На краю любви

На краю любви

Пролог

Владивосток, 2006 год. Рынок на Спортивной.

Лана шла между рядов, чувствуя, как подошвы кед скользят по мокрому после утреннего дождя асфальту. Воздух был густым от запахов — жареного лука, мокрого брезента, дешёвой парфюмерии и чего-то пряного, что продавали корейцы в дальнем углу. Она любила этот рынок за его хаос. Здесь всё было по-настоящему: лица, товары, торг. Здесь не было фальшивых улыбок и пластиковых витрин. Здесь была жизнь.

Рядом плёлся Стас, её парень, и его недовольство было таким плотным, что его можно было резать ножом.

— Милашка, зачем ты притащила меня на этот блошиный барак? — он оглядывался по сторонам с таким видом, будто его окружали не люди, а инопланетные существа. — Ты видишь этих китайцев? Или это корейцы? Или японцы? Я уже не понимаю, кто тут кто. Голова идёт кругом!

— Стас, это рынок, — терпеливо ответила Лана, не сбавляя шага. — Здесь все смешались. И что с того? Мы здесь не для этнографического исследования.

— Я ненавижу этот базар, — он сморщил нос. — Воняет рыбой и потом. Я привык к бутикам, где пахнет кофе и кожей. Зачем мы сюда пришли?

— Ты обещал мне подарок, — Лана наконец остановилась и повернулась к нему. В её голосе послышались стальные нотки, которые она сама не замечала, но которые всегда заставляли Стаса чуть сбавлять тон. — Ты сказал: «Лана, если ты защитишь диплом на отлично, я куплю тебе что захочешь». И вот я хочу.

Стас вздохнул, как ребёнок, которому отказали в игрушке.

— Ну хорошо, — буркнул он. — Но я думал, мы зайдём в нормальный бутик, и ты выберешь себе платье. Или туфли. Ты же вечно ходишь в этих джинсах, как студентка. Ты теперь дипломированный специалист, между прочим.

— Я художник, — отрезала Лана. — Художники носят джинсы. И футболки. И кеды. Это часть имиджа.

Она уже заметила нужный прилавок — тот самый, где три месяца назад увидела картину, которая перевернула что-то внутри неё. Она подошла ближе, и сердце забилось чаще. Картина была на месте. Тот же закат, тот же мотоцикл, мчащийся вдаль, та же магия, от которой у неё перехватывало дыхание.

— Вот, — она потянула Стаса за рукав. — Посмотри, какая прелесть! Я хочу её.

Стас посмотрел на картину, потом на ценник, и его лицо исказилось гримасой отвращения.

— Лана, ты серьёзно? Ты хочешь потратить деньги на эту мазню? — он повысил голос. — Это же просто краски на холсте! Ты у нас художница, ты сама можешь такое нарисовать за час!

— Не могу, — спокойно, но с вызовом ответила Лана. — Я не могу нарисовать это. Это не просто закат. Посмотри на свет — он живой. Посмотри на тени — они дышат. Этот художник видел что-то, что я не вижу. Я хочу учиться у него. Я хочу, чтобы эта картина была у меня дома и напоминала мне, что есть что-то большее, чем наши будни.

Стас фыркнул.

— Боже, какая пафосная чушь. Это просто дешёвый ширпотреб для туристов. Лана, ну пожалуйста, выбери себе платье. Я куплю тебе любое. Даже то красное, с вырезом, которое ты боялась примерить. Ты будешь выглядеть сногсшибательно. А эту... фигню мы оставим здесь.

В этот момент к ним подошёл продавец. Это был пожилой мужчина с тонкими, как у пианиста, пальцами, на которых засохли пятнышки красок. Его лицо было изрезано морщинами, но глаза — чёрные, живые, — смотрели на Лану с любопытством.

— Девушка, — сказал он на русском с лёгким акцентом, — какую из моих картин вы присмотрели?

Лана покраснела. Ей стало неловко, что Стас так грубо говорил при художнике.

— Вот эту, — она показала на закат. — Я увидела её три месяца назад. Я тогда была здесь, вы торговались с каким-то покупателем, и я не решилась подойти. Я копила деньги на неё. Все эти месяцы я откладывала со стипендии, с подработок... Я хочу её купить.

Художник — Харуто, как она потом узнала, — улыбнулся тёплой, понимающей улыбкой.

— Я помню вас, — сказал он. — Вы тогда стояли за тем прилавком и смотрели на эту картину целых десять минут. Я подумал: «Эта девушка видит то, что не видят другие». Я ждал, что вы подойдёте, но вы ушли. И я решил оставить картину здесь, на случай, если вы вернётесь.

— Правда? — Лана почувствовала, как к горлу подступил комок. — Вы ждали меня?

— Картины сами находят своих хозяев, — просто ответил Харуто. — Я не выбираю, кому продавать. Картина выбирает.

Стас закатил глаза.

— О, господи, ещё один философ-неудачник. Лана, нам пора. Давай уже, купи эту мазню и пойдём. У меня ноги болят.

Лана не обратила на него внимания. Она открыла кошелёк и достала все свои сбережения — аккуратные стопки купюр, которые она пересчитывала каждую неделю. Протянула их художнику.

— Вот, — сказала она. — Надеюсь, этого хватит.

Харуто взял ровно половину. Остальное он мягко, но твёрдо отодвинул обратно.

— Этого достаточно, — сказал он. — Я вижу, что вы любите мою работу. Для меня это дороже денег. Дайте ваш адрес, я упакую картину и привезу её вам в ближайшие дни.

— Вот это сервис! — фыркнул Стас, хлопая художника по плечу. — Только смотри, не обмани её. Привези именно эту, а не какую-нибудь подделку.

— Стас, прекрати! — одёрнула его Лана, чувствуя, как краска заливает щёки. Она повернулась к Харуто и добавила на японском, почти шёпотом: — Спасибо вам огромное. И простите, пожалуйста, моего парня. Он не понимает ценности вашего труда. Вот мой адрес.

Она написала адрес на клочке бумаги, взяла Стаса за руку и почти силой потащила его прочь. Через несколько шагов она обернулась и увидела, как к художнику подошла миловидная китаянка Ли На. Они о чём-то тихо говорили, и Лана увидела, как Харуто обнял её и поцеловал в лоб.

«Вот это любовь», — подумала Лана с грустью. — «Они понимают друг друга без слов. У них общее дело, общая жизнь. А у меня — Стас, который считает мою мечту мазнёй».

Она вздохнула и ускорила шаг, чтобы не дать слезам вырваться наружу.

Харуто тем временем смотрел ей вслед.

— Ли На, — сказал он, когда она подошла ближе, — ты видела, как сияли её глаза? Она копила на эту картину три месяца. Три месяца! Она отказывала себе в чём-то, чтобы купить кусочек этого мира. Таких покупателей я встречаю раз в десять лет.

— Так вот почему ты отгонял всех покупателей последние месяцы, — усмехнулась Ли На. — Ты ждал именно её?

— Я ждал того, кто увидит, — ответил Харуто. — Она увидела. И она обязательно вернётся к себе домой, повесит картину на стену и будет каждый день смотреть на неё. И, может быть, однажды она поймёт, что картины не просто украшают стены. Они меняют судьбы.

Ли На взяла его за руку.

— Ты всегда был мечтателем, — сказала она. — Но именно за это я тебя и люблю.

А Лана уже шла к выходу с рынка, сжимая в кармане чек и чувствуя, как внутри разрастается что-то светлое. «Я сделала это, — думала она. — Я купила ту самую картину. И у меня есть мечта — стать такой же, как этот художник. Чтобы мои картины тоже находили своих зрителей».

Она не знала, что через четыре года её жизнь рухнет, и она окажется на пляже в Шанхае, рыдая над потерянным ребёнком. И что в ту ночь она встретит человека, который изменит всё.

***********************************************

Шанхай, весна 2010 года. Пляж в ночи.

Мартовский ветер дул с моря, принося солёную свежесть и холод. Лана шла по песку, не разбирая дороги. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с брызгами прибоя, и она не вытирала их. Зачем? Всё равно никто не видит.

«Как я могла так ошибиться? — думала она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Как он мог так поступить со мной? Ну ладно со мной — я дура, я доверилась не тому человеку. Но как он мог убить нашего ребёнка? Нашего неродившегося малыша?»

Она опустилась на песок у самой кромки воды, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Волны набегали и отступали, и их шум всегда успокаивал её. Но не в этот раз. В этот раз они звучали как насмешка.

— Прости меня, — прошептала она, положив ладонь на низ живота. — Прости, что не смогла тебя защитить. Ты был такой маленький, всего восемь недель... Я уже знала, что ты будешь девочкой. Я даже имя придумала — Алиса. Ты бы была моей маленькой Алисой. А теперь тебя нет. И меня нет. Там, внутри, что-то умерло вместе с тобой.

Она подняла голову к небу, надеясь, что слёзы остановятся, но они текли и текли. Вокруг было пусто, только чёрное море и мутные звёзды, спрятанные за облаками.

«Что мне теперь делать? — спрашивала она себя. — Куда идти? Стас сказал, что я никчёмная художница, что мои картины никому не нужны. Он разрушил мою мечту, а потом разрушил мою жизнь. Я не вернусь к нему. Никогда. Но как жить дальше?»

Она уткнулась лицом в колени и разрыдалась, уже не сдерживаясь. Всхлипы вырывались из груди, и она чувствовала, как дрожит всё тело.

Вдруг она услышала плачь малышки, вначале тихий и далекий, а потом он становился все громче и громче. Лана закрыла уши руками и вознесла немую молитву небесам - «Прости меня, мое нерожденное дитя, за то что была настолько глупой и доверчивой, и не смогла тебя уберечь.»

В следующую секунду кто-то дотронулся до её плеча. Лана вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стоял молодой человек — высокий, с широкими плечами и тёмными, почти чёрными глазами. В его руках был свёрток, из которого доносился плач. А в другой руке он держал две небольшие урны.

- Девушка, - дотронувшись до плеча Ланы, позвал ее Юйлун на китайском, - прости пожалуйста если напугал, - затараторил парень увидев, как она вздрогнула и испугалась, - но мне очень нужна ваша помощь. Вы не думайте ничего плохого, и денег мне не надо, - но видя в ее синих глазах, полных слез и боли, нерешительность и удивление, он уточнил, - вы меня понимаете? Или лучше говорить на английском?

- Можно на любом удобном вам языке, - наконец очнувшись от своих грустных дум ответила Лана, она наконец разобралась, почему не сразу разобрала его слова, он говорил на китайском, а она была в своих мыслях и думала на русском.

Лана смотрела на него, и что-то в его лице — в этих тёмных глазах, в которых плескалась такая же боль, как у неё, — заставило её забыть о собственной трагедии на мгновение.

- И зачем вы сюда пришли, - грозно спросила Лана, напридумывав в голове разные варианты, - на ночь глядя, да еще и с младенцем? И где ее родители?

- Вот ее родители, - огрызнулся Юйлун, видя как сталь озарила ее синие глаза, с них мигом слетела вся грусть и нерешительность, оставим место только холодному металлу. Его нервы, от пережитого горя не выдержали, и он поднял руку вверх в которой держал их урны, - они оставили нас! Это моя племянница, Мико. Ей всего месяц. Моя сестра и её муж погибли в автокатастрофе два дня назад. Я забрал Мико из больницы только вчера. Я совсем не умею обращаться с детьми, но обещал сестре, что исполню её последнюю волю — развею их прах здесь, на этом пляже, где они познакомились.

Лана слушала, и сердце её сжималось. Она только что потеряла собственного ребёнка, а этот человек потерял сестру и зятя и теперь должен заботиться о маленькой девочке. Она перевела взгляд на Мико — личико малышки было красным от крика, крошечные кулачки сжаты.

- Простите меня, - искренне извинилась Лана, отругав себя на чем свет стоит! «Дура! Нельзя же всех теперь подозревать и обвинять, раз тебя предал этот урод», - я не хотела вас обидеть. Примите мои самые искренние соболезнования. Какая помощь вам нужна?

— Я не могу войти в воду с ребёнком, она холодная, и Мико может простудиться, — в голосе Юйлуна прорезалось отчаяние. — Я не знаю, что делать. Я не могу оставить её на берегу одну. И тут увидел вас... — он замолчал, разглядывая её лицо, и вдруг его голос смягчился. — Простите, я не хотел вас тревожить. Но у вас такой... добрый взгляд. Я подумал, может, вы подержите её, пока я выполню обещание?

Лана почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Она хотела отказаться — слишком свежа была боль, слишком сильно ныла пустота внизу живота. Но в глазах этого незнакомца было столько мольбы, а Мико плакала так горько, что Лана не могла отказать.

— Давайте её сюда, — сказала она, протягивая руки.

Юйлун осторожно, как стеклянную вазу, передал ей малышку. Лана взяла её на руки, и в тот же момент почувствовала невероятное тепло, исходящее от этого крошечного тельца. Запах молока, чистой кожи и детской присыпки ударил в нос, и комок снова подступил к горлу.

«Именно так я представляла, — подумала она. — Именно так я держала бы свою Алину».

Но она взяла себя в руки. Начала укачивать Мико, тихонько напевая колыбельную, которую в детстве пела ей мама:

«Спи, моя радость, усни... В доме погасли огни...»

Странно, но Мико тут же затихла. Её плач стих, она открыла мутные глазки, посмотрела на Лану, и вдруг — улыбнулась. Крошечной, беззубой улыбкой новорождённого.

У Ланы перехватило дыхание.

— Ты слышишь меня, маленькая? — прошептала она. — Всё будет хорошо. Ты будешь жить. Ты вырастешь и будешь счастливой. Я верю в это.

Юйлун стоял в нескольких шагах и смотрел на них, заворожённый. Он не мог оторвать взгляда от этой девушки — её синих глаз, в которых больше не было пустоты, а появилась нежность и тепло. Её голос был мягким, как шёлк, и Мико, которая так отчаянно плакала последние полчаса, вдруг уснула на её руках, причмокивая во сне.

«Кто она? — думал Юйлун. — Почему у неё такой печальный взгляд? Но она умеет быть нежной. Она умеет успокаивать. Она, кажется, знает, что делать с ребёнком, чего я не знаю. Мне бы найти её потом, поблагодарить».

Он встряхнул головой, чтобы отогнать наваждение, и шагнул в воду. Холодная волна обожгла ноги, но он не обращал внимания. Он поднял урны, пробормотал короткую молитву и развеял прах по волнам.

«Сестра, — сказал он мысленно, — я исполнил твою просьбу. Мико в безопасности. А эта девушка... она как ангел. Я должен узнать её имя».

Он вернулся на берег, мокрый по пояс, дрожа от холода, но в груди разливалось странное тепло. Он подошёл к Лане, которая всё ещё держала Мико, и осторожно забрал малышку.

— Спасибо, — сказал он. — Я даже не знаю, как вас благодарить. Как вы так быстро успокоили её?

— Ей просто нужно тепло и забота, — тихо ответила Лана, и в её голосе снова послышалась грусть. Она встала, отряхнула песок с джинсов и посмотрела на Юйлуна. Он был высоким, почти на голову выше её, и в лунном свете его лицо казалось вырезанным из камня — мужественным, с чёткими линиями. Но глаза были тёплыми.

— Я должна идти, — сказала она. — Прощайте, молодой человек. Берегите себя и любите малышку Мико. Она — ваше сокровище.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Но в голове уже созревало решение.

«Я не вернусь к Стасу, — думала она. — Я уеду из Владивостока. Начну новую жизнь. И если я не могу иметь детей, я могу помогать тем, кто уже есть на свете. Я буду рисовать для них книги. Я буду делать мир хоть чуточку добрее».

Она не знала, что Юйлун стоит на пляже и смотрит ей вслед, прижимая к груди спящую Мико. Он смотрел на её удаляющуюся фигуру, и в груди росло странное чувство — то ли благодарность, то ли что-то большее.

«Если мы когда-нибудь встретимся, — пообещал он себе, — я обязательно тебе отплачу. Я найду тебя. И скажу спасибо».

Они еще не знали, что на их жизненном пути их ждёт не просто любовь, а судьба, написанная на холсте древними кистями.

Глава 1. Ночная погоня за бабочками

Лето 2025 года. Китай, провинция Хэйлунцзян, город Муданьцзянь.

Лунная дорожка серебрилась на рисовых полях, когда телефон Юйлуна завибрировал в кармане тактической куртки. Он только что вернулся с тренировки — тело ещё помнило тяжесть спаррингов, мышцы приятно ныли, а в голове всё ещё прокручивались отработки новых захватов. Он собирался принять душ и лечь, но взглянув на экран, нахмурился. Дедушка Ван. В такой час.

— Юйлун, внучек, миленький, ты должен мне помочь! — голос старика дрожал, слова спотыкались друг о друга, как испуганные птицы. — Она уехала на мотоцикле ещё утром и до сих пор не вернулась! Уже почти ночь! Это внучатая племянница самого Ченя!

Юйлун замер посреди комнаты, прислушиваясь к тишине за окном. Тёплый летний ветер шевелил занавески, но внутри у него похолодело. Дедушка Ван никогда не звонил в такое время без веской причины. Старик был из тех, кто не беспокоил по пустякам, даже если сам тонул в реке. А тут — голос срывался, слова путались, и всё крутилось вокруг какой-то девчонки.

— Дедуль, дедуля, — Юйлун постарался говорить спокойно, хотя внутри уже проснулся тот самый холодный, цепкий механизм, который включался в экстренных ситуациях. — Выдохни. Сначала объясни всё по порядку. Кто она? Что за мотоцикл? Почему ты решил, что она в беде?

Дедушка Ван перевёл дыхание, и Юйлун услышал, как старик тяжело опустился на стул — скрипнули половицы.

— Дело вот в чём. На днях звонил сам Чень. Сказал, что его внучатая племянница едет в наши края, просил встретить, помочь, если надо, приглядеть. Я, конечно, согласился. Что я мог сказать этому человеку? Он же меня из-под обвала вытащил, когда мне и двадцати не было! Я ему жизнью обязан. Ну, встретил я её, поселил в гостиницу «Золотая сосна», дал свой телефон, сказал, звони, если что. А она утром позвонила, спросила, где можно мотоцикл взять напрокат. Я и отправил её к Вэям, ты знаешь их — у них всё честно, документы проверяют, права смотрят. Взяла красную «Ямаху», сказала, что хочет посмотреть закат в горах, и уехала. И вот уже десять часов нет! Я звонил ей раз двадцать — телефон не отвечает!

Юйлун прикрыл глаза. В его голове уже рисовалась картина: какая-то взбалмошная горожанка, привыкшая, что мир вращается вокруг неё, пользуясь поддержкой старших, творит, что хочет, а потом за неё получают другие. Но голос деда был настолько встревоженным, что Юйлун не мог просто отмахнуться.

— Я буду у тебя через пару часов, — сказал он, кладя трубку.

Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на собственное отражение в тёмном стекле окна. Себя он видел редко — не любил смотреться в зеркала, не любил задумываться о том, как выглядит со стороны. Знакомое лицо, чуть обветренное, с чёткими линиями челюсти — спасибо наследственности и годам службы. Тёмно-карие глаза, которые женщины называли «глубокими», а мужчины — «цепкими». Он знал, что умеет быть холодным, когда нужно, и что его взгляд может заставить подчинённых подтянуться без лишних слов. Но сейчас в отражении он видел что-то другое — лёгкую тень тревоги, которую он не любил в себе признавать.

Чень... Это имя всплыло из глубины памяти. Юйлун помнил седого человека с тяжёлой походкой и пронзительным взглядом. Ещё мальчишкой он видел его в доме деда Вана. Тогда Чень не говорил много, но каждое его слово весило как камень. Дед Ван относился к нему с почтительным страхом, а Юйлун, даже будучи сорванцом, чувствовал в этом человеке что-то такое, что заставляло говорить шёпотом. «Внучатая племянница», — повторил он про себя. — «И что она забыла в Муданьцзяне? Туристка? Или что-то серьёзнее?»

Он начал собираться. Отработанными до автоматизма движениями он натянул чёрные тактические штаны, лёгкую ветровку, сунул в рюкзак фонарь, аптечку, энергетические батончики, бутылку воды, пауэрбанк. Проверил телефон — сигнал хороший. Написал в общий чат команды: «Нужна помощь в Муданьцзяне, кто свободен — буду через 2 часа. Дело личное». И уже через минуту двое отписались: «Едем».

Он вышел на улицу, где под навесом стоял его чёрный BMW F800GS. Надёжный конь, проверенный в горах и пустынях. Юйлун погладил руль — в этом жесте было что-то почти интимное, привычка, оставшаяся с тех времён, когда он ещё не научился доверять людям, но научился доверять машинам. Двигатель заурчал, и через минуту он уже мчался по трассе, уходящей в сторону горного хребта Лаоюй.

Ночь была влажной и тёплой, ветер бил в лицо, и Юйлун позволил себе на мгновение расслабиться. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались рисовые поля, залитые лунным светом. Где-то вдалеке ухал филин, и ветер доносил запах влажной земли и мяты. Он любил эту дорогу — она всегда успокаивала его, возвращала в то состояние, когда мысли становятся ясными и холодными, как сталь.

Но сейчас мысли были другими. Он думал о той девушке. Наверняка городская, избалованная, не привыкшая к местным дорогам и ночным туманам. Юйлун много раз видел таких: они приезжали в провинцию за экзотикой, брали мотоциклы или джипы и уезжали в горы, уверенные, что дорога сама их приведёт обратно. А потом терялись, попадали в аварии, ломали ноги. Им казалось, что природа — это парк аттракционов. Они не знали, что горы не прощают беспечности.

Через два часа он подъехал к дому деда Вана — маленькому дому в два этажа, облепленному диким виноградом и плющом. Дед сидел на крыльце в старом свитере, нервно теребя в руках мобильник. Увидев Юйлуна, он вскочил, едва не опрокинув табуретку.

— Ну наконец-то, внучек! Слава небесам, что ты приехал! — затараторил дед, сжимая его руку. — Я уж думал, до утра ждать буду, а там уже поздно будет! Проходи, проходи, я тебе всё расскажу.

— Дедуль, давай спокойно, — Юйлун положил руку на плечо старика, чувствуя, как тот дрожит. — Покажи мне её фото и расскажи, что знаешь.

Дед Ван засуетился, полез в карман, достал старенький смартфон и открыл галерею. На экране появилась фотография: молодая девушка с тёмно-русыми волосами, заплетёнными в небрежную косу-колосок, в светлой футболке и потёртых джинсах. Она стояла на фоне золотого поля подсолнухов и улыбалась. Но в глазах — Юйлун заметил это сразу — была какая-то скрытая печаль, словно она привыкла улыбаться, но внутри носила тяжёлый груз.

И вдруг он замер.

Он узнал её. Не мог не узнать. Те же глаза — необыкновенного синего цвета, как море в солнечный день. Тот же разрез бровей, та же манера слегка сжимать губы, когда она сосредоточена. Это была та самая девушка, которую он встретил на пляже в Шанхае пятнадцать лет назад. Ночь, морской прибой, урны с прахом сестры и зятя в его руках, и она — сидит на песке, вся в слезах, а потом берёт на руки плачущую Мико и успокаивает её колыбельной, от которой у самого Юйлуна сжалось сердце.

Он искал её тогда несколько месяцев. Спрашивал у прохожих, пытался найти по описанию в полиции, но она исчезла, как будто растворилась в тумане. Он почти забыл её лицо, но сейчас, увидев эту фотографию, он почувствовал, как в груди что-то дрогнуло, как тёплая волна поднялась из глубины, которую он считал давно застывшей.

— Её зовут Лана? — спросил он, и, к счастью, голос не дрогнул. Хотя внутри всё перевернулось.

— Да, Лана. Она русская, но по-китайски говорит отлично. Я сам удивился, когда услышал, — дед Ван не заметил его состояния, продолжал тараторить. — Приехала из Владивостока, говорит, работает художницей, рисует картинки для детских книг. Очень милая, вежливая.

Юйлун взял у деда телефон, открыл приложение трекера, который Вэи установили на мотоциклы.

— Последняя точка — лесная дорога в сорока километрах к северо-западу, — сказал он, запоминая координаты. — Я найду её, дедуль. Жди здесь. Никуда не выходи.

— Будь осторожен, Юйлун! — крикнул ему вслед старик, но Юйлун уже не слышал. Он выбежал на улицу, на ходу сбрасывая координаты и фото в общий чат, и написал: «Жду у подножия горы».

Мотор взревел, и мотоцикл сорвался с места, оставляя за собой облако пыли. Сорок километров по извилистой горной дороге заняли около тридцати минут. Луна ярко светила, но в лесу было темно, и Юйлун полагался больше на фары и интуицию.

Когда он подъехал к точке на карте, он увидел красный мотоцикл у обочины. На руле висел белый шлем с наклейкой в виде маленькой бабочки. Рядом стояли Бау Шу и Чжао Лин — двое его самых проверенных парней из команды, они уже были на месте и ждали только его.

— Командир, — Бай Шу, высокий, с вечно озорными глазами, махнул рукой. — Девушка твоя пропала? Мы тут посмотрели — мотоцикл цел, следы ведут в лес. Похоже, она просто бросила его и ушла пешком. Документы не брала, телефон оставила в бардачке.

— В бардачке? — удивился Юйлун, подходя ближе. — Зачем она пошла в лес без телефона?

— Может, хотела сделать красивое фото? — пожал плечами Чжао Лин, молчаливый и хмурый великан.

Юйлун осветил землю: следы от кроссовок вели вглубь леса, в сторону небольшого холма, поросшего кустарником. Он нахмурился.

— Здесь нет никакой смотровой площадки. Только дикий лес и старые курганы. Что она там забыла?

— Юйлун, тут ещё следы, — Бай Шу показал в другую сторону. — Она петляла, как будто искала что-то конкретное.