмотрел каждый предмет и с восхищением посмотрел на отца:

– Ого… Спасибо, пап!

– Не за что. В походе обязательно понадобится.

– А вы чем тут будете заниматься? – спросил Грег, ложась на спину и свешивая голову с кровати так, что она оказалась как раз на плече у отца.

– Пока не решили. Хотел маму в Черногорию позвать, пусть бы на солнышке погрелась, но не знаю, как она отреагирует, – потрепав мальчика по темным волосам, ответил Хохол.

– Ей бы не помешало. Ты заметил – она опять стала нервная какая-то, то плачет, то наоборот – сильно веселая? – сказал Грегори задумчиво, и Хохол напрягся:

– Тебе показалось.

– Нет, не показалось. Я тут на днях ночью попить пошел, а она сидела внизу в гостиной и с Машей по скайпу разговаривала. Ты не думай, я не подслушивал! – торопливо пояснил мальчик, заметив, как нахмурился отец. – Просто она в полный голос говорила, было слышно. Так вот, она Маше жаловалась, что ее все тут угнетает, что она устала и хочет все бросить. Может, ей не надо рестораном заниматься? Хотя бы летом, а? Ведь есть управляющий.

– Я с ней поговорю, – серьезно пообещал Хохол, – думаю, что ты прав – ей нужно отдохнуть. И в Черногорию мы все-таки поедем, а ты, когда вернешься из лагеря, прилетишь к нам.

– Что, сам? – удивился и обрадовался Грегори, но отец отрицательно покачал головой:

– Сам ты пока так далеко один лететь не должен. Гену попросим.

Однорукий телохранитель Гена жил теперь здесь, в Бристоле, и Марина с Хохлом довольно часто обращались к нему за помощью. Лицо Грега чуть омрачилось – ему очень хотелось впервые полететь куда-то одному, без сопровождающих, но спорить с отцом он не стал – с Геной так с Геной.

– Ты только маму уговори, а то я знаю – уеду, а она скажет, что не устала, и все лето будет здесь газами дышать, – серьезно сказал он, и Хохол фыркнул:

– Я, конечно, постараюсь, но не гарантирую – ты ведь знаешь нашу маму.

Они посмотрели друг на друга и заговорщицки захихикали.

На самом деле Хохлу весело не было, он просто старался не показать сыну, как расстроен тем, что услышал от него. Женька всегда старался хоть как-то оградить мальчика от их разборок с женой, от ее порой довольно экстравагантных выходок и тяжелого характера. Удавалось не всегда. Чем старше становилась Марина, а соответственно, и сам Хохол, тем тяжелее было контролировать ее. Да и кто мог бы похвастаться тем, что держит под контролем саму Наковальню, возглавлявшую когда-то давно огромную группировку в небольшом зауральском городке? Никто – даже ее собственный супруг Женька Хохол. С годами Марина не сделалась мягче и легче в общении, хотя и старалась сдерживать себя. Но как, куда спрячешь характер, в котором больше мужского, и совершенно не женский мозг, больше похожий на вычислительный центр? Умение предугадать ситуацию на два шага вперед несколько раз спасало жизнь не только ей, но и близким людям, и считать это минусом Марина не хотела. Она любила их, как умела – мужа и сына, которому не была биологической матерью. Ребенок ее первого мужа, довольно рано погибшего Егора Малышева, стал ей родным с той самой секунды, когда она впервые взяла его, десятимесячного, на руки в больничной палате. И с той минуты она ни разу не пожалела о том, что сделала, и Хохол смог стать мальчику отцом – настоящим отцом, который любит и воспитывает. Правда, Грегори еще в пятилетнем возрасте узнал, что Хохол ему не родной, и с тех пор периодически в доме возникали довольно неприятные ситуации, когда мальчик прямо заявлял об этом. Но Марина была непреклонна и не давала сыну спуска в этом вопросе. Правда, в последнее время Грег немного поубавил прыть, испугавшись вида Хохла в больничной палате, куда тот угодил после тяжелого инфаркта. Коваль тогда привела сына в больницу и жестко сказала:

– Выбирай. Если ты скажешь – мы сейчас уйдем отсюда и больше никогда не увидим Женю. Но если ты не хочешь этого – запомни, что с этой минуты ты не смеешь больше рта открыть на тему, что он тебе не родной.

Не на шутку испуганный Грегори посмотрел в глаза матери и понял, что та говорит серьезно и от его слова сейчас зависят три жизни. Представить себе, что по утрам к нему в комнату не будет приходить Хохол, Грегори не мог. Он не был жестокосердным, он был обычным мальчишкой, которому иной раз не хотелось делить внимание матери с кем-то еще, но зла Хохлу он не желал никогда. Представив, что случится с Женькой, находившимся в тот момент в довольно тяжелом состоянии, если вдруг они с матерью уйдут и больше никогда не вернутся, Грегори испугался. И в этот момент он сделал окончательный выбор и больше уже не произносил вслух фразу «ты мне не отец». Со временем эта ситуация немного сгладилась в его памяти, но обещание свое Грегори выполнил – самым страшным для него было выглядеть в материнских глазах человеком, не умеющим держать слово. Он прекрасно знал, что таких она не уважала и ни во что не ставила. Хохол не держал на него зла, наоборот – старался и Марине объяснить, что мальчик просто запутался, но упрямая Коваль все равно сделала все, чтобы сын не смел больше заикаться на тему кровного родства с Женькой. Ей было очень обидно за мужа, который, имея на руках совершенно неподвижную после тяжелого ранения, ничего не соображающую женщину, не избавился от чужого ребенка, хотя вполне мог бы облегчить себе жизнь. Наоборот – вывезя в Англию и Марину, и Грега, Женька сделал все, чтобы мальчик научился говорить по-английски, чтобы смог быстрее адаптироваться в новых условиях. Сам Женька так и не выучил языка, разве что несколько бытовых фраз, произносимых с ломовым акцентом, но для маленького Грега нашел девушку-студентку, проводившую с мальчиком время до того момента, пока Коваль не пришла в себя и не встала на ноги. Марина постоянно напоминала об этом сыну, не желая, чтобы тот вырос неблагодарным, но Хохол в такие моменты страшно злился на жену:

– Ты выставляешь все так, словно я подвиг совершил. А ведь это нормально. Будь я его родным отцом – ты не стала бы так уж расписывать то, что я сделал, потому что считала бы это моей отцовской обязанностью. Так почему же ты думаешь, что у меня хоть раз мысль закралась о том, что он мне не свой и я могу от него избавиться? Ты кем меня считаешь-то?

– Я считаю тебя самым надежным, верным и порядочным человеком из всех, кого я знала, – просто отвечала она, приникая к мужу и понимая, что он прав.

В какой-то момент к Коваль вдруг пришло осознание того, что Женька – единственный мужчина, ни разу не предавший ее, не отступивший, не бросивший в тяжелых ситуациях, вытерпевший столько, что страшно даже подумать. Он любил безусловно, безоглядно, бездумно, ему важно было просто ее присутствие в его жизни. Во время последней поездки в Россию Марина вдруг взглянула на мужа совершенно другими глазами и поняла, что никого другого ей и не нужно, а все мимолетные романы, что она заводила, не имеют никакого значения – легкая связь, чтобы держать Хохла в тонусе. Но на самом деле никто, кроме Женьки, ей и не нужен. Она до сих пор сходила с ума, прикасаясь к его испещренной татуировками и шрамами груди, чувствуя его огромные ручищи, покрытые рубцами с тыльной стороны. Эти рубцы и шрамы Коваль могла целовать часами, что до сих пор страшно удивляло Хохла – по его мнению, выглядели его руки и грудь отвратительно, но у жены было свое мнение.

Марина любила собственное ощущение от этой близости – ощущение покорности и чужой власти. В последнее время Хохол перестал забываться и рукоприкладствовать, как бывало раньше, но, возможно, это просто она сама перестала давать ему поводы для этого? Женька бил ее от бессилия, от невозможности контролировать, сам потом очень жестоко страдал и мучился как от физической боли, хотя никогда не позволял себе больше одного удара – боялся не рассчитать силу и убить. К собственному удивлению, Марина никогда не держала на него зла или обиды за это. Никому она не позволила бы подобного и не простила бы, но Женька… Между ними было что-то большее, чем просто связь. Она доверяла ему слепо, не проверяя и не оглядываясь, потому что знала – он отгрызет себе руку, но защитит ее в любой ситуации.

К счастью, за последний год в их жизни ничего не происходило. Как шутила иной раз Марина – перестало взрываться и гореть все, к чему она прикасается. Хохол был очень доволен этим обстоятельством – Марина стала спокойно спать ночами, даже, кажется, курила меньше, с удовольствием занималась делами ресторана, ездила с Грегори на соревнования по единоборствам, которыми тот занимался с большим успехом. И вот сегодня сын вдруг обратил его внимание на то, что мать снова стала нервной и усталой, жалуется на жизнь живущей в далекой Сибири подруге. Это не предвещало ничего хорошего. Женька подумал, что, возможно, есть что-то, о чем жена не говорит ему, и это тоже нехорошо. После появления таких тайн она обычно срывалась в Россию, где непременно происходило что-то, требовавшее ее непременного участия. Там остался Мишка Ворон – человек, с которым у Марины было общее прошлое и чуть-чуть – в настоящем. Он знал, что Наковальня не погибла, хотя на кладбище уже много лет есть ее могила, как и знал, где и как ее найти в случае надобности. В прошлом году Марина помогла ему выпутаться из довольно неприятной истории, и Хохол очень надеялся, что на этом все и закончится. И вроде так и было весь этот год. Так почему вдруг сейчас Марина снова стала нервной? Нужно непременно это выяснить. Выяснить – и принять меры, пока все не стало сложно.

Глава 2

Урал

– Мы зря все-таки решили лезть в эту предвыборную кампанию.

– Мы бы зря решили, если бы я сам избирался, – в голосе сидевшего за столом мужчины звучали нотки снисходительности, и его помощник, молодой высокий парень лет тридцати с небольшим, недовольно поморщился – в снисхождении он не нуждался, а мнение свое привык высказывать прямо и четко.

– Это я понимаю. Но вы ведь вкладываете деньги, а это риск.

– Любое дело, сопряженное с деньгами, всегда риск. Но можно всю жизнь просидеть, трясясь над пятью рублями, а можно однажды рискнуть и поднять пять миллионов, Вова. – Хозяин кабинета дотянулся до большого проигрывателя дисков и щелкнул кнопкой, наполняя помещение звуками джаза и голосом Нэта Кинга Коула.

Вова снова поморщился, но так, чтобы не заметил хозяин – джаз тот любил едва ли не больше всего на свете и не терпел критических замечаний по поводу собственного вкуса в музыке. Но Коул… Как будто нет ничего посвежее!

Владимир Суриков стал работать у предпринимателя Воронцова, владевшего большой сетью автосалонов и автосервисов в области, около двух лет назад. Автомагнат, как его здесь принято было называть, искал себе в помощники человека с юридическим образованием, чтобы мог контролировать некоторые проекты, а Вова как раз оказался на улице после банкротства небольшого заводика, выпускавшего всякую хозяйственную мелочь. Познакомила их Ксюша – тогдашняя любовница Воронцова и давняя соседка Вовы по лестничной площадке. Буквально через год эта самая Ксюша внезапно «сошла с катушек», как это определял сам хозяин, и решила во что бы то ни стало выйти за Воронцова замуж. Но если он не женился на ней в те годы, когда Ксюша была намного моложе и свежее, то с какой радости должен был сделать это сейчас? Вова хорошо это понимал, а вот Ксюша, видно, думала иначе. Когда она поняла, что вожделенная фата и штамп в паспорте ей, увы, не светят, она устроила вообще невообразимое, наняв киллера из бывших охранников Воронцова. Нет, она не собиралась убивать его – к чему, когда у нее была совершенно иная цель. Ксюша рассчитывала сидеть возле раненого Воронцова и всячески изображать верную подругу и надежную сиделку, чтобы таким образом вынудить упрямого автомагната все-таки сделать ей предложение. Но в такой, казалось бы, стройной схеме неожиданно возникла брешь, и Ксюшу перехватили вместе с исполнителями. С тех пор Вова больше никогда ее не видел, хотя слышал краем уха разговоры о том, что бывшая королева красоты и телеведущая с изуродованным до неузнаваемости лицом поселилась в Магадане, выезжать откуда совершенно не собирается.

Это происшествие заставило Вову Сурикова напрячься и поднять кое-какие связи в правоохранительных структурах, и вот тут-то он и выяснил, что респектабельный любитель джазовой музыки и хорошего виски Михаил Георгиевич Воронцов на самом деле является криминальным авторитетом Вороном, чья преступная карьера началась задолго до того, как Вова появился на свет. Сперва его охватила паника – меньше всего на свете Вове хотелось каким-то образом связываться с криминалом, пусть даже отошедшим далеко в прошлое. Но потом, взвесив все, он понял, что второго такого места в городе ему не найти, а чтобы уехать куда-то, нужен хоть небольшой, но капитал, которого у Вовы не было. Насколько он понял, ведя юридические дела фирмы Воронцова, в настоящий момент бизнес его был вполне легальным, хотя люди вокруг хозяина крутились разные. И ночной клуб, которым он владел еще с девяностых годов, казался вовсе не клубом, а местом сходок всякого мутного народа. У Воронцова не было никакого отдельного офиса – только большой кабинет на втором этаже в этой самой «Матросской тишине», и там он решал любые деловые вопросы. Вова не возражал – ну, кто он такой, в конце концов, – но в клуб все-таки приезжал с опаской.

Неожиданное решение хозяина поддержать финансово предвыборную кампанию на выборах мэра удивило Сурикова. Он и не предполагал, что Ворон интересуется политикой. Когда же он задал этот вопрос хозяину напрямую, тот зашелся от смеха:

– Вовик, ты удивительно простодырый для юриста. Ну, посуди сам – кто откажется от возможности «прикормить» будущего мэра? Это же зеленый свет потом в любых проектах, в любых делах, понимаешь? Если я сейчас помогу человеку угнездить задницу в мэрское кресло – разве забудет он потом, что я для него сделал?

У Вовы на этот счет имелось свое мнение, кардинально отличавшееся от хозяйского. Он слышал историю о том, как давненько, правда, но не настолько, чтобы об этом забылось, на выборах губернатора одного из сибирских регионов команда местного предпринимателя поддержала кандидата из военных, а тот, получив кресло, резко развернулся на каблуке сапога и попер на благодетеля, да так, что ему пришлось несколько лет скрываться за границей и еще и отсидеть немного по довольно странному обвинению.

Вова, конечно, не знал подробностей, но историю эту напомнил Ворону. Тот выслушал внимательно, а потом, сунув в зубы дужку очков, проговорил загадочно:

– Это не тот случай. Мой кандидат против меня не попрет – ему резона нет, иначе вылетит пробкой от шампанского.

Выспрашивать подробности Вова не стал – просто побоялся, и вот теперь именно ему выпала участь заниматься всеми этими предвыборными делами. На днях им предстояло знакомство с кандидатом.

Глава 3

Бристоль, Англия

Грегори уехал рано утром, Хохол сам увез его к месту сбора, запретив Марине ехать с ними:

– Ты расплачешься, испортишь ему настроение, он расстроится и будет жалеть, что поехал. Не порти ребенку каникулы, я серьезно прошу.

И Марина подчинилась. Она поцеловала сына перед входной дверью и даже во двор не вышла, хотя из-за занавески долго наблюдала за тем, как Грегори и Женька грузят в багажник «Гелендвагена» рюкзак, как мальчик садится на заднее сиденье и пристегивается ремнем безопасности, как Хохол выводит машину за ворота. Только после этого она позволила себе заплакать. Сын становился взрослым, еще пара лет – и он совсем отдалится от нее, поедет в колледж, у него начнется своя жизнь, и Марине в ней будет отведено совсем мало места. Это, конечно, нормально, и так должно быть – но как же больно… Они останутся с Женькой вдвоем в этом огромном доме – хоть в прятки играй.

Поплакав всласть, Марина вытерла глаза и пошла в кухню пить кофе, джезву с которым заботливый Хохол оставил на зажженной спиртовке. Закурив, Марина смотрела в большое окно и думала, что же будет делать в отсутствие сына. Хохол забрасывал удочку насчет поездки в Черногорию – там у них был собственный дом, как и на Кипре, но Марина не очень хотела лететь. Возможно, ей и стоит согласиться – все-таки море, солнце, свежий воздух, прогулки в сравнении с не очень жарким Бристолем выглядели предпочтительнее. Подумать можно… Но все телодвижения, связанные с перелетами и переездами, всегда вызывали у нее ужас. Конечно, когда было нужно, она собиралась, летела, ехала – но отдых… это было не то, ради чего Марина соглашалась рисковать состоянием нервной системы.

Мысли перекинулись на сына – как он проживет этот месяц в лагере без родных? Даже когда Марина уезжала, с Грегом всегда оставался то Хохол, то отец Марины, специально прилетавший из Москвы к дочери и зятю. А сейчас мальчик окажется среди чужих людей – пусть давно знакомых, но чужих. Это беспокоило Марину, и она злилась, чувствуя себя курицей-наседкой, готовой затолкнуть своего цыпленка в гнездо и сесть сверху, чтобы не мог выбраться.

«Женька прав – мальчик должен стать самостоятельным, а я мешаю этому. Но что делать, если я подсознательно все время боюсь, что с Грегом что-то случится? Я несу ответственность за него перед Егором, я поклялась на его могиле, что выращу его сына достойным человеком. Хотя… Егор тоже не одобрил бы моих попыток контролировать в жизни Грега абсолютно все. Я должна, должна дать ему больше свободы, дать возможность почувствовать ответственность и принимать решения. Господи, как тяжело-то… Никогда не думала, что быть матерью – это такой тяжкий труд. Женька однажды сказал – мол, такой огромной бригадищей ворочала, а что с годовалым пацаном делать – не знаешь. И ведь это правда…»

Кофе остыл, а зажженная сигарета, забытая на краю пепельницы, превратилась в длинный столбик пепла. Марина взъерошила волосы, потерла пальцами виски и встала, чтобы сварить новую порцию. Предстоял длинный день, в котором теперь образовались свободные часы, раньше заполняемые общением с сыном, и она задумалась о том, чем будет заполнять эту пустоту весь месяц. Каждый день ездить в ресторан? Ее присутствия там почти не требовалось – умение подобрать грамотную профессиональную команду всегда было сильной стороной Марины, а потому дела шли хорошо и без ее участия. Заставить Хохла каждый вечер доезжать до набережной и гулять там? Запала хватит от силы на неделю, а потом что?

– Научись вышивать крестиком, – насмешливо раздалось за спиной, и Марина от неожиданности уронила на пол джезву с только что сваренным кофе, едва не ошпарив ноги.

– С ума сошел?! Ты чего подкрадываешься?!

Хохол шагнул к ней и, подняв на руки, аккуратно переставил в другую половину кухни:

– Не обожглась? Нервная ты стала – ужас просто.

– Я задумалась, а тут ты…

– Ты задумалась вслух, дорогая. Аккуратнее с этим. – Женька вынул из небольшого узкого шкафчика швабру и принялся вытирать коричневую жижу с кафельного пола.

– Отвез? – игнорируя совет, спросила Марина, усаживаясь на барный табурет.

– Ну а куда я денусь? Отвез, конечно.

– Он… плакал?

– Мариш, ну, что ты, в самом деле? – укоризненно покачал головой Женька, убирая швабру на место и открывая кран, чтобы вымыть руки. – Он взрослый парень, ему одиннадцать лет почти, а ты все считаешь его чуть ли не грудным. Сама, кстати, учила, что мужики при людях не рыдают.