Испорченные сказания. Том IV. Пробуждение знамен. Книга 3

Глава XXXIII. Тоб

– Зэу! – уже в который раз воскликнула Даффа. Наверное, можно было исчислять ее крики десятками десятков.

Тоб не любил считать, потому что это ему плохо давалось. Ради монет он бы еще сделал исключение, но вопли никогда не привлекали его так же сильно, как и золото.

Душевнобольная женщина не могла позаботиться о себе, не могла вспомнить какие-то эпизоды из прошлого и запомнить, как забираться в платье, она постоянно путала вырез для головы с рукавом и наоборот. Даффа не понимала, когда нужно смотреть под ноги, и не отвечала на вопросы о том, насколько голодна или замерзла. Зато в упрямстве ей было не сыскать равных.

С самого момента расставания с рыцарем Тоб слышал от спутницы одно и то же. Женщина просила ученика лекарей спасти мужчину, умоляла, приказывала, угрожала, топала ногами, иногда даже лезла драться. Леди вопила, прямо как рожающая корова, мычала один-в-один, со злостью трясла кулаками. Минута за минутой, час за часом пару раз на привале она бодала юношу и один раз перестаралась, ударив того лбом в нос.

Подозрения Тоба о том, что между его спутниками и впрямь разгораются чувства, подтвердились. Что ж, он был прав и мог гордиться собой. Только легче от этого на душе не становилось.

– Перестань и ешь! – в ответ на бесполезные повторения имени рыцаря Тоб сунул в руки Даффе успевшую остыть за время капризов распотрошенную рыбину. До этого он лично вынул хребет, вытащил внутренности, забирая себе то, что счел вкусным, и после оторвал голову, так как леди уже, бывало, не смотрела что тянет в рот. В похлебке все кроме плавников хорошо проваривалось, но для подачи отдельного блюда приходилось лишний раз попотеть.

Женщина капризно замотала головой, не желая ничего принимать. Она уже обозвала Тоба врагом королевства и дважды угрожала отдать брату и отцу, чтобы те казнили изменника. И эти моменты следовало называть просветлением.

– Верни Зэу.

– Не могу я его вернуть, я же тебе уже говорил. Ешь, а не то сил не будет. Зэу придет, а ты тут дряблая лежишь, и встать не встаешь. Слабая и старая, и некрасивая потому что все обвиснет. Ты такая ему не пригодишься. Ешь!

– Зэу! – Даффа опустила руки, отказываясь от еды.

– Зэу будет после, а пока ешь!

– Сначала Зэу, – ум леди остался где-то далеко, а напора и требовательности хватило бы на королевские род и остальные Великие Династии.

Подобный разговор повторялся из раза в раз. В первые дни Тоб привязывал Даффу к дереву и приматывал ее руки к телу, а затем старался накормить беспомощную хоть как-то. Получалось далеко не всегда. Пеленать леди тоже удовольствия доставляло немного – сын крестьянина хоть и возмужал за время учебы и путешествия, но был один и против женщины, которой опасался сделать больно. Она, напротив, ничего не боялась; охотно пиналась, дралась и кусалась. Крестьянин боялся, что на его руках надолго останутся отметины о тех веселых деньках. Только волнение за ставшую родной женщину и обещания, данные рыцарю, помогали Тобу переживать неприятности. Его сил и хваленной выдержки хватило ненадолго.

К вечеру того дня, как леди с защитником сбежали от рыцарей, зарядили дожди. Тоб продолжал гнать коня до самой темноты, а после пустил его шагом. Зэу не зря отдал ему своего скакуна, тот был быстрее, выносливее и неплохо понимал, чего от него хотят. Смирный и послушный, самое то, когда на спине раскачивается и хрипит, давясь слезами, женщина. Насколько ученик лекаря помнил, верного четырехногого помощника рыцарь украл у Серых, когда бежал. Зэуран всегда хорошо понимал, что и кого надо красть.

Скакун не фыркал и не брыкался, он перешел на шаг, как только крестьянин пожелал этого. Животное, в отличие от наездника, не боялось темноты и посторонних звуков и медленно и аккуратно двигалось в неизвестность. Тоб думал, не тогда, намного после, когда перевел дух, что он уж точно поломал бы в полумраке ноги и нашел овраг, в который можно упасть, а может корягу, о которую не преминул споткнуться, но конь – не зная имени, бывший крестьянин так и звал животное Конем – был самоуверен и прекрасно справлялся с обязанностями.

Даффа к вечеру устала кричать, за время скачки она сорвала горло и только сипела одно и то же. Неразборчивое, хоть юноша понимал, что на самом деле пытается сказать женщина. Драться леди тоже перестала, выбившись из сил, а после заменила выражения недовольства на всхлипывания.

Тоб и сам бы начал плакать, если бы не усталость и страх. А еще ответственность за спутницу, которая в нем нуждалась. Поддаться панике или бросить леди было так же жестоко, как оставить умирать младенца.

Несколько раз, под утро, юноша засыпал в седле, он мог бы вывалиться, постепенно наклоняясь то вперед, то в сторону, но его будила беспокойная женщина. Как только она начинала копошиться и ворчать, ученик лекаря открывал глаза и смотрел в рассеивающуюся понемногу темноту. Только ближе к полудню, в конец вымотанный, он решился устроить привал. Больше ни Тоб, ни Даффа не могли терпеть. Скопившаяся усталость и ноющее тело победили страх быть пойманными. Тот обещал вернуться после пары часов сна, но не раньше.

Каждые сколько-то часов, сколько именно, юноша затруднялся ответить, уже отдалившись от места ночлега, путники делали небольшие остановки. Чтобы леди могла справить надобности или попила, но всякий раз Даффа норовила повернуть обратно, не всегда выбирала нужную сторону и бежала куда глаза глядят. После четвертого такого раза сын крестьянина перестал развязывать женщину, но это не помогало. Каждый привал заканчивался одинаково – леди возвращали обратно и запихивали в седло, уворачиваясь от норовящих пнуть спутника ног. Справляться с буйной спутницей юноше не нравилось. Он и позабыл, как сложно бывает с плохо соображающим человеком, который, хоть и слабее, но упрям, капризен и не думает ни о каких последствиях. Ни для себя, ни для окружающих.

На Острове Тобу довелось присматривать за разными несчастными, но если у него не получалось кого-то помыть, он звал на помощь других учеников или стражу. Лекарей предпочитали не тревожить, те любили наказывать за слабость и глупость, и неустанно твердили, что сами проходили через такие же испытания без чьей-либо помощи. В Пристанище не приходилось никого засовывать в седло, влезать самому и при этом смотреть, чтобы этот кто-то не вывалился с другой стороны. Даффа успела трижды подряд упасть, пока крестьянин не понял, как именно следует действовать, чтобы избегать этого. Первое падение, когда леди порвала рукав, расцарапала себе колено и ушибла руку ничему ее не научило, после второго она попыталась уползти, а после третьего –разревелась.

Во время привала Тоб устал постоянно ловить не желающую понимать очевидного даму. Он промок, замерз, был напуган, голоден и постоянно кричал на леди. Потом ему было стыдно, но через какое-то время он снова срывался.

С каждым днем Даффа становилась вреднее, она упиралась, дергала веревки, которыми ее привязывали и кричала, как только проходило горло. Иногда она звала Зэурана, в счастливые минуты, пока леди забывалась и не помнила что, где и зачем, наступали краткие миги тишины и сын крестьянина упивался ими. Но большая часть криков не имели никакого смысла, в них было не разобрать слов.

Для еще менее приятного путешествия природа устраивала испытание за испытанием. Зарядили ливни, они усиливались изо дня в день, а дороги размыло водой. Любое возвышение превращалось в непреодолимое препятствие, трава с комьями почвы сползала вниз, расслаиваясь под копытами, и чаще всего юноше приходилось спускаться и вести Коня за собой. Он сердился, скакунов не зря называли скакунами, что они должны были скакать и носить на спине людей. А еще Тоб сердился на грязь и лужи, конь не мог нестись во всю прыть на ровной дороге, а рыцари, скорее всего, уже шли по следу. И их кони наверняка были лучше, быстрее и умнее.

Во время первого небольшого привала развести костер не получилось. Тоб попытался запихать в женщину немного сухарей и завалявшийся кусок вяленного мяса, как раз припасенный на такой случай, но она наотрез отказалась есть. Настойчивость и забота окончились сразу же, как только Даффа решила укусить протянутую руку. От одного дня леди не ослабнет – так рассудил Тоб и сам с удовольствием подкрепился лишней порцией. Это немного помогло согреться и успокоиться, жаль, что ненадолго.

Уже к обеду двое спасшихся двинулись дальше. Юноша постоянно оглядывался, он боялся увидеть всадника позади, боялся, что лишится головы и не успеет понять, кто и как его убил, еще больше – что успеет пережить полные страха мгновения. Не меньше Тоб переживал, что снова попадет к кому-то вроде культистов. От каждого звука он вздрагивал и конь, повинуясь его настроению, навострял уши.

Второй раз идти по темноте было опасно. Животное устало, оно проголодалось и нуждалось в воде и отдыхе, крестьянский сын натер себе что только мог, и Даффа стала тише, скорее всего по той же причине, лишь иногда она кряхтела. Когда, уже около полуночи, передвигаясь так медленно, что в стоянии на месте толку и то было больше, конь под Тобом зафыркал, ученик лекаря оцепенел от страха и едва сдержал рвущийся из глубины нутра ком.

В полумраке юноша разглядел врага. Высоченный, широкоплечий, тот расставлял очень длинные руки, словно приглашая к себе в убивающие объятия. Поначалу казалось, тот раскачивается и медленно придвигается к путникам и вот-вот нападет на них. Минуты шли, а противник не приближался

Только через несколько минут сомнений Тоб решился податься вперед. Оказалось, что ученик лекаря увидел сквозь пелену дождя всего лишь дерево. Оно стояло на берегу небольшого прудика, воды в котором прибавилось из-за непрекращающихся потоков.

Мокрая и скользкая земля под кривым деревом была крепкой из-за корней и мелкой вьющейся травой, и показалась более сухой. К тому же крестьянин помнил, как Зэу привязывал к ветвям покрывало, чтобы немного защитить костер от капель. Тобу повторить опыт не удалось, тряпка промокла в считанные минуты, постоянно падала, а очередной порыв ветра оторвал ее и унес в воду. Пока крестьянин бежал за следом, глупое одеяло успело перепачкаться и пропитаться, а по возвращению оказалось, что Даффа хотела перегрызть веревку, извалялась в грязи и растерла себе кожу в уголках рта.

Конь тем временем поскользнулся и упал, пока подползал к воде, только Боги помогли ему не переломать ноги.

Костер так и не удалось развести, а чтобы засунуть в женщину сухари, к тому моменту превратившиеся скорее в мокрую кашицу, юноше пришлось попотеть. И еще больше, пока он промывал рот леди и обрабатывал стертые от сидения ноги какой-то завалявшейся во вьюке вонючей мазью. Седельная сумка Зэурана хранила много полезного, даже издалека мужчина заботился о спутниках.

Даффа в конце концов уснула, укутавшись с головой в грязное мокрое покрывало и крепко привязанная к стволу дерева. Тоб же с трудом сумел задремать и просыпался по десятку раз. Звуки и тени мерещились уставшему крестьянскому сыну. Только на утро он вспомнил, что не привязал коня, эта мысль разбудила его и юноша вскочил на ноги так поспешно, что перепугал леди. Животное, за что следовало восславить Богов еще раз, было неглупым, и осталось с новыми хозяевами, самостоятельно находя пропитание среди грязи, воды и поломанных ветром ветвей. Жаль, что Конь не мог найти еды Тобу и леди, тогда бы он стал бесценным.

За ночь дожди прекратились, заметно потеплело и на какое-то время Тоб даже подумал, что он со всем справится. После потери Зэурана он оставался единственным мужчиной, обязанным заботиться о Даффе. Эта роль должна была греть ученика лекарей, однако скорее сердила. Он не хотел этого, не просил об этом и с удовольствием переложил бы ответственность на кого-то другого, но не получалось. Юноша дал слово доставить Даффу в замок, тогда они оба находились под защитой мудрого рыцаря, еще не успели повстречать культистов и более опытных и опасных сиров, и Тоб пообещал бы что угодно, уверенный в завтрашнем дне. Считать себя героем вроде Дневного Света проще, если не приходится брать ответственности, только следовать за сильным и думать, как будет здорово в конце пути.

Вскоре дождь вновь начался, он следовал за Тобом и Даффой по пятам. Не отставал, напротив, словно появлялся прямо над ними.

Через четыре, а может и пять или шесть дней, которые стали кошмаром, замерзший, не успевающий просохнуть ученик лекаря оглядывался назад уже без страха натолкнуться взглядом на всадника. Может быть, плен не так ужасен, и в замке с рыцарями, чего бы они там ни желали делать, было хорошо, тепло и сытно. На появление недругов Тоб теперь смотрел скорее как на возможность согреться и поесть, чем на опасность, пожалуй, ждал и надеялся, что встретит хоть кого-то, кто возьмет его под опеку. А еще через пару мучительных дней Тоба перестала пугать и смерть. Почти. Мертвые не страдают, им уже все равно. Короткий миг боли и страха, и все закончится

Только воспоминания поддерживали юношу. Он думал о том, как Зэуран в последнее утро снова заводил разговор об отдельном доме, своем клочке земли, о мирной жизни, семье и простом счастье. Нежелание Тоба снова становиться крестьянином сир тоже учитывал и потому предлагал тому найти хорошего лекаря в ближайшем городе, чтобы доучиться. Мужчина говорил, что они обязательно заработают или отыщут иным способом монеты на это, и тогда Тоб станет полноправным знахарем и будет почитаем всеми окрестными жителями. Женщинами и молодыми девами в том числе.

Иногда юноша ругал рыцаря и напоминал ему о великой миссии – отомстить за убийство Его Величества и собственную уничтоженную жизнь. Зэуран говорил о мести и ненависти к врагам без конца, он засыпал со словами о страстных желаниях и просыпался с ними. Он повторял имена, заставлял Тоба все запоминать, но в какой-то момент вдруг переменился. Кто-то сломал рыцаря, избавив от единственной заветной цели.

Более бывший воин Серого Ордена не стремился нести справедливость, его перестало интересовать место в замке, он не грезил о вычурных доспехах, о крепком мече и ножнах с золотой вязью. А когда Тоб узнал, что его обманывали и никаких обещанных монет не существует, Зэу принялся чаще и с большим нажимом повторять про размеренную жизнь, стараясь переубедить друга.

Сделать этого не получалось и потому, что ученик лекаря сам не понимал, чего на самом деле желает. Жить в замке он хотел, но только вместе с рыцарем и леди, к первому он привык, а вторая уж точно помогла бы ему стать важным и ни в чем себе не отказывать. Без этих двоих столица пугала, Зэуран рассказывал, что Санфелл опаснее, больше и непонятнее, чем тот замок, где они гостили у сиров и Пристанище на Острове, раз в пять. Представить такое было сложно.

Тоб понимал, с одной стороны, Зэу преувеличивает, но с другой – король ведь богаче рыцарей, а значит, он может позволить себе больше скатертей и гобеленов, больше комнат и еще более путанные коридоры, много, очень много лестниц, башен, картин на стенах, правил А в такие огромные замки влезет очень много людей и все они будут важнее Тоба.

Без Даффы и Зэурана делать в столице такому как Тоб нечего. Долг Зэу считал почти выплаченным, он не желал отказываться от обещания и верил, что обязан поведать обо всем, что ему довелось увидеть и услышать, предостеречь Его Величество от врагов, остающихся вокруг, но после сира ждала свобода. Отправление на Остров лишило его рыцарства, он называл себя тем человеком, каковым на самом деле уже не являлся.

– Зэу! – снова упрямо топнула ногой Даффа. Грязь полетела в разные стороны. Женщине понравилось это, а может, она не думала и затопала пуще прежнего на месте, продолжая выкрикивать имя рыцаря и высказывая громкие и емкие требования его вернуть.

– Хватит! Даффа, перестань. Тише – ученик лекаря отступил. Леди остановилась. Может, послушала, а может забыла, что хотела делать, – Хорошо. Теперь ты. Ты поешь и тогда мы пойдем искать Зэу? Голодными нечего шастать по лесам.

Сестра короля насупилась и покачала головой. Мокрые волосы прилипли ко лбу, ее чепец намок; извалявшись несколько раз в грязи, он перестал быть синим, теперь его цвет не получилось бы определить с первого раза ни у кого, Тоб именовал его серо-грязно-непонятным. Впрочем, как и всю остальную одежду. Как и весь мир вокруг.

– Ты мне не веришь? – юноша вздохнул. Недоверие было оправдано, он уже четырежды так обманывал леди. Какую бы болезнь ни наслал Бог Мучений, верить в одну и ту же ложь бесконечно женщина не могла, – Есть надо. Чего Зэу б сказал, а? Он бы ругался на тебя страшно, как я. Сердился бы ух как!

Имя рыцаря вызвало очередную волну нытья и просьб вернуть мужчину. Уставший Тоб не хотел ничего слушать, он продолжал совать Даффе рыбину. Наконец, женщина соизволила ее взять, а затем взмахнула руками и бросила еду за Тоба. Недалеко, ей не удалось хорошенько размахнуться. Тушка упала в лужу и быстро погрузилась в мутную воду почти целиком.

Тоб охнул, наблюдая, как сестра почившего короля безжалостно расправляется с завтраком, тем, ради которого он потратил столько сил, и без того скудных. От обиды юноша повернулся, больно ударил леди по мокрым рукам и поспешил спасать пропитание. Сколько бы он ни тряс рыбину и ни вытирал ее рукавом, это не помогало. Песчинки, частички грязи, травинки и листики налипли со всех сторон, делая еду непригодной. Тщетные попытки отмыть завтрак под потоками дождя закончились такой же неудачей.

Крестьянский отпрыск от души пнул грязь в сторону рыдающей и прижимающей к груди руки Даффе. Она разревелась пуще, а Тоб продолжал сражаться с равнодушной к его страданиям влажной почвой до тех пор, пока не замахнулся слишком уж неудачно. Он с силой ударил землю, захрипел, схватился за ушибленную ногу, поскользнулся и с размаху шлепнулся в грязь. Леди перестала рыдать, а конь фыркнул. Наверное, зверь хотел от души посмеяться над юношей.

Чувство вины за то, что он ударил глупую женщину засело в душе Тоба. Он не должен был бить Даффу. Сначала отец, а после и Зэу говорили, что нельзя трогать тех, кто слабее, ничего не понимает и зависим. Так не поступает ни один мужчина, а юноша, хоть и не желал ничего решать, не хотел переставать быть человеком. Да, он рассердился, потому что сначала ловил несколько часов глупую рыбину, затем чистил, разводил костер, который сначала не желал гореть из-за сырых дров, а после постоянно затухал. Юноша ободрал себе пальцы, чтобы натянуть глупое грязное покрывало, содрал до крови колени, пока лазил по деревьям, ушиб голову, расцарапал щеку, собирая в лесу подходящие дрова. Он изрезал руки, пока нарубал щепки и отбирал самые сухие из них.

Ученик лекарей скакал вокруг пламени как вокруг долгожданного первенца, который сумел выжить и теперь делал неуверенные шаги. Тоб устал, поджаренная рыбина была его наградой за старания и единственным подарком для горюющей Даффы. Больше он не мог сделать для нее ничего.

Безусловно, еда не вернула бы Зэурана, она не сумела убрать дурные мысли и никогда не излечила бы леди, не вернула ей то, что давно потеряно. Но Тоб надеялся ненадолго отвлечь небезразличную ему женщину и получить от нее хоть какие-то слова благодарности. Особенно он желал последнего, чтобы понять, ради чего старается. А чего он добился вместо этого?

К ливню прибавился еще и ветер, Тоб поежился от порыва, мокрая рубашка прилипла к и без того продрогшему телу. Иногда казалось, что ходить голым теплее.

– Даффа, прости, – юноша поднялся, кое как отряхнулся – это было бесполезно – и доковылял до дерева. Обиженная леди повернулась к нему спиной, продолжая прижимать к телу руки, – Прости. Мне жаль. Прости меня

Придумать большего не получалось. Тоб обнял женщину; она немного поотнекивалась, подергала плечами, помахала руками, не глядя, а после затихла. Осмотреть кисти женщина позволила вскоре после примирения, на них к тому моменту прошла краснота от удара, может, они уже и не болели, и Даффа скорее опасалась, что снова по ним получит.

Своего ученик лекаря добился – спутница отвлеклась от мыслей, перестала требовать добыть ей из ниоткуда рыцаря и в конце концов утомилась ворчать на приятеля. Тогда юноша разделил вторую рыбину пополам. Такой порцией никто из них не смог бы насытиться, ее было, мало, но иначе поступить он не мог. Хотел, на несколько минут подумал, что лучше съест холодную тушку сам, но совесть оказалась сильнее.

Две другие, немного сыроватые, Тоб спрятал в сумку, завернув в чистые и влажные тряпки. Долго храниться добыча не сможет, рассчитывать на приятный вкус тоже не стоило, но жарить рыбин дальше не хотелось. Пламя все же потухло перед тем, как Тоб решился накормить Даффу, а из-за сильных порывов ветра ветка, держащая покрывало оторвалась. Поток воды обрушился на тлеющие угли, те зашипели, и ученик лекаря их понимал, и желал поддержать, издавать такие же звуки.

Даффа плевалась несчищенными чешуйками, выставляла язык на всеобщее обозрение и чесала его грязными пальцами. Не справляясь, она указывала на рот спутнику и тот, бурча, помогал избавиться от лишнего. Глотать что дают Старскай отказывалась, заявив, что такому ее в величественном замке не учили, а его, приятеля, высекут за то, что он не приготовил яства в лучшем виде. Когда Тоб отвязал леди, чтобы та прошлась и сделала что ей необходимо перед поездкой, момент просветления кончился – Даффа нашла палочку и решила поджечь ее от потухшего костра. Мокрая древесина не загоралась от мокрых же углей и это расстраивало леди. Она поковыряла пепел, чуть не сунула в него руки, а когда Тоб усадил ее на коня, принялась перебирать гриву и вытаскивать из нее листики и видимые лишь ей крошки.

Наступившая идиллия отвлекла ученика лекаря, он запоздало понял, что распогодилось. Дождь прекратился, ветер поутих, он был скорее легким и приятным, если порывы и случались. Из-за расступившихся темных, тяжелых туч выглянуло солнце. Серый день за считанные минуты превратился в ясный. Тоб даже зажмурился от света. Пользуясь возможностью, юноша положил на круп позади себя сложенное несколько раз покрывало, чтобы то хоть сколько-то просохло. Конь не оценил такого отношения, но его мнения никто не спрашивал.

Через час пути ученик лекаря стянул с себя кафтан, тот был еще влажным, но под припекающим солнцем слишком уж согревал. С Даффы Тоб стащил превратившийся в ком грязи чепец, что вызвало волну негодования, женщина не любила, когда ее волосы не были прикрыты, а затем, уже во время короткого привала, после небольшой войны, содрал и накидку.

Настроение у путников исправилось, женщина тихо бубнила, дважды пела убаюкивающие песни, под которые Тоб, пригревшийся и умиротворенный, то и дело клевал носом. Он не очень хорошо ориентировался до встречи с рыцарем, но тот обучил его понимать направление. Найти Санфелл, по словам мужчины, должно было быть делом не сложным, главное прятаться от лишних людей, держаться подальше от городов и не натыкаться на разбойников. В деревнях появляться безопаснее, крестьяне не служат врагам короля, им не до ссор лордов, а за те монеты, что удалось стащить в замке, можно купить что угодно. А еще простые люди наверняка подскажут направление.

Воспоминания о Зэуране вновь увлекли Тоба, он не спешил делиться мыслями с леди и самостоятельно переживал горе. Во время хорошей погоды это было намного приятнее, а на привале перед сном Тоб нашел в себе силы, чтобы развести очередной костер и дожарить утреннюю рыбу.

Беседа с Даффой тоже задалась. Ровно до тех пор, пока неосторожное упоминание рыцаря не вывело ее из себя вновь.

Требования бежать и спасать Зэу сопровождались изменением погоды, Тоб ничего не успел предпринять, как налетели тучи и с неба вновь хлынули потоки воды. Даффа рыдала, и вместе с ней рыдало небо; она ревела и ей вторили завывания ветра, а когда женщина затопала на месте от безысходности, небо озарила молния.

Усталость сводила с ума, не иначе – так думал Тоб, заметив странное совпадение. Не может же быть, что вместе с леди гневаются и Боги! Все снова и снова повторялось, порождая в душе сомнения и страх.

Несколькими днями после ученик лекарей наблюдал за Даффой и небом, вспоминал, видел ли подобную связь раньше. Теперь ему казалось, что так было всегда. Мысли, что леди поддерживают сами всевышние засела в голове, и ученик лекарей усомнился, что сохранил разум после стольких бед. Оба его спутника были больны, каждый по-своему и он, наверное, заразился от них. А может и сам таким стал еще в детстве, а то и с рождения, раз не догадался, что близкая дружба с жителями Острова ни к чему доброму не приведет и надо бы сбегать обратно к нормальной жизни.

Это для Тоба Даффа – лишь несчастная женщина, обиженная в юности, для остальных она Старскай. А про эту древнюю Династию говорили многое. Истории, которые рассказывали друг другу жители поселения юноши и соседних земель, часто затрагивали правителей, недосягаемых и величественных. По большей части они скорее высмеивали гадкие качества лордов, но никто не отрицал сил и могущества королей и королев. И их родни тоже.