Дашенька. Роман

Глава 1. Кирилл

Сказать, что он был атлетически сложён, что у него прекрасная фигура, – ничего не сказать. Рубашки, которые покупала ему мать, носились очень недолго – они просто с роковой закономерностью лопались на плечах или спине. Угораздило же родиться таким. Ещё в школе учился, когда молодые бабы стали заглядываться на него, на пацана, а у мужиков появился повод для злости на него же. Злились за то, что он, сопля зелёная, иной раз вроде как в соперниках оказывался. И за то ещё, что связываться с ним рисковых не находилось. Правильно делали, конечно, потому как помнили одну историю, что раз по весне случилась.

Шёл Кир по своим делам. А навстречу – Людка. Людка эта была бабой замужней, и деток уж парочку имела, но вертлява была, слов нет! Одно сказать: бес в юбке. Мужик и поколачивал её за то. А с неё как с гуся вода – пока синяк не сойдёт, со двора ни шагу, а потом опять – как ни в чём не бывало. Бабы-то подначивали её, бывало, а ей всё смешки: «Ой, бабы! Васька мой, как сдурел! Неделю постель не застилала! Ну чистый супостат!» – и ведь глазёнки плутоватые блестят, по сторонам стреляют. Неужто можно так – сама придумала да сама и верит в побасёнки свои. Не, мужика своего она честно выгораживала. Ни разочку не слыхал никто, чтоб она какое дурное слово на него бы сказала. Она вроде даже жалела его, что вот досталась же ему такая заноза.

Ну, так вот что тогда приключилось. Людка только Кирилла увидела, тут и заиграла натура её кошачья. Как бес подхватил: ног не чуя, павой пошла, глазками своими поволочными как мёдом обливала. А лучше б под ноги глядела. Там ей как раз колдобина обледеневшая подставилась. Людка только ойкнула, да и села. Глазёнками-то враз стрелять перестала, не до стрельбы, когда слезинки на ресницах повисли. Короче говоря – подвернула ногу.

Кирилл с земли её поднял, на ноги поставил. А поставишь разве, когда она на ногу ступить боится, в забор вцепилась перепуганная вся – думала, ведь, сломала ногу-то, оно в сапожке не видать, чего там.

И что Кириллу оставалось? Подхватил её, как девчонку, да и понёс в медпункт. И то ли сказал кто мужу-то Людкиному, то ли увидал он, а только разлетелся коршуном. Кирилл сзади топоток услыхал, сначала внимания не обратил – мало ли кто по какому делу торопится. Потом всё ж обернулся, в тот момент мужик и налетел с кулаками. Людка в крик. Мужик ейный в крик, в мат перемат. И норовит Кирилла кулаками достать. Да всё в лицо метит. Кирилл сначала как-то уворачивался с Людкой на руках. Потом прислонил её опять к пряслу, и неторопливо так к мужику развернулся. Сграбастал одной рукой его за фуфайку, другой плюху полновесную отпустил – хватило, чтоб тот забыл, на каком он свете. И киданул его Кирилл в чей-то огород через забор. Мужик перелетел так, что прясло не колыхнулось даже. По понятию – и не бит, получается, только долго ещё мужик кряхтел, спиной маялся и материл Людку, когда она с советами да припарками совалась.

После, как аттестат об окончании получил, пошёл Кирилл на шофёрские курсы, тут же в райцентре. Парнишка он толковый был, и руки как надо приставлены, надо бы дальше учиться, а куда он от матери да от бабки? Кирилл для них вся опора и надёжа, вся работа мужичья на нём одном.

Отец Киркин тоже, должно, жив был где-то, только где? Мальчонке годка два было, когда не захотела больше мать терпеть в доме пьяницу и дебошира, разошлась с ним. Мужик, волю вольную обретя, рванул куда-то, то ли на радостях, то ли от горя. Видать далеко закатился – ни разу больше на сынка глянуть не захотел. А мать Кира, тогда молодая ещё бабёночка, осталась одна на всё про всё.

В деревне работа – известно какая, тяжко приходилось. А куда деваться? Слёзы рукавом утрёт, да дальше. И дровец на зиму долгую заготовить надо: привезти, напилить, наколоть, прибрать. И сена для коровки накосить. А огород? В сентябре подполье картошкой не засыплешь, так зима впроголодь будет. В общем, ясное дело, бабе работа эта не шибко-то сподручна. Ну и надорвалась баба. Болела долго. Может, потому больше и замуж не вышла. А может, одного хватило, нажилась замужем досыта.

Да и рос в доме мужик-то. Чуток в разум вошёл, за всё хвататься начал, под силу, не под силу ли, а матери помочь старался. Мать он сильно жалел. Даже в этом не в отца пошёл. Жили-то они втроём, бабуля ещё была. Только не по матери бабушкой она Кириллу приходилась, а по отцу. А матери, стало быть – свекровью. С мужем развод получился, а со свекровью нет. У бабки никого больше и не было, кроме беспутного сынка, так не гнать же её на улицу. Так и остались втроём. Жили дружно. А чего делить? Богачества не нажили, всё богатство ихнее – Кирюша. Не его же делить, тянуть друг у друга.

На Кира мать с бабкой нарадоваться не могли. Хоть бывало, и в подпитии домой являлся, и с синяком, и бабы опять же, как пчёлы круг него вились, а ему это не то чтоб шибко нравилось, но и не противился – забавлялся. А всё ж добрый он был парень, никакой обиды дома от него не видали.

Шибко переживали мать да бабка, когда годы Кира подходили к армии: как им без Кирюшеньки? А, не дай Бог, ещё случится что, вон ведь времена неспокойные какие пришли. Обивала мать пороги, и к военкому стучалась, и в сельсовет, просила не забирать сына – и ведь умолила-таки! Такое диво случилось, что пожалели баб, оставили им надёжу ихнюю. Шибко мать была председателю сельсовета благодарна. Видать, он кому надо замолвил словечко за них.

Вот так и жили – не тужили. Кирилл шоферил, семье куда легче стало – и денежки завелись, и машина в руках всегда. Если чего привезти, так не надо никому кланяться, просить. Раньше-то было: шофёра с машиной найди, соседа в помощники-грузчики уговори, рассчитайся, да так, чтоб не обидеть, а то в другой раз откажут. Намыкались бабёнки без мужика-хозяина. А теперь никакой беды не знали, как у Христа за пазухой за Кирюшей. Наоборот, к ним с поклоном шли, у Киры помощь просили.

Так года три, наверно прошло. Кирилл ещё здоровее стал, заматерел, весь литой будто. Живая греческая скульптура, а не человек. А тут ещё рубаха у него появилась необыкновенная, которая обливала плечи и грудь как вторая кожа, и рыбинами ходили под ней бугры мышц.

С рубахой этой своя история вышла.

Места окрестные были дюже красивые, и если доводилось местным где-нибудь за селом человека с мольбертом и кистями-красками встретить, уже и не в диковину то было, привыкли. Вот и эта бабёнка, что к истории с рубахой причастна, тоже приехала рисовать пейзажи. А когда увидела Кирилла, стала уговаривать, чтоб он согласился ей позировать, а она, значит, рисовать его будет. Деньги даже предлагала. Мол, есть такая работа – натурщиком быть, и, мол, не такая она и лёгкая, за неё положено деньги платить. Вот смехота, это ж надо! Кир и смеялся, понятное дело, всерьёз её уговоры не принимал. Ну в самом деле – бугаина этакий будет сидеть как болван. «Давайте, я вам деда Мотю приведу! Он у нас тоже… фактуристый, ого-го! А сидеть – это он терпеливый. Он и так весь день на завалинке сидит, не шевельнётся, похрапывает, правда, слегка. А мне недосуг, вы не обижайтесь».

Обижалась художница или нет, кто её знает, но что огорчил её Кир, это точно. Так и уехала ни с чем, как отпуск у ней кончился. А короткое время спустя – бандеролька на Кирилла пришла, и в ней та самая рубаха. Смеялись мужики, мол, за что она тебя благодарит-то, Кирка? Но это так, от дури. Художница эта городская – баба хорошая была, не вертихвостка какая, и про красоту, видать, хорошо понимала, потому что больно уж пришлась эта рубаха Кириллу. К тому же, единственная, в которой он не боялся повернуться неосторожно, – тонкая, эластичная замша силушки его не боялась. Ох и хорош он в ней был!

…Как-то зимой, на воскресной дискотеке, приметил Кирилл девчонку. Кнопка, школярка. Внимание обратил потому лишь, что лицом нездешняя. Что за незнакомка? Откуда взялась? В гости к кому иль что? Оказалось – приезжие. Мать да дочь, приехали недавно, домишко маленький купили. Мать – портниха, мастерица, бабы уж заказы ей понесли, а дочка в школу пошла, то ли в девятый, то ли в десятый класс.

Кирилл, тогда, на танцах-то, шутейно сказал в компании, мол, портниха – выгодная тёща, надо с дочкой отношения наладить. Тут как раз музыка заиграла, он и пошёл к девчачьей стайке, где приезжую и видно-то еле-еле было за подружками.

Девчонки траекторию Кира немедля вычислили – запереглядывались, прыская в ладошку, вроде бы шибко смешно им стало. Какое там смешно. Ждали, кому радость нечаянная от небывальщины такой выпадет. Кирилл на дискотеках раньше и внимания на них не обращал, они для него малышня. И вдруг – идёт! К кому?

А приезжая и не смотрела, и не видела, какие дивные дела вокруг неё происходить начали, переговаривалась об чём-то с подружкой. И только когда заметила, что подружка уставилась на кого-то и глаз не сводит, тоже обернулась. И увидела Кирилла. Вернее – кого-то большого перед собой, заслонившего и зал, и танцоров. Она поднимала глаза, и всё никак не могла дотянуться взглядом до его лица.

– Пошли, потанцуем, – протянул он к ней руку.

А она не то, чтоб испугалась… так ошеломлена была, что и не испугалась. Подумала только: «Да что ж он такой огромный… Как танцевать с ним?»

– Пойдём? – опять позвал он. И она послушно шагнула к нему.

Ей невдомёк было, сколько взглядов на них сошлось. И хорошо, что не знала – скраснела бы и не нашлась куда глаза девать, и ноги бы деревянными чурками сделались.

Из колонок лилась медленная мелодия, под которую топтались пары.

Сначала Кирилл молчал, смотрел на неё сверху. Чуть улыбаясь, разглядывал густые длинные ресницы, губы. Кожа у неё была чистая-чистая и нежная. И шёл от неё еле различимый удивительный аромат. Угадывался в нём запах звонкого, чуть морозного осеннего утра, когда палая листва оторочена лёгким кружевом инея; а ещё он был близок нежному аромату лугового цветка кукушкины слёзки. Цветок этот такой недотрога, букета не собрать – лепестки сомнутся, хрупкий стебель переломится. Пока высокие влажные травы его хранят, он сильный, а сорвёшь – он и погиб. При том благоуханием его не надышишься, до того хорошо!

Пушистые каштановые волосы, собранные на затылке синей ленточкой, спускались на спину, и Кирилл чувствовал их щекочущее прикосновение к руке. Ещё он чувствовал, как напряжена её спина и как робки ладошки, касающиеся его груди. Кирилл передвинул широкую свою ладонь вниз по спине, на тоненькую талию и чуточку привлек её к себе. Девчонка вскинула глаза, для чего ей понадобилось запрокинуть голову, и сейчас же отстранилась.

«Ишь ты, пугливая какая!» – подумал Кирилл и, наклонившись, спросил:

– Тебя зовут как?

– Даша.

– А меня Кирилл. Ты пионерка?

– Н-нет, – растерялась она.

– А чего танцуешь по-пионерски?

Глаза её вдруг стали сердитыми и колючими – точь-в-точь два серых ёжика.

– Как умею, так и танцую.

– Обиделась?

– А чего ты…

– Чего?

– Тискаешь! – сказала она, и щёки порозовели.

Кирилл рассмеялся:

– Так если я перестану сейчас тебя держать, ты ж упадёшь. Отпустить?

Девчонка только сердито взмахнула на него пушистыми своими ресницами и не нашлась, чего сказать.

Больше Кир танцевать её не приглашал, но забавлялся тем, как ей не по себе под его взглядом, и рассматривал её издали. Какое-то время погодя вышел с парнями покурить. Отошли от входа, в темноте их кружок угадывался лишь красными огоньками сигарет. Был вечер новолуния, темно по-ночному, свет из окон Дома Культуры лишь чуток разгонял ночь. Но она далеко не убегала – три шага от дверей, и уже руки своей не разглядеть.

Кирилл случайно увидел, как в светлой полосе мелькнула приезжая девчонка и ускользнула в темноту. И будто чёрт его подтолкнул – забавы ради не дать ей убежать незаметно. Как был – в дублёнке нараспашку, без шапки, перемахнул заборчик, и, срезав дорогу, опередил её. Стоял, прислонясь к дереву на обочине, и глядел, как проступает в темноте, приближается светлое пятнышко её вязаной шапочки. Снег громко и торопливо скрипел под её сапожками. Она почти пробежала мимо, когда он окликнул:

– Не страшно одной?

Девчонка вскрикнула и отпрянула в сторону.

– Да что ж ты такая пугливая? – не трогаясь с места, почти с досадой спросил Кирилл. – Чего с подружками не пошла, если пугливая?

– Они… не захотели… – пролепетала она.

– Ну, пошли, провожу.

– Не… надо меня провожать, – запнувшись от спешки, возразила девчонка.

– Пошли, ты ведь тут, небось, любой дворняжки боишься.

Наверно, он угадал, потому что девчонка на этот аргумент не нашла возражения.

Кирилл молча довёл её до ихнего домишки. Ему как-то расхотелось посмеиваться над её робостью. И почему-то вспомнилась вертихвостка Людка. Против неё Даша была совсем ребёнок, с бесхитростными, чистыми глазами.

Она шла быстро, торопясь оказаться дома и скорее избавиться от провожатого. Кирилл остановился у калитки. Девушка приостановилась только на секундочку, пробормотала: «Спасибо, что проводили», и собралась прошмыгнуть во двор, но Кирилл чуть придержал ворота.

– Даш, постой… ты это… Ты извини, если напугал. Ты не бойся, некого у нас тут бояться, не тронет тебя никто. Честное слово.

Потом они встретились как-то днём. Кир ехал на машине, а она шла навстречу. Он посигналил и притормозил, высунулся из окна:

– Привет, Дарёнка!

– Здравствуйте…

Кирилла смешило, что она говорит ему «вы», но он только улыбнулся.

– Как дела? Двоек много нахватала?

Прищурившись от солнца, она ответила:

– Свои бы лучше считали.

– О! – удивился Кирилл. – Какие это – свои?

– Да хоть прошлые.

– Это откуда же тебе известно про мои двойки? – вкрадчиво поинтересовался Кир. – Признавайся, Дарья, расспрашивала обо мне?

– Вот ещё! – слишком поспешно воскликнула она и покраснела.

– Вот, значит, так, да? Ну, гляди, Дарья, я это учту!

С тех пор завязалось про меж них что-то – знакомство не знакомство, а не миновали друг друга, чтоб не переброситься парой слов. Ясно, что всякий раз то была инициатива Кирилла. Его забавляло, как она теряется, краснеет, сердится.

А может быть, Кириллу казалось занятным, что эта девчонка не пыталась с ним кокетничать, не стреляла глазёнками. В отличие от других, она не высматривала его в кабине машины или в толпе парней у кинотеатра.

У Кира уже было достаточно опыта по части женских приёмчиков, и он безошибочно разгадывал бабьи интересы за не шибко-то хитрыми уловками. Так вот у Дарьи никакого интереса к нему не было, и все её чувства читались – будто на ладони лежали. Его внимание вызывало в ней скорее досаду. И злилась она по-настоящему, а терялась от неожиданности. Нет, она не была робкой, стеснительной школьницей с косичками, могла съязвить, а то и взглядом одним так ответить на неловкую шутку Кирилла, что он потом себя же и корил: «Медведь чёртов!» И вообще, она с ним была как ёжик – вмиг выставляла колючки. Кирилл даже недоумевал: чем уж так не угодил, чего она каждое его слово на штык принимает?

Ему невдомёк было, что девчонки давно поддразнивают Дарью, выпытывают, вроде как смехом: «Ты ходишь с ним что ли? Ой, да ладно тебе скромницу-то из себя строить! А то мы слепые будто! Он же тебе проходу не даёт!» А подружка предостерегает: «Ты смотри, Даш. Кирка бабник тот ещё! Ему с тобой звёздочки считать не интересно, ему другое надо. Ой, ну что ты скрытничаешь, Дашунь?! Мне-то могла бы рассказать. Ну не видела, ну и что? Ой, да так что ли не понятно?»

Дашу поначалу вроде бы не сильно это задевало. Она то смеялась на эти подначки, то отшучивалась, то мимо ушей пропускала. Но иногда всё же – доставало. Почему-то неизменно раздражали её короткие реплики Алки Елецкой.

Девчонка эта училась в том же классе, и была хороша собой: высокая, зрелая, с красивыми светлыми волосами. Она знала цену своей внешности и как должное принимала восхищение подружек: «Ой, Алка! Какая же ты красивая!» Но завистливые вздохи подруг давно перестали её волновать, имелись мишени куда интереснее, и Алла с удовольствием испытывала свой арсенал многозначительных взглядов и эффектных поз, которым владела в совершенстве, была ходячим пособием «Как завлечь мужчину». Иногда она развлекалась: выбирала объект эксперимента и заявляла подружкам: «Спорим, он сегодня со мной уйдёт!» Спорить с ней никто не хотел, к тому же, нередко объектом этим оказывался дружок одной из них. Но Аллочка только посмеивалась, а выходило всё по её. Обижались на неё, злились. Только проку от этого никакого не было, привыкла девка получать желаемое. Мать у неё была не из простых – прокурорша. Строга была, боялись её. А дочке единственной попустительствовала во всём, и Алка из матери верёвки вила.

К новенькой Елецкую будто тянуло что. То комплиментами её осыпала: «Ой, Дашуня, какие же у тебя глаза красивые! А фигурка! Мне бы такую!» Дарья только морщилась в ответ. А то вдруг Алочка начинала цеплять её, старалась вывести из себя, и, если это удавалось, испытывала явное удовольствие. А Дашу и в самом деле задевало, когда та роняла с небрежением: «Да что ты отнекиваешься? Слышал кое-кто, что Кирюха сказал тогда на танцах. „Пошёл, – говорит, – отношения с новенькой налаживать“. Мне так лично, больше ничего и знать не надо, – жала Алка плечами. – Дурному ясно, какие отношения Кирке нужны».

Все эти разговоры яйца выеденного не стоили. Но когда окружающие раз пять на дню спросят, намекнут, сообщат многозначительно, и всё на тему Кирилла, тут уж, хочешь не хочешь, а количество перейдёт в качество. И Даше это порядком надоело. Иной раз, в запале, решала, что всё ему выскажет, пусть отцепится он, наконец, от неё! Но остывала и думала – а что высказывать-то? Кирилл к ней и не цепляется. И всё оставалось по-прежнему.

Глава 2. Даша

Весна была скорая. Снега начали сходить так дружно, что земля не успевала оттаять, и вода с трудом уходила в стылую почву. Речка вышла из берегов, широко разлилась по пойме. Изобильная весенняя вода по низинам и руслам ручьёв вошла даже в село. По иным улицам только в высоких броднях и можно было пройти, а то и вовсе в лодках-плоскодонках людей перевозили через мутные, паводковые воды.

В тот раз из кабины своей машины Кирилл увидел Дашу на обочине дороги. Она растерянно стояла у поворота: ей надо было свернуть на свою улицу, но самое её начало, полдюжины метров, скрыла широко разлившаяся протока – талая вода переполнила придорожную канаву и потекла прямо через дорогу. Утром ещё Даша проходила тут посуху, а назад теперь как? Стояла Дарья не одна, а ещё с двумя девчонками-одноклассницами. Видать, из школы шли, и теперь придумывали, как помочь подружке попасть домой.

Кирилл затормозил.

– Привет, девчонки! Что, Дарёнка, вплавь придётся тебе домой добираться, а?

– О, Кира! Привет! – заулыбались подружки. Даша же бросила на него короткий обиженный взгляд и повернулась к подругам:

– Ладно, да завтра.

– Эй, Дарья, ты куда?! Стой! Там же глубоко, начерпаешь в сапоги! – забеспокоился Кирилл, видя, что строптивая девчонка наладилась идти вброд. – Да стой ты, я перевезу! Слышь, Дарья!

Она только глянула сердито через плечо и, не остерегаясь, разбрызгивая воду, пошла по скрытой под водой дороге.

– Да ты что! – Кирилл выпрыгнул из кабины, догнал и схватил её за руку. – Рехнулась, что ли? Вода же ледяная!

– Не трогай меня! – Даша вырвала руку, упёрлась в него глазами. – Тебе что надо? Тебя просят что ли?

Он посмотрел вниз, на её коротенькие полусапожки, внутрь которых лилась вода, бросил взгляд на девчонок сзади, с интересом глядевших на них. Усмехнулся. И вдруг наклонился, подхватил её рукой под коленки и выдернул из воды.

– Отпусти меня сейчас же! Отпусти! – начала отпихивать его девушка.

– Ну-ка, тихо мне! – прикрикнул Кирилл. – Искупаться хочешь? Тетрадки свои лучше держи, уронишь в воду.

Он без всякого усилия нёс её на руке, как носят ребёнка. Вышел на сухое и отпустил – в сапожках громко хлюпнуло.

– Беги скорей, а то заболеешь.

– Послушай… что ты ко мне вяжешься? – сказала она зло, с негодованием, но в лицо ему не смотрела.

– Я?! Вяжусь к тебе?! С чего ты взяла такое? Не вяжусь я к тебе!

– Ты это не мне скажи!

– А кому? – сощурил глаза Кир.

Даша сжала губы и отвернулась. Кирилл повёл глазами туда, где всё ещё стояли любопытные Дарьины подружки. Одной из них была Алка Елецкая, другую он знал только в лицо. Аллочка, склонив голову, с усмешкой говорила что-то тихо, а глядела на них.

– Ладно. Так я и сделаю. А ты, правда, Дашунь, давай домой быстрее.

Он повернулся и вошёл в воду.

– Кирилл! – услышал он негромкий голос, обернулся. – Не надо лучше…

– Дурочка ты. Давно бы мне сказала. Иди, не стой. Заболеешь ведь.

Она помедлила, будто хотела что-то ещё сказать, потому повернулась и быстро пошла прочь.

Не дойдя до сухого, Кирилл позвал Аллочку:

– Ну что, тебя, может, тоже перенести?

– Ой, Кира, осчастливишь! – кокетливо рассмеялась девушка. – Я тогда даже согласна сама назад брести!

– Ну, иди, – протянул Кирилл руки.

Решив, что шутка продолжается, Алка подошла к самой кромке воды, вся устремившись к подходившему Кириллу. И оказалась у него на руках. Он повернулся и пошёл от берега.

– Нет, я передумала! – заторопилась остановить его Аллочка.

– Чего так? – встал Кирилл и опустил её с рук.

От неожиданности и обжигающего холода девушка взвизгнула.

– Ты с ума сошёл что ли?! – она рванулась на берег, но Кирилл придержал её за плечо.

– Алька, я слышал, ты треплешься про Дашку и про меня?

– Ой, да враньё это! – чуть не плача, заторопилась Елецкая.

– Конечно враньё. Ещё про нас с тобой – туда-сюда, а про эту кнопку – смехота одна.

– Ты что? – забыв, что стоит по щиколотку в холоднющей воде, уставилась на него девчонка. – Что – про нас? – она быстро глянула на подружку, с жадным любопытством смотревшую на них.

– Как что? Про Дашку нашлось же.

– Ну ты даёшь, Кира… – пролепетала Алла.

– Ладно, мне ехать надо, – обошёл её, хлопнул дверцей и уехал.

Потом Аллочка рвала и метала, только что ни плакала от злости на себя – чего растерялась? Чуть ли не впервые Кирилл заговорил с ней, да ещё о чём – это был такой шанс! Поддержать, продлить разговор, пустить в ход свои приёмчики, где пошутить, где поддразнить, вынудить на следующую встречу, что, по сути, свидание! А она, как дура-деревенщина, растерялась, залепетала невесть что, заблажила. Впервые в жизни язык присох к нёбу, подвел её в такую важную минуту. Впору по голове себя стучать!

…Была такая черта в характере Кирилла – независимость. Если он сам не осознал необходимости вести себя так, а не иначе, ничто не могло заставить его поступить в угоду чьему-то желанию или мнению. И на досужие сплетни ему было наплевать, лично его они нисколько не беспокоили, да он и не знал ничего об этом. Но оказалось, что девчонка Дашка от них страдает, а это уже было ему не безразлично. Своих отношений с ней Кирилл менять не собирался – а вот на чей рот следует замок повесить, догадывался. И языки об девушку чесать перестали. Хотя Кирилл так же выделял её среди прочих, при встрече перебрасывался парой слов, шуткой. Только теперь он стал с ней как будто бережнее.

У Даши закончился учебный год, началась благодатная летняя пора с быстрыми грозами, долгими днями и вечерним тихим покоем, подобным парному молоку, разлитому в воздухе. Речка давно вошла в берега, посветлела, повеселела и щедро дарила прохладу в жаркие дни.

Дашутка то пропадала на берегу, то загорала в садике с книжкой, а то хлопотала по дому: летом ведь не один только отдых – в селе работы всяко побольше, чем зимой. Хоть вон огороды возьми: сорняки так и норовят головы повыше высунуть. А деньки, жаркие да ясные, вечером изнанкой оборачиваются – сколь ведер воды надо в огород перетаскать, лунки да грядки щедро улить, руки-то вёдрами тяжеленными повытянешь. А поленишься, плеснёшь скупой рукой, так лучше уж и вовсе не поливай, только земля коркой сухой возьмётся.

Мать день целый на работе в ателье, а потом ещё и дома шьёт, заказов у неё всегда вдоволь. Так что Даша в доме незаменимая помощница и надёжа, она сама старалась побольше матери помочь. Да на неё поглядеть – оно вроде всё легко да весело, не работа будто, а забава. Хозяйство у них, правда, не шибко и велико – поросёнок да куры, а всё ж ухода да пригляда требует. А, котёнок ведь ещё! Любопытный пройдоха. Из-за него раз целое приключение случилось.