Продолжение

Уезжая

Я абстинентен, но не обречен.

В ночном окне горит фонарь вокзальный,

Ложатся рельсы в шпалы идеально,

Я был ни с чем. Остался ни при чем.

Билеты в полумраке коридора

Укоротит рука проводника.

И цвет лица при свете ночника

Смешается с полузакатной шторой.

Двадцать второе. Самый длинный день.

Москва вжигает градусы в прохожих,

Загаром размалевывает кожу.

Я – солипсист. Я нахожусь нигде.

Служанка графу люба иль не люба

Решат вино и головная боль.

Но мне не важно, кто сейчас с тобой?..

Двадцать второе. Дни пошли на убыль.

В моих мечтах нет стран и песен,

Сражений, подвигов, страстей,

В них я народу неизвестен.

Не Ахиллес. Не Одиссей.

В моих мечтах есть непогода

И, стоя молча у окна,

Разводит в чае ложку меда

Моя абстрактная жена.

Открыл глаза. Удивленно замер,

Узнав знакомый витражный узор,

Из мертвого мрака подземных камер

Меня ввели в городской собор.

С хоров летели хоралов стрелы,

Горели в раках дары волхвов,

Старик священник, убогий телом,

Зачитывал список моих грехов.

Рука палача совершила взмах,

Орган загремел в финальном аккорде и

Тело мое обратило в прах

Короткое жало мизерикордии…

То был лишь сон. Но семь последних лет

Клинка мне мнится тусклый силуэт.

И шорох инквизиторских плащей

Вотще.

Баллада о дезертире

Был он циник, трус, убийца, герой,

под присягой правду кто разберет?

Встретив ангела вечерней порой,

на рассвете он покинул свой взвод.

Он ушел из своей части тайком,

лишь напарнику сказал сгоряча:

«Постарайся умереть дураком,

там за это приговор облегчат».

Долго прапор распекал часовых,

что пустили беглеца за кордон.

Молча слушали. И кто-то из них

в пустоту сквозь зубы бросил «гондон».

От обстрелов дезертир, словно тень,

укользал, не опасаясь огня.

Тот, кто движется – плохая мишень,

смерть не любит себе жизнь усложнять.

Он бежал, пока не встретил в лесу

партизан незнамо с чьей стороны.

Шею в петлю, а веревку на сук —

для гражданских все солдаты равны.

Вздернуть парня собирался отряд,

но главарь сперва с усмешкой сказал:

«Эй, покойник, развлеки-ка ребят,

расскажи, куда бежал что есть сил?»

Дезертир, едва кивнув головой,

посмотрел в лихие злые глаза

и поведал, как вечерней порой

к нему ангел подошел и сказал:

«Слушай, ты не Моисей и не Ной,

за моря не уведешь эту рать,

да и сам сбежать с войной за спиной

не сумеешь.

Но обязан бежать».

Кто-то хмуро перекручивал лист,

кто-то плющил папиросу в руках,

а главарь, хоть был большой атеист,

улыбнувшись, отпустил чудака.

Для туриста и расстрел – просто тир,

меж безумцев каждый точит ножи.

На войне один святой дезертир

точно знает, от чего он бежит.

Ты умираешь постепенно.

Так безнадежно, навсегда

По одеялам с желтой пеной

Стекает красная вода.

Потухли свечи. Стихли гимны.

И у кровати нет родных

Тобой распятых и делимых.

Они ушли. Прощаю их.

Но я успею возвратиться,

Кордоны враз преодолев —

Тебя увидеть падшей птицей,

Скребущей крыльями в золе.

Приеду завтра, свой плацкартный

На подороже обменяв.

Моя страна. В пылу азарта

Постой. Не гибни без меня.

Давайте, добейте лишних,

Последних, пока живых.

Предательские делишки

Навек прекратите вы.

Инакомыслие – демон,

А демон падок к огню.

Вы знаете точно, где мы,

Давайте, сожгите, ну!

И на острие пожара,

Над алым танцем стихий

Вы будете с обожаньем

О смерти читать стихи.

А после, стряхнувши пепел,

Отмыв булыжник от нас,

Вкусите великолепный

Парад ликующих масс.

Замрите на миг немыми

Свидетелями возни

Народа, в грязи и гнили —

Счастливого, черт возьми!

Народа прозрачен профиль.

Он счастлив будет вдвойне

Копать на грядках картофель

В кастрированной стране.

Геополитики и паралитики,

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

……………………………………………

…………………………………

………………………………………………

…………………………………

………………………………………………

…………………………………

Чу, за дверью кто-то мечется,

Матерится через силу.

Это ты, мое Отечество?

Что, опять ключи забыло?

Тянет куревом без палева,

Мрак в подъезде непроглядный.

Ты, Отечество, отваливай.

Воздух спортило – и ладно.

Под окном хрипит Отечество,

Спрятав рожу за забрало.

Что, опять война намечена?

До чего же ты достало.

У Отечества есть алиби,

Ввек оно не виновато.

Дела нет до моей жалобы

Ни полиции, ни НАТО.

Через двадцать лет Отечеству

Назначаю рандеву.

Я, Отечество, ответственный.

Я тебя переживу.

Выживут все. Даже те, кто погиб вчера.

Будет морозное утро и птичий грай.

Нас поместят навеки в районный рай.

Спи, лаборант. А рядом – спи, генерал.

Встала река давно. И это пройдет.

Мы помолчим на мосту, ковыряя сталь,

И отдохнем. Господа, караул устал.

Время само расставит точки над ё.

Ты не святой, но разве не человек?

Право имеешь выбрать покой, поверь.

Если услышишь, что кто-то ломает дверь —

Выдохни. Это с крыши сбивают снег.

Давнему Д. В.

Намертво дверь закрепит засов.

Ты огражден от тревог наружных.

Оруженосец со сворой псов

Сон охраняет по долгу службы.

Замок стоит в стороне от всех.

Друг или нет – не взойдешь на стены.

Гордый гранит заглушает смех.

Крепость – всегда разновидность плена.

Пусть нападение вражьих орд

Мир перемелет в кровавой тризне —

Твой каземат молчалив и тверд.

Он защищает тебя от жизни.

Узрите мир в прозрачных очертаньях:

Рубцы дорог, равнины площадей,

Колосья небоскребов зазеркальных

И между ними – сонмище людей.

Здесь жил. Простой, пропитый, непропетый,

Швырял монетки в лужи бытия

И исчезал. И приходил с ответом:

Пред нами – мир. Пред миром – ты и я.

Люблю его. Блистательный, фатальный,

Открытый, светлый мир – тебе под стать…

Но есть одна мучительная тайна —

Наш славный мир умеет убивать.

Поступательно

1

Рука сжимает железный прут,

Философу в лоб нацелясь,

Макаку в маньяка меняет труд,

Согласны, товарищ Энгельс?

2

Сижу перед аудиторией,

Листая английские книги.

Я словно единственный тори

В парламенте, где все – виги.

Легион

Легион прибудет через два месяца.

Все это время нам будет весело.

Воют беглецы – взбунтовались варвары!

Выживших сердца громыхают литаврами.

Сгорел магистрат, полыхают бани,

Весь город в пылающей икебане.

Легион прибудет через шесть недель,

А наместник в сарае уже поседел.

В заколоченном доме молятся Церере,

Друиды серпами царапают двери.

На площади пророк, а главное – идолы,

Подобных чудес латиняне не видывали.

Легион прибудет через тридцать дней,

Напялим тоги, чтобы казаться модней.

Добычу с братьями поделим поровну,

По римлянке – в хижину, в хлев – по борову.

Для потехи устроим военный совет.

Поспорим, выпьем, проспим рассвет.

Легион прибудет недели через две.

Гуляет ветер Галлии в пустой голове.

В лес уходить не пристало мужчинам,

Могил себе отмерим широким аршином.

Наточим мечи и споем песню о чести,

Мои зубы и кишки передайте невесте.

Вот и завершился скромный праздник отверженных.

А может, Цезарь заболел, и легион задержится?

Оммаж

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

………………………………

…………………………………

1

Черный рабочий в чаду фабричном

Молотом правит литье детали.

Зная, как груб порой пролетарий,

Мастер проверку проводит лично.

Палец скользит по углам и сколам,

Брак различая в работе тонкой.

Мастер молчит. Он не видит толка

В мелочных трениях с комсомолом.

Взявшись рукою, большой и липкой,

Грузчик закинет деталь на ленту.

И молодая чета студентов

Купит её с трехпроцентной скидкой.

Быстро деталь прорастает в тело.

Вырос и я от бессилья пьяный.

Важно ли, что сотворил, что сделал,

Если нутро у тебя с изъяном?

Мне тридцать два. И души уродство

Мир принуждает считать богатством.

Пусть дураки прославляют Маркса.

Я – за расстрелы на производстве.

2

Солнце, скользнув по своду,

На западе упадет.

Пар порождает воду,

Вода порождает лед.

Дети тянутся к небу,

После склонятся вниз.

Выпеченному хлебу —

Сгнить.

Мир послушен законам,

Законы диктуют жизнь.

Рамкой окаемленным

Сможешь быть – удержись.

Равенство, рабство, братство —

Твой набор суповой.

Жаждущий отказаться —

Вой.

Гниль порождает всходы,

Вой затухает в стих.

Солнце ползет за сводом,

Снова стремясь взойти.

Правил приняв пределы,

Знай, что они пусты.

Все, что способен – сделай

Ты.

Зачем ты опять пришел в этот дом,

Неумерших прах поправ?

Здесь стоит внимания лишь одно

Камин с котлом на углях.

Очнись и признайся, что выход прост.

Прозрей и поверь. Аминь.

И если камин по-прежнему холст —

Давай же, проткни камин!

Я опять начинаю проклятый стих,

Чтобы бросить его на строке четвертой.

В голове моей шум откровений стих,

Ускользают слова, избегая верстки.

Разве я рассказал уже все, что мог?

Мог, видать, немного, коль фразы счислить.

Не оставлю потомкам шкафы томов,

Не отыщет следов даже лучший сыщик.

Надо сдаться, прикончить в себе порыв,

Вновь тянуться к листу. Ни к чему бравада.

И уснуть спокойно до той поры,

Когда Бог разрежет, шутя, нарыв,

Извлечет меня походя из норы

И тихонько скажет: «Пиши. Так надо»

Пол приколочен к стенам,

Намертво, насовсем.

Дома дежурю посменно

Двадцать четыре на семь.

Между балконом и ванной

Мерно чеканю шаг.

Все же не изваянье,

Если внутри душа.

Лишь иногда, почуяв,

Как холодна стена,

Выйти вовне хочу я

В жуткую свежесть дня.

Но овладев собою,

Ставлю на стол вино,

Разглаживаю обои,

И закрываю окно.

Конечно, эта осень некстати, и

знать не знаешь, что делать с нею.

При выборе из тоски и апатии

хватайся за первое – так смешнее.

Проснулся город, а мрак остался,

холодный ветер пока что мимо.

Летят синицы желтушным галсом,

на них ты смотришь неотвратимо.

В канавах грязных плывут помои,

плывешь и ты вслед дешевым эхом.

Достать бы денег, уехать к морю,

стоять и думать – зачем уехал?

Впадать в безумие лучше сразу,

семья оценит, враги освищут,

пожертвуй нищим бесценный разум,

айда кататься в намокших листьях!

Твой друг – придурок, твой брат – зануда,

твой друг – ублюдок, твой брат – Иуда,

твой друг – собака, твой брат – картошка,

иль все же кошка? Или не кошка…

Постой, блаженный, прими микстуру,

сними симптомы душевной хвори.

Зачем хвататься за дуло сдуру?

Есть средства хуже. К примеру – море.

Не думай только, что ты несчастен.

В своей октаве здесь каждый воет.

А если все же устал быть частью —

свои тревоги скорми прибою.

Конечно, эта осень некстати, но

верь, безутешный – зима за нею.

При выборе между тоской и статикой

хватайся за первое. Так смешнее.

Мое сердце на океанском дне,

как коралл мерцает из глубины,

и русалка шепчет: «Иди ко мне,

здесь спокойно, если не ждать волны».

Мое сердце – на дне, мое тело – здесь,

меж людей, походов, великих дел,

сердце держит тело в крутой узде,

не дает прожить, так как я хотел.

А со дна русалка смеется всласть:

«Можешь лгать себе, но воде не ври,

нет другой судьбы, кроме как пропасть,

на блаженный миг погаси свой крик.

Ты пойми, родной, твое место – тут,

ты нырнешь опять через год невзгод,

твое место – тут, твое сердце – кнут,

погоняет вниз сквозь пучину вод».

Мое тело стонет, зудит, скрипит,

пальцы просят солнца прямых лучей,

на земле я – слаб, под водой я – кит,

на земле я – раб, под водой – ничей.

Мое тело спит, мое сердце ждет

и тихонько бьется на темном дне,

а русалка мирно ему поет.

Я спущусь однажды. Надежды нет.

Шедевр

Я сижу на жопе и

не пложу утопии.

Он мог быть большим писателем,

А вышло – талант пропить,

По переулкам тщательно

Блуждать, уходя с тропы.

Он мог быть ученья светочем,

Царапать вселенной дно.

А мог и остаться бестолочью

И выбрал из двух – одно.

Он был способен на многое,

О чем писал в дневнике,

И так особенно трогает,

Что он не стал никем.

Не стал защитником родины,

Не стал президентом вас…

Сюжет привычный и пройденный,

Зачем продолжать рассказ?

Но тот, кто нам карты смешивал

Задумал финал иной.

Он должен был стать посмешищем,

А стал почему-то мной.

Как он обогнул стремительно

Истории резкий ход?

Я был поражений зрителем,

А вышло – наоборот.

И вот уже я, потерянно,

Плетусь по путям судьбы,

Не сделавший непреднамеренно

Того, что он должен был.

И я, не ставший правителем,

Поэтом, мастером го,

Мечтаю в волнении мнительном

Увидеть себя – его.

И, вспомнив, кем был недавно я,

Вступить с негодяем в бой,

Порвать его шкуру надвое

И стать, наконец, собой.

Листва фонтаны застилает,

На тополях повисли птицы,

Сегодня канут в небо стаей,

Не в состоянии проститься.

Сотрется полоса рассвета

Промозглым маревом заката.

Какая песня будет спета?

Какие лица будут святы?

А ветер, падающий свыше,

Звенит по трубам суетливо…

И ты, застыв на мокрой крыше,

Всего лишь хочешь быть счастливым.

Слова придут. Узнаешь после ты

Причины расторопного побега,

Сейчас важнее не касаться снега.

Настало время заметать следы.

Петляя меж деревьями в ночи,

Втопчи в валежник жалкие попытки

Считать богатой прибылью убытки,

Играться в деревянные мечи.

Беги и брось, все брось, что не с тобой,

Забудь, сотри из памяти, исторгни

Все десять лет, потраченные в торге

Не лучшей, пусть, но все-таки судьбой.

Теперь вдохни свободный кислород,

Заполни ветром легкие до дрожи

И, извиваясь, вылези из кожи,

Ты чист. Седлай коня. Скачи вперед.

В безжалостной степи шумит орда.

Сожми узду, прими свой пост в отряде,

И поклянись чего угодно ради

Не возвращаться больше никогда.

Солнце светит из окошка,

Где-то горло рвет гармошка,

Я б пошел, повесился —

Но уравновесился.