Апокалипсис для шутников

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Три коротеньких шажка к истине

Понтий Пилат и его добрый друг, прокуратор Иудеи Валерий Тупоумный, дрыхли без задних ног в своих опочивальнях, когда их разбудил домоправитель и, трясясь всем своим студенистым телом, доложил, что на виллу пожаловали новые гости.

– Так в триклиний их!.. – махнул рукой гостеприимный Валерий. – Накормить, напоить… В-валерий добрый, Валерий за всех… за всех заплатит! В-ва… лерий!.. Он – да!..

Однако управляющий и не думал уходить. Хотя указание хозяина, казалось бы, было максимально ясным и исчерпывающим.

– Благородный Валерий, они хотят видеть вас и вашего гостя, доблестного Понтия. Они говорят, что это касается вашего спора с Пилатом, когда вы поставили на кон должность прокуратора Иудеи.

– Да отвяжись ты от меня… – сонно бормотал Валерий, закрывая один глаз. – Не видишь, я утомлен, я не выспался…

– Ты спал уже пятнадцать часов, благородный Валерий, – сообщил управляющий. – К тому же с ними декурион Деций и тот приезжий, которого вы называли Сервилием, а Понтий Пилат поставил свою личную печать у него на…

– Что?!!

Только тут до Валерия, одурманенного похмельной сонливостью, да и без оной не отличавшегося сообразительностью и быстротой мышления, дошло, о чем говорит ему управляющий. И – о ком!

Прокуратор Иудеи дернулся так резко, что упал со своего ложа прямо на мозаичный пол, на котором виднелись разводы от пролитого накануне вина. Осоловело посмотрев на домоправителя, он взъерошил волосы на затылке и поинтересовался, какой сейчас день и час, а также давно ли пришли эти… гости. Управляющий ответил:

– Сейчас раннее утро, о благородный Валерий. Пришли они только что, и позволь тебе напомнить, что накануне днем один из них, Сервилий, прискакал на твою виллу, чтобы…

Первое лицо провинции Иудея скривило рот и прервало своего верного слугу нервным смешком:

– Да я помню, помню! Совсем меня за недоумка держишь, что ли? Иди буди Пилата!

– Он уже ждет вас в триклинии.

– Ну, так веди туда же этих… посетителей, – проворчал Валерий, несколько успокаиваясь, – посмотрим, с чем они пожаловали…

В триклинии он встретил Пилата. Тот с мрачным опухшим лицом и в свежей тоге тянул из чаши легкое розовое вино, способствовавшее улучшению самочувствия. Валерий огляделся по сторонам и, пошатнувшись, оперся о бортик небольшого мраморного фонтана, устроенного прямо в триклинии. В то время, когда пиршественная зала пустовала, в фонтанчике обычно плавали золотые рыбки и небольшие плоские чаши с ароматическими веществами, пропитывающими воздух в триклинии и делавшими его легким и благовонным; в моменты пиров к рыбкам и чашам зачастую присоединялись пьяные гости.

– Как самочувствие, Понтий? – спросил прокуратор.

– Башка болит, – сказал Пилат. – Вино молодое, что ли?

Валерий ничего не ответил, да и не стал отвечать, потому что как раз в этот момент в сопровождении декуриона Деция и двух солдат вошли несколько нежданных посетителей. Из всех Валерий и Понтий Пилат знали только одного «Сервилия», он же Иоханан, он же Жан-Люк Пелисье. Прочие – Галлена, Ксения, Афанасьев, Альдаир, а также двое одетых по-местному бородатых мужчин – были незнакомы римлянам.

Тут выступил вперед рослый мужчина с приметным носом и выпуклыми темными глазами, во всём облике которого было какое-то величавое и доброжелательное спокойствие. Он сказал:

– Твой декурион Деций передал мне твое приглашение, прокуратор Иудеи. Быть может, оно предназначалось и не мне, но я слышал, что вы двое искали иудейского мессию. Твой слуга подумал, что это я, потому что я исцелил его солдата и его самого.

– Да, благородный Валерий, так оно и было, – пробормотал Деций.

Эту ночь он провел в рыбацкой деревне, потому что был настолько слаб, что не мог ходить. Наверно, выписываясь из его тела, бес захватил с собой слишком много энергии. Пришельцы из другого мира тоже отдохнули и собрались с силами перед решающим походом на виллу к Пилату, но, конечно, ни о каком сне не могло быть и речи. Надо признать, что и Афанасьев, и Ксения, сначала воспламенились ощущением того, что рядом с ними проповедует, быть может, тот, который войдет в историю под великим именем Христа. Но оказалось, что могучий целитель, способный движением ладони заживить самую жуткую рану и изгнать бесов, не ах как хорош в роли собеседника. Он ограничился тем, что предложил покаяться и ожидать царствия небесного, много и мутно рассуждал о том, что такое мессианство… Женя подумал, что в нем действительно течет дионская кровь, потому что примерно так же занудно и высокопарно изъяснялся, скажем, почтенный Вотан Борович. Кончилось тем, что разочарованный Афанасьев отправился погулять по окрестностям, а Ксения задремала. Никто и не подозревал, какое открытие ждет их всех на следующее утро, вскоре после того, как с первыми лучами солнца они отправились на виллу к нынешнему и будущему прокураторам Иудеи.

…Валерий Гарб и Понтий Пилат переглянулись, а потом последний сказал, глядя на Пелисье:

– Значит, Сервилий, ты проиграл для меня спор?

– Он нашел его раньше меня… – выговорил Деций, который, расставшись со своим личным бесом, кажется, утерял и способность культурно и выгодно для себя врать.

– Значит, выиграл? Ты, Сервилий, молодец. Получай свою награду. Ты, кажется, хотел получить какой-то там кувшин?

– Любой кувшин, из которого ты, благородный Понтий, омыл бы руки, – слабым голосом ответил Пелисье.

– Погоди его награждать-то! – вмешался Валерий, который понял, что реально встал перед перспективой потери хлебной должности, которую он по дурости и по пьянке выставил на кон. – Может, этот здоровенный тип, который как будто кого-то там исцелил и воскресил, никакой и не… это… м-м-м…

– Мессия, – подсказал Пилат.

– Ну да! Вот именно. Мессия – это по-арамейски… по-еврейски, кажется, машиах, а по-гречески… гм… – Валерий прищелкнул пальцами и вдруг вспомнил: – А, ну да! По-гречески «мессия» – Христос! Ты – Христос? – прямо обратился он к чудо-целителю.

Тот качнул головой и ответил в том же духе, что и накануне, чем донельзя утомил его, бедного:

– Я лишь прошу чуда у Бога, и он дарует мне силу. Я совершаю крещение покаяния для прощения грехов, – длинно продолжал он, – но стоит среди вас Некто, кого вы не знаете. Он-то идущий за мною, и я недостоин развязать ремень у обуви Его…

– Так!!! – визгливо перебил его Публий Валерий Гарб Тупоумный. – Что ты мне тут говоришь? То ты тот, то ты не тот, ты меня что, за дурачка принимаешь, что ли? За дурачка?

Прокуратор был очень гневлив, особенно по утрам, когда его будили ни свет ни заря, да еще с похмелья, а с похмелья он, как это было свойственно всем обитающим на имперской периферии римским чиновникам, просыпался фактически каждый день.

– Как твое имя? – спросил он, чуть спустив пар.

– Иоханан, – ответил тот, кто изгнал беса из декуриона Деция и одним прикосновением затянул ужасную рану толстяка Манлия.

Пелисье вздрогнул. Ему почудилось что-то зловещее в том, что это изумительное существо с частью дионской крови в жилах звали так же, как и его, Пелисье. Хотя имя Иоханан в древней Иудее было распространено не меньше, чем имя Иван в русских деревнях.

– Ага, Иоханан, – повторил Публий Валерий, – дурацкие какие у вас имена. Ладно, сейчас мне нужно поспать, а потом разберемся, кто из вас мессия, а кто дурак. Эй, солдаты! Деций, болван, кликни легионеров!!! Эй, кто там?!

– Прокуратор… – тихо начал Деций, но Валерий не стал его слушать:

– Ты со мной спорить будешь? Забыл, кто тут гл… главный? Ва… Валерий за вас всех платит… вас всех – кормит!.. А ну… бррр… забрать – всех – немедленно-быстро?!

И, не удосужившись дождаться, чтобы хоть кто-то отреагировал на этот сумбурный приказ, Валерий схватил довольно тяжелую статуэтку бога Марса и швырнул в Деция. Конечно же, он и сам толком не отдавал себе отчета в том, зачем это делает. Правда, рука его была неверна, так что вместо Деция он угодил непосредственно в высоченного Иоханана, стоявшего впереди всех. Статуэтка бога войны угодила в его предплечье и глубоко поранила руку. По коже зазмеилась струйка крови, пробороздила ладонь и каплями потекла с кончиков пальцев. Иоханан тряхнул кистью, и брызги крови, как целая гроздь спелого красного винограда, упали на выложенный дорогущей керамической плиткой пол. Женя Афанасьев машинально посмотрел туда, где натекла кровь целителя: там, как последний писк римской моды того времени, виднелись нанесенные на керамическое покрытие изображения огрызков, остатков трапезы, недоеденных кусков мяса, опрокинутых чаш с пролившимся вином; при том изображения эти были сделаны столь искусно, что казались натуральными. Неизвестно почему, но это соседство живой крови с нарисованными остатками жратвы пресыщенных римлян взорвало Афанасьева. Хотя он никогда не считал себя вспыльчивым человеком, каковым был, к примеру, отсутствующий здесь Колян Ковалев.

Женя повернулся к Альдаиру и бросил ему:

– Вот что, дорогой. Давай-ка возьмем вон того урода и тот кувшинчик и ополоснем ему ручки, потому что понтов у Понтия много, а вот руки, видно, он сегодня еще не мыл, а? А то наши друзья с берега Генисаретского озера, – он кивнул на окровавленного Иоханана и мельком глянул на спутника Пелисье, стоявшего неподвижно, – уж слишком миролюбивы!

– А что? – кивнул воинственный дион. – Мне тоже кажется, что эти пропитые людишки слишком много себе позволяют. Что нам нужно взять? Вон тот кувшин?

– Да что угодно, из чего он умоет руки. Точнее, из чего МЫ умоем ему руки, а это не так уж и сложно. У моей двоюродной сестры был сын по имени Паша, он очень не любил чистить зубы и мыть руки, так что мне приходилось делать это насильно. Правда, Паше было пять лет, а этой римской скотине – не меньше сорока!

Несмотря на то что ни Пилат, ни Валерий, ни Деций ничего не поняли, так как разговор этот велся на чистом русском языке, все они прекрасно уловили нотки нетерпения и скрытой угрозы в голосе Афанасьева и угрюмоватую, спокойную решимость в тоне Альдаира и во всех движениях его огромной фигуры. Валерий хлопнул в ладоши, и тотчас же появились рабы, один из которых, словно угадав желание хозяина, подал ему короткий прямой меч. Прокуратор Иудеи насмешливо глянул на Пилата и сказал:

– Видимо, Понтий, наши слуги недостаточно понимают по-латински. Придется поработать самим. Ну-ка!..

Альдаир отстранил Деция, который пытался его удержать, и решительно направился к Пилату. Валерий попытался преградить ему путь, подзадоривая себя воинственными выкриками в адрес диона, но Альдаир просто отстранил прокуратора, да так, что тот отлетел аж к стене, по пути потеряв меч и обе сандалии, а также порвав тогу и расквасив себе и без того не ах какой красивый и изящный нос

Альдаир схватил Пилата, как щенка, и скрутил его. Афанасьев взял первый попавшийся сосуд и, зачерпнув из фонтана, стал лить на руки Пилата, который изо всех сил пытался вырваться.

– Довольно! – сказал Афанасьев спустя несколько мгновений. – Идем. Ключ должен обрести свою силу.

– Да, – кивнул Альдаир.

Увлекшись помывкой Пилата, они совсем забыли о Публии Валерии Гарбе Тупоумном. Прокуратор отполз от стены и, подбежав к Альдаиру, ударил его мечом. Крики предостережения были уже запоздалыми. К счастью, меч перевернулся в руке Публия, и удар пришелся плашмя. Впрочем, и этого хватило диону для того, чтобы на минуту потерять ориентацию в пространстве. Он привалился к бортику бассейна…

– Альдаир! – прошептала Галлена, но Пелисье схватил ее за руку и заставил остановиться.

– Ах ты, сука! – прохрипел Афанасьев и, схватив тяжелый барельеф с изображением битвы кентавров, швырнул им в Публия Валерия. Тот едва успел уклониться, но всё же не совсем. Барельеф краем зацепил по коленке Валерия, нога подломилась, и Валерий тяжело упал на пол. Меч, кувыркаясь и звеня, покатился по полу. Афанасьев нагнулся, и еще теплая после руки прокуратора рукоять меча плотно легла в ладонь. Где-то вдали прокатились тревожные голоса, и Женя услышал явственный топот множества ног. Это рабы и солдаты спешили на помощь к своим хозяевам. Валерий, всё так же лежа на спине, оскалился, и тут…

– Сзади-и-и-и!!! – прозвенел, метнулся бешеный девичий крик, в котором Женя не успел даже узнать голос Ксюши. – Женя-а-а-а!!!

Афанасьев словно окаменел. Губительная, предательская неподвижность вдруг сковала все его члены, и он с трудом сподобился на то, чтобы окоченело повернуть голову. Промелькнуло летящее лицо Ксении, глубоко перепаханное страхом, с широко распахнутыми глазами, в которых, казалось, застыло перевернутое и онемевшее небо. Лишь в последний момент Женя успел выскользнуть из-под гибельного выпада Пилата, атаковавшего его сзади, и лезвие меча прошло у его виска, слегка поцарапав кожу и грубо срезав прядь увлажнившихся волос. Пилат имел и вторую возможность убить Афанасьева, который никак не мог побороть оцепенение, но Ксюша сорвалась с места, в руках ее непонятно откуда возник легионерский щит – и этим щитом она что есть силы ударила по голове Пилата. Будущий прокуратор пошатнулся, поднял меч и скрестил его с мечом в руке Жени. Пилат упал. Его глазные яблоки провернулись в глазницах, мутнея и замедляясь; не помня себя от ярости (откуда, откуда взялось это всепожирающее чувство?), Афанасьев возник над упавшим римлянином и занес меч для последнего удара… Удара, который изменил бы историю. Но не об этом помнил сейчас Афанасьев. Он убил бы этого самодовольного и жестокого римского чиновника, который хотел убить его, хотел убить Ксению, да и мало ли! – но тут чья-то рука легко сомкнулась на запястье Жени. Афанасьев обернулся, и тотчас же словно холодная простыня запеленала его плотно, как в кокон. Он выронил меч, мгновенно устыдившись своей ярости, и секунду смотрел в кроткие синие глаза человека, который только что спас жизнь будущему прокуратору Иудеи.

– Нужно уходить отсюда, – сказал человек, – сюда идут, и не миновать пролитой крови, если мы задержимся. Не тронь этого римлянина.

– Но он… он хотел убить меня!

– Но ты жив. – Он улыбнулся и перевел взгляд на Ксению: – Эта женщина спасла тебя. Будь благодарен ей и Богу за возвращенную тебе жизнь и не разменивай ее на ярость и злобу. А уверен ли ты, что это – ТА цена за твою жизнь и жизнь твоей женщины?..

«Твоей женщины». Афанасьев сразу не понял, что хочет сказать ему этот нескладный, простоватый молодой человек со старомодной манерой речи и с такими синими глазами. Да и не было времени понимать. В зал хлынули вооруженные люди, и нужно было срочно спасаться бегством.

Дальнейшее прошло как в тумане. Кто-то за спиной кричал надсадным голосом: «Лови их!», Женя задыхался на бегу и видел перед собой одно и то же – широкую спину Альдаира, уносящего с собой драгоценный кувшин. Рядом бежала Ксения, и сознание уже мутилось от этой гонки, от стремления во что бы то ни стало – вырваться, вырваться, вырваться!.. А внутри кто-то неверной рукой играл на струнах души и одну за другой рвал их с легким, желобным теньканьем или низким басовым гудением: струна-боль, струна-гнев, струна-сожаление, еще, еще… И – последняя, самая тонкая струна, звука которой Женя уже не услышал, потому что на всем бегу врезался в каменную стену, у которой, уже до половины, до пояса обратившись в стремительный вихрь УХОДА, стоял Альдаир…

Пелисье открыл глаза. Его подташнивало. Он вспомнил, что уже один раз очнулся, чтобы наскоро съесть какую-то еду и снова провалиться в утомительный, душный сон-забытье.

Он повернул голову и увидел своего давнего спутника. Тот сидел возле его изголовья и пристально смотрел на то, как беззвучно шевелятся бледные губы Пелисье. Археолог шумно выдохнул. Его спросили:

– Ты поел? Саломея принесла тебе еды? (Пелисье машинально кивнул.) Хорошо. Наверно, ты не знаешь, где ты. Ты в доме рыбака Зеведея. Нам удалось благополучно убежать с виллы прокуратора, хотя за нами гнались солдаты и рабы, вооруженные дротиками. Куда делись твои друзья?

– Н-не знаю, – стуча зубами, ответил Пелисье. – То есть знаю… но мне теперь… я теперь останусь здесь. Наверно, навсегда.

– Так откуда ты? Расскажи. Я пойму. Ты только расскажи, а я, быть может, посоветую, что тебе делать.

Пелисье посмотрел в его синие глаза и вдруг выложил всё, что он знал об этой жутковатой истории с Ключами Всевластия, опрокинувшими мир, и о том, как можно вернуть былое положение вещей. Он слабо отдавал отчет в том, как поймет его этот двадцатипятилетний молодой человек из Гамалы, который не может знать ни о Ленине, ни о Торквемаде, ни о хане Батые, ни о многих других… но Пелисье говорил и говорил, не будучи способен остановиться. И когда он начал описывать то, что произошло в результате одичания всего человечества, собеседник перебил его ровным голосом:

– Я верю, верю. Огромные и страшные знания вручены тебе. Когда произойдет конец света?

– Почти через два тысячелетия, – ответил Пелисье. – С неба будут падать огненные горы, и вода в море будет гореть, как сухая трава в выжженной солнцем степи.

Его собеседник выпрямился, вдохновенно блеснули синие глаза, и невысокий уроженец Гамалы показался выше ростом:

– Ты должен оставить память об этом, Иоханан. Предупреждение о том, что может произойти через два десятка веков. Бог вручил тебе Слово печали и гнева, и оно станет бессмертным. Не утрать Слово Бога…

Слово Бога… Бога – Слово… Страшная боль вдруг пронзила сразу обмякшее тело археолога, потому что он ПОНЯЛ… Пелисье обхватил голову руками, чувствуя, как на седеющих висках проступает крупными каплями пот, холодный пот, обжигающий, как эта жуткая ночь над тысячелетней Иудеей… Звезды, пепел черного неба, остывающие за грядой веков глаза любимых друзей, которые никогда не увидеть, не понять, не вернуть!.. Пелисье судорожно вцепился ладонью в лоб, собирая мучительные кожные складки, как будто это отчаянное усилие могло собрать по крупицам ускользающую память… Он резко выпрямился и понял, что не помнит ни слова из Апокалипсиса, Откровения Иоанна Богослова – из книги, которую он давным-давно, в звонкой парижской жизни, помнил наизусть. Ни слова!.. Ни вздоха! Он не мог вспомнить и воссоздать, потому что эту книгу еще ПРЕДСТОЯЛО написать Иоанну Богослову. Ему. Жану Пелисье. Иоханану с берегов Гени-Исаретского озера. Ему – Иоанну Богослову.

Он поднял глаза на кротко улыбавшегося ему человека и спросил:

– Я могу звать тебя любым именем? Но ведь твое настоящее имя – Иешуа? Так? Или, как сказал бы эллин, – Иисус?

– Да.

– Тебе двадцать пять или двадцать шесть лет?

– Да.

– Твою мать зовут Мария? – не в силах остановиться, говорил Пелисье. – И тот громадный человек, исцеливший римлян, человек по имени Иоханан – он окрестит тебя в реке Иордан и назовется Иоанн Предтеча, или Иоанн Креститель?! И пройдет несколько лет, и твое имя прогремит на всю Иудею, а потом – когда тебе будет тридцать три года, – ты снова встретишь Понтия, доброго, доброго Понтия Пилата… и!..

– Иоханан!!!

– Ученики обступят тебя на горе, и я буду среди них, потому что некуда деться, а потом Петр трижды отречется от тебя, и я буду стоять у креста, – Пелисье бормотал всё быстрее и неразборчивее, и его молодой собеседник едва ли мог понять хотя бы треть из сказанного, – и слава твоя обрастет веками… камни будут корчиться от боли, и у змей вырастут крылья…

Тревога появилась в синих глазах Иешуа из Гамалы. Он приложил свою руку ко лбу Пелисье и произнес:

– Ты весь пылаешь. У тебя может начаться бред. Нужно уложить тебя в постель.

Пришла жена Зеведея, добрая пышноволосая Саломея и уложила Жан-Люка в постель. И ему снился сон о том, что он сидит в Гефсиманском саду и пишет письмена предупреждения друзьям, а потом прячет их в ларец и зарывает… Чтобы через две тысячи лет – по страшному, неизъяснимому парадоксу истории! – он сам отрыл их и…

И никогда не кончится этот сон.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Последняя передышка

– Дома-а-а-а!!!

Этот крик, который более пристал бы одичавшему обитателю планеты Земля после грандиозного катаклизма, а не Жене Афанасьеву, вполне еще цивилизованному, машинально вырвался из его глотки в тот момент, когда он оторвал голову от прибрежной травы, увидел покосившийся столб с трансформаторной будкой и прикрепленным к ней металлическим щитом… А на этом щите была надпись на русском языке, которая сразу дала понять Жене, что он действительно дома: «Не влезай! Убьет!»

– Дома, дома… – бормотал Женя. – Торквемада, Владимир Ильич, открывающий Америку… Христос и рыбацкая деревня… Бред, но такой явственный, такой настоящий! Пелисье… а где Пелисье?

– Наверно, он остался там, – ответил кто-то.

– Там? Ерунда, не может… не может такого быть.

– А вот это? Тоже ерунда? – вдруг прозвучал голос поднимавшейся с травы рядом с Афанасьевым Ксении, и она коснулась рукой его плеча. – Вот это, Женя? Посмотри…

– Да-а-а! – протянул Альдаир, словно спросонок трущий глаза.

Одна Галлена промолчала, но вытянула перед собой руку, указывая на обгорелые развалины какого-то большого дома, обнесенного покосившейся и кое-где завалившейся металлической оградой. Афанасьев глянул и тотчас же узнал в этих развалинах то, что еще не так давно считалось гордостью Коляна Ковалева – его дачу, его, Коляна, загородный дом. Конечно, она и в подметки не годилась вилле прокуратора Иудеи Публия Валерия Гарба на берегу Генисаретского озера, однако то, что имелось, предоставляло Ковалеву достаточно оснований для понтов и выпендрежа.

И вот теперь дом Коляна лежал в руинах. Верно, недавно прошел дождь, и лишь несколько издыхающих струек дыма просачивались откуда-то из самого нутра мертвых развалин. В первое мгновение Афанасьев хотел кинуться к развалинам, перемахнуть через разрушенную ограду и начать пласт за пластом отворачивать эти проклятые обломки стен, сложившихся безвольным карточным домиком, прогоревших до углей… Мало, дескать, одного Пелисье, оставшегося где-то там, на берегу далекого озера!.. Но опыт множества потрясений сделал свое: Афанасьев взял себя в руки и, повернувшись к Галлене, спросил:

– Как же так? Они?..

– Едва ли погибли, – опережая его вопрос, тут же отозвалась она. – По крайней мере не все… Ведь тут оставались Вася Васягин, Коля Ковалев, наш доморощенный бес, кандидат сатанинских наук Добродеев Астарот Вельзевулович… Они оставались с Вотаном Боровичем и Анни, а старый Вотан и Анни – дионы, и Лориер не может причинить им вреда, потому что тем самым он подточит и собственное могущество!.. Он не может посягать на собственную кровь, нет! Так что если с кем-то что и случилось… – Голос Галлены прервался, – то не все… не все…