Милослава: (не) сложный выбор

Глава 1. Непростой выбор

Подслушивать под дверями порой очень полезно. Самые интересные вещи я обычно узнаю именно таким неправедным способом.Вот и сегодня я замерла рядом с отцовской горницей, по-иностранному именуемой кабинетом, внимая его словам.

Точнее, вначале я услышала голос мачехи:

– Кнес1, меня очень беспокоит Святослава. Ей уже шестнадцать, ее пора выдавать замуж, пока она не опозорила семью. Девочка строит глазки всем особям мужского пола без разбора. Она заигрывает даже с конюхом. Если быстро не выдать ее замуж – она принесет в подоле.

– Линд, мы не можем выдать Славу замуж раньше старшей сестры. Это недопустимо! – ответил отец.

Старшая сестра, то есть я, истово закивала головой. Что Славке пора замуж, и побыстрее, я тоже прекрасно понимала. Девочка, как говорится, созрела. Да у нее уже грудь больше чем у меня! А уж когда она надувает губы, хлопая длиннющими ресницами, поводя плечами – и святого сможет соблазнить.

– Значит, нужно срочно выдавать замуж Милу! – жестко сказала Линд. – И то сказать, девочке двадцать один год. Доколе ты ее возле себя удерживать будешь?

Вот за что я люблю мачеху – она с батюшкой не церемонится. Если мягкая нежная Линд разговаривает с кем-то таким тоном – лучше соглашаться с ней во всем.

Мачеха совершенно права. Я уже почти перестарок. Еще пара лет – и меня замуж даже с моим приданым не возьмут.

Не то, чтобы мне было нужно замужество, но это лучше участи старой девы. Батюшка отчего-то тянул с этим делом, а я и не напоминала ему, упиваясь такой сладкой свободой.

В отцовском доме хозяйка я, не мачеха. Мачеха какое-то время пыталась вести хозяйство, но получалось у нее не слишком хорошо. Слуги ее хозяйкой так и не признали. Оно и понятно, не ровня Линд кнесу.

Линд была танцовщицей в бродячем цирке, где ее батюшка и нашел. Первая жена, моя мама, год как умерла от лихорадки. Увидел циркачку батюшка и пожелал в постель взять. Она ведь совсем юная была, младше, чем сейчас Славка – едва пятнадцать исполнилось.

Линд и сейчас очень красивая, яркая, слишком яркая для знатного рода. Волосы у нее неприлично рыжего цвета, как заморские фрукты апельсины, глаза зеленые, кожа белая-белая. Сколько уж она притираний изводит на нее, избавляясь от простонародных веснушек! Сейчас, в ее довольно почтенном возрасте, она самая красивая из всех моих знакомых, а тогда, вероятно, и вовсе мужчин с ума сводила. В цирке житье не сахар, вот Линд и поддалась соблазну, согласилась на предложение кнеса стать его содержанкой. Да и нравы в народе попроще. Никто не требует от простолюдинок, чтобы себя блюли. Это только в знатных семьях соблюдают приличия, да и то – только с виду.

А как Линд понесла, батюшка подумал немного и женился на ней. На сына надеялся, наследника. А родилась Славка.

Я куда более завидная невеста. Первая-то жена у отца была очень знатного рода – одна из дочерей государевых. Стало быть, прежний государь – мой дед, а нынешний – мой дядя.

Дочерей у прежнего государя много было, от разных жен и наложниц. Вот и награждал ими своих воинов за верную службу.

Приданое у меня немаленькое – пара деревень, да лес, да поля, где хлеб сеют, да две мельницы и речка.

Да только много нас таких, внучек государевых. А женихов, равных нам, намного меньше.

А у Славки всего и богатства, что батюшкино благословение, сундук с золотом, да красивая грудь.

И характер еще, конечно.

Легкая она как птичка, щебечет, смеется, наряжается. Такая жена больше мужчинам по нраву. Ума-то у большинства своего хватает, а вот такие, как Славка да как Линд, исключительно для любви созданы.

Хотя Линд намного умнее, чем кажется на первый взгляд.

С самого начала, сообразив, что прислуга подчиняться ей отказывается, пошла плакаться к свекрови. Говорят, бабка мою мать не любила, а вот в Линд души не чает. Правду сказать, и мачеха моя к бабке со всем уважением относится – и кусок ей лучший за обедом положит, и подарки дарит, и матушкой называет. Свою-то мать она никогда и не знала – в цирке все дети общие были.

Так свекровь хозяйство и вела, а потом и я уже в возраст вошла.

Батюшка меня не слишком любит, но и замуж выдавать не спешит. Сватались ко мне многие, да всем отказано было. А два последних года и сватов уже не засылали, ждали, пока Славка подрастет.

Интересно, как я из дома уеду, кто хозяйкой останется? Неужто Линд придется воевать со слугами? Впрочем, меня это волновать уже не будет.

Я поднялась в свою горницу, подняла тяжелую крышку сундука с моим девичьим приданым.

Уж сколько велось разговоров, что все эти простыни, полотенца да сорочки – пережиток прошлого! К чему везти в дом мужа кумачовую скатерть да дюжину батистовых пеленок – как будто своего добра у него нет?

В крестьянских семьях, конечно, такое приданое – неплохое подспорье, да и в семьях победнее пригодится.

А дочкам кнеса это зачем?

Тем не менее, Линд заставляла нас со Славкой зимними вечерами прясть шерсть, расшивать бисером шали, шить нижние юбки, которые уже двадцать лет никто не носил. Славка, конечно, ныла, но с матерью не поспоришь.

Меня Линд не больно строжила, на то была бабка, а Славку могла и хворостиной отходить. Всё пыталась из нее кнесинку сделать. Но со Славки как с гуся вода – поплачет да побежит к отцу жалеться.

Богатое приданое у меня: две дюжины тонких простыней, два лоскутных одеяла, три подушки гусиного пуха, десяток батистовых сорочек, расшитое покрывало, несколько отрезов шелка да парчи, чулки да платки без счету. Хорошо хоть от скатерти и ковра удалось избавиться. И это только один сундук. В другом сундуке мои платья, обувь, пелерина меховая, перчатки и шали.

Что ж, за приданое стыдно мне не будет.

А всё же волновалась.

Кого же отец мне в женихи выберет?

Сейчас ближних женихов трое: князь2 оборотней Волчек, сиятельный кнес3 Ольхов и степной хан4 Таман. Из дальних, конечно, имелись те же внуки прежнего государя, двоюродные, стало быть, братья. Степень родства не запретная к браку, но и не самая желательная.

А те трое ближних женихов – один другого лучше, хоть плачь. Сиятельный кнес дважды вдов. У него полный дом детей. Старшая дочь его ровесница Славки. Возраст его меня не смущает, сиятельный далеко не стар, по-мужски красив и, судя по количеству детей, вполне силен в постельном деле. Вот только в доме его я буду непонятно кем. Я сама-то с одиннадцати всем хозяйством заведовала, а Ольховские дочки того старше. Не допустят меня к управлению домом – кто я буду? Чем заниматься? Детей рожать – а надо ли ему еще детей? Красоты ради? А сколько у меня той красоты? Да и возраст уже не юный. Я не Линд, и сейчас-то раскрасавицей не слыву, а через десять лет и вовсе даже то малое, что у меня есть, растеряю.

Вот матушка моя куда красивее была. Ее парадный портрет в большой столовой висит – там она, пожалуй, и Линд красивее.

Невысокая, стройная, полногрудая, с каштановыми косами до самого пола, смотрит спокойно, с достоинством. Глаза колдовские, будто золото.

Мне от матушки только косы и достались. Толстые, каштановые с красным отблеском. До пола не доросли, конечно, срезали мне волосы, когда в детстве с лихорадкой болела, но почти до колена спускаются.

Возни с такими волосами много, а всё же я кнесинка, на то у меня девки дворовые есть. Целый день у них на мои волосы в банный день уходит: распустить, вычесать, промыть мылом да водой с травами, маслами умастить, снова промыть, расчесать, высушить, заплести.

В простой семье обрезали бы мне их по плечи, да дело с концом.

Как знать, не придется ли в замужестве и стричь волосы…

Во всяком случае, у Тамана мне с косами жизни не будет.

Тамана я давно знаю, почитай, с детства. Еще отец его, степной хан, с моим отцом побратался. Во многом благодаря моему отцу отец Тамана под себя степь и подмял. Что уж у них за история была, мне неведомо, а только в детстве я часто с Таманом наперегонки по двору носилась, да и в степь меня отец нередко брал.

Знаю я, что Таман ко мне трижды сватался.

А еще он первым оказался, с кем я поцеловалась.

Мне было пятнадцать, когда меня ко двору государеву представили. Так вышло, что и Таман на том балу был. Черноволосый, невысокий, с раскосыми глазами, в своих шальварах и степной рубахе с жилетом выглядел он как белая ворона среди статных офицеров в мундирах да бояр в придворных сюртуках. Над ним не смеялись, нет. Только шепотки, косые взгляды, еле заметные усмешки. Он стоял в одиночестве у окна весь темный лицом, сверкая узкими черными глазами.

Я, никого не знающая, совершенно оглушенная суматохой первого в моей жизни бала, обрадовалась ему как родному.

В тот день у меня было много партнеров в танцах, но Тамана я сама просила танцевать со мной первым. Танцевал он прекрасно, тогда мы еще были одного роста, рука на моей талии прожигала меня сквозь платье.

Он назначил себя в тот вечер моим кавалером. Отец не возражал, как никак, Таман – наследник хана, по статусу как сын государя.

Видя его благосклонность, и прочие молодые девушки принялись ему улыбаться – не столько из интереса к нему, сколько чтобы досадить мне, выскочке и серой мыши.

Однако к вечеру разгоряченные мужчины завели разговор про государева жеребца, великой красоты и стати, но необъезженного и неуправляемого: дескать, трех конюхов искалечил, никого к себе не подпускает. Конечно, сразу нашлись желающие эти слова опровергнуть, и государев сын щедро пообещал жеребца подарить тому, кто на нем хотя бы пятнадцать минут продержится.

Государь кивнул благосклонно, явно понимая, что задор из молодых людей должен куда-то выплеснуться. Пусть лучше десяток глупцов поломается, чем заведут драку прямо в бальном зале: мебель ведь разнесут да семьи рассорят. Батюшка говорил, на балах это не редкость.

Таман тогда дерзко заявил, что не родился еще конь, который может его сбросить.

Его подняли на смех.

Барышни остались в зале, прилипнув к окнам, юноши отправились вниз, на лужок, а конюхи вывели жеребца.

Надо сказать, это действительно был дикий зверь. Абсолютно черный, с чудной гривой, тонкими ногами и великолепной статью – я такого красавца видела впервые. Четверо конюхов с трудом удерживали бьющегося жеребца.

Желающих показать молодецкую удаль резко поубавилось, все же среди гостей откровенных дураков не было, таких старались ко двору не допускать. Смотрели друг на друга, никто не желал первым опробовать жеребца.

Я только посмеивалась. Мне ли не знать, что Таман – лошадник? Он из тех степняков, который любого коня заговорить может. Дар для его народа нередкий, но у него он особенно сильный, да это и понятно – и мать у него лошадница, оттого и в шатер хана попала, любимой женой сделалась, и отец довольно сильный шаман. Таман и меня учил немного. Мне такая наука впрок не пошла, я с нечистой кровью. Лошади меня хоть и не боятся, но за свою не признают.

Таман, пока остальные набирались мужества, обувь скинул и на коня вскочил. Конюхи его спустили, и понеслась. Конь танцевал, пытаясь сбросить непрошенный груз, вставал на дыбы, подкидывал круп, а после понесся галопом прочь.

Думаю, протрезвели все участники действа. Особенно поменялся в лице государев сын. Вот только дипломатического скандала ему и не хватало. Шутка ли – угробить старшего сына степного хана, наследника ханства?

Однако минут десять спустя Таман и конь вернулись лучшими друзьями. Конь стоял спокойно, позволил степняку расседлать себя, обтереть и увести на конюшню. Никого другого не подпустил. Государев сын Тамана на радостях расцеловал, объявил своим лучшим другом и велел коня забирать. Конечно, после этого на балу он был нарасхват. Его облепили девушки, мужчины норовили пожать ему руку, стукнуть по плечу, похвалить и просто спросить совета по коневодству. Степняк вел себя учтиво и приветливо, и к окончанию бала был всеобщим любимцем.

В свете его славы погрелась и я. Девушки наперебой расспрашивали меня о Тамане, о степняках, об их жизни. Я рассказывала про звезды над ночной степью, про бескрайние просторы, про веселые праздники и нарядные шатры. Конечно, я умолчала о жареной конине, кислом кобыльем молоке, ужасающей грязи, о том, что степнякам их степной бог дозволяет иметь четырех жен и сколько угодно наложниц, о целых семьях, замерзающих холодными бесснежными зимами. Ни к чему это знать юным прелестницам. Ведь возможно, одна из них отправится в эту степь невестой Тамана.

Думала ли я, что этой невестой могу оказаться я? Естественно. На тот момент мне казалось это ужасно романтичным.

После бала, уже заполночь, мы отправились в городской дом отца, совсем небольшой, на три спальни, в одной из которых жила постоянная прислуга. Ни к чему нам держать большой дом в столице, если выезжаем мы семьей не чаще двух-трех раз в год. Отец, конечно, бывает при дворе гораздо чаще, но мачеха не любит столицу, ощущая себя там простолюдинкой, а не кнессой.

Чуть позже к нам приехал Таман.

Отец был в возрасте, когда балы крайне утомляют, едва не уснул в карете, а уж в доме сразу поднялся в свою спальню и боле не выходил. Во мне же жило еще возбуждение юности. Ноги гудели, голова кружилась.

Испытывала ли я после такое же счастье? Это была, пожалуй, та самая ночь, когда во мне проснулось женское естество, когда я ощутила себя красивой, живой.

Таман, наверное, и сам не понимал, зачем заявился к нам среди ночи, зачем стоит на крыльце, куда я вышла его встретить, не захотев беспокоить наших слуг. Он говорил что-то про коня, которого обязательно подарит мне, про бал, про степь, я не слушала, меня трясло от предвкушения чего-то нового, что перевернет мою жизнь. Заметив, что я дрожу в тонком шелковом халате (а ведь ночь была теплой, как никогда), он снял с себя жилетку, надел на меня и больше не отпускал. У него были горячие жадные губы и горячие очень бережные руки. Он не позволил себе ни единого лишнего движения, но с такими поцелуями это было и не нужно. Позови он меня с собой в ту ночь – я бы села с ним на коня и уехала не раздумывая.

Но степняк был благороден, он меня отпустил, пообещав просить моей руки у отца – завтра, нет, уже сегодня.

Мы уехали поздно утром. Виделся ли Таман с отцом, нет ли – я тогда так и не узнала. У нас он после этого не появлялся довольно долго.

Что и говорить, воспоминания волнительные, приятные. Первый поцелуй на всю жизнь запоминается, а как Таман меня боле не целовал никто.

Я даже сейчас губы тру, чтобы стереть память его поцелуев.

На лестнице раздался топот бегущих ног. Славка еще сущий ребенок – ходить так и не научилась, всё бегает. Не при матери, конечно. При матери она старается сдерживаться. При мне можно. Я ее полюбила в тот момент, когда увидела, как она, совсем малышка, бежит, спотыкаясь за кошкой. Она и в детстве постоянно бегала, и сейчас не изменилась.

– Милка! – распахнула она дверь в горницу. – Мила! Тебя отец зовет!

– Иду, Слава, – поднялась я с пола. – Только шаль накину.

– А что ты тут сидишь? – с любопытством спросила сестренка. – Одна, да в темноте? Хоть бы завеси раскрыла или свечи зажгла!

– Приданое смотрела, Слав, – пояснила я. – Не завелась ли моль, не нужно ли проветрить.

– Прида-а-ано-о-ое? – протянула Святослава. – А зачем?

– Замуж собираюсь, – серьезно ответила я. – Сейчас отец мне жениха скажет.

– Откуда знаешь? – поразилась Славка.

– Вода поведала, – пошутила я.

От бабки мне достался водный дар. Или от отца. Отец знатный водник.

У меня дар точь-в-точь как у его матери – средненький. С водой разговаривать умею, заговоры плести, колодец скажу где строить, дождь позову.

Славка мне страшно завидует. И то сказать, ее огненный дар никому не интересен. Ну кроме как огонь в очаге зажечь или свечи.

От воды пользы в хозяйстве намного больше.

Вот и сейчас Славка обиженно поджала губы. Глупая, не понимает, что чем сильнее и полезнее дар, тем больше спрос с его обладателя. Для женщин сила скорее недостаток. Все равно много не расколдуешься, а силу выплескивать надо, иначе с ума сойдешь.

Впрочем и тут у меня преимущество: воды кругом куда больше, чем огня, и безопаснее она.

Вот всё Славку за бег по лестнице ругаю, а сама туда же, бегом вниз. Батюшку лучше не раздражать без причины, да и имя жениха узнать очень хочется.

Одного прошу, богиня: только не Таман!

Пред дверями проверила себя, всё ли в порядке, не мята ли юбка, не растрепались ли косы, и зашла не без робости. Батюшка ко мне обычно суров, это Славке он всё прощает, а мне обязательно выскажет, коли я его огорчу.

– Милослава, дочка, проходи, – сказал кнес.

Сидел он не за столом, а в своем любимом кресле, стало быть, беседа будет не деловая, а семейная, мирная.

Прошла, села у ног его, на мягкую табуреточку. Такова наша с ним традиция, и мне, и ему привычная. Славка обычно в такое же кресло садится, а то и вовсе на подлокотник рядом с отцом.

Мне подобная близость немыслима, отец всегда от меня на отдалении был, еще тогда, после смерти матери, отослав меня с нянькой с глаз долой. Да и позже вниманием и лаской он меня не баловал.

Поэтому вот так, рядом, но снизу вверх мне на него глядеть спокойнее.

– Мила, даже не знаю, как с тобой разговор завести, – вздохнул отец. – Не желаю я отпускать тебя, не представляю, как без тебя жить буду.

Я смотрела на отца во все глаза. Никогда столь добрых слов от него не слышала!

– А всё же, батюшка, давно мне замуж пора, – осмелилась я сказать. – Годами я немолода, красотой не блещу, сейчас не отдадите – век буду одна жить.

– Кто тебе сказал, что ты не красива? – возмутился отец. – Ты одним лицом с матерью своей, а ее красивее я не видывал! Всем ты удалась: и статью, и лицом, и кос таких во всей моей волости не сыщешь! И дар у тебя неплох, и мозгами богиня не обделила! А что до возраста – так поймешь еще, что женщина чем старше, тем желаннее и совершеннее становится.

У меня аж слезы на глаза выступили. О мне ли он говорит, о нелюбимой дочке?

– Любимица ты моя, Милослава, – продолжал отец. – Горько мне тебя отпускать.

Вот те на! Давно ли я любимицей стала?

Кажется, на лице у меня выразилось столь явное недоверие, что отец даже засмеялся.

– А то не знаешь, что кого больше любят, того больнее бьют? – улыбнулся он в бороду. – Нет, не Славку я люблю. Она, конечно, птичка ласковая, щебечет сладко, да в голове у неё мозгов как у божьей коровки. Ты же, дочь, опора моя, гордость, за тебя мне стыдиться не зачем.

Хм, что батюшке неведомо, за то и можно и не стыдиться.

– Не Славку, тебя я в степь брал, да по весям нашим, да в совет городской. Не Славка, а ты за домом следишь, припасами ведаешь, книги домовые ведешь, деньгами распоряжаешься. Ты завидная невеста в любой дом. А уж после степных пожаров и вовсе во всем государстве известно, какое ты сокровище.

Покраснела, глаза опустила. Сглупила я с этими пожарами страшно, опозорилась на весь мир. Глупая была совсем. Сейчас бы ни за что не сунулась в мужское дело.

– Благодарствую, батюшка, за науку, за наставление, – поклонилась бы в пояс, коли бы не сидела, а так только голову склонила. – Да только пора мне в своем доме хозяйкой быть, а отцовский уступить твоей супруге. Да и внуков тебе подарить хочется.

– Умна ты, дочь, даже более, чем для женщины следует, – вздохнул отец. – Знаешь, какие слова сказать. Знаешь, поди, и женихов, какие тебе вровень?

– А как же их не знать, батюшка? Трое их. Пресветлый кнес Ольхов, князь Волчек да хан Таман.

– И что скажешь про них? Кто тебе больше по сердцу?

Нет, ни в жизнь не поверю, что отец мне выбор дает! Мягко он стелет, да только его нрав и хитрость я знаю. Просто проверяет меня.

– Пресветлый князь мне по нраву, батюшка. Человек он добрый, щедрый, дом у него большой. Старых традиций не держится, наложниц не заводит, одной женой довольствуется. Не ровня я ему первой женой, а третьей ему меня взять не зазорно. Только детей много у него, буду ли хозяйкой? Митрий Волчек хорош собой, здоров, молод, но брак сей более ему выгоден. Лес мой да поля к его землям примыкают. И данник он наш много лет. А возьмет дочь кнеса в жены – не князем будет, а полноценным кнесом уже. Не данником, но зятем. Во всем ему добро – и владения расширит, и сильного союзника заполучит, и дань платить более не придется. Только нам от того какое выгода, отец?

– Выгода, дочь, не явная. Во-первых, куда лучше добрый сосед да еще родственник под боком, чем оборотни с их междоусобицами. Ты, может, не знаешь, а борьба там за власть нешуточная идет. Дед Митрия, отец его, сам он дань платили, с нами дружили, заговоров против нас не плели. А коли свергнут его, то нам не поздоровится. Начнутся распри, стычки. Оборотни людей сильнее, они нам крови выпьют немало. Коли войну затеют – спустить им этого нельзя. Сыновей у меня нет, на волость мою многие смотрят недобро. Я сегодня в силе, а завтра стар буду, загрызут нас соседи, если увидят, что мы оборотней пожалели. Поэтому вырезать их придется под корень. А жалко, живые же. Целый клан уничтожить – как потом жить, как богине в глаза в посмертии смотреть? А коли молодого Волчека я поддержу, его положение значительно укрепится, а у нас будет сильный и безусловный союзник. Да и из родни у Митрия одна сестра малая, не будет в тереме супротив тебя никого. Будешь сама себе хозяйкой, ни перед кем голову клонить не придется. И дети твои будут не десятыми, а первыми.

Всё ясно, ехать мне к оборотням.

– Что ж, батюшка, теперь вижу, что Митрий Волчек мне больше всех подходит, – улыбнулась я.

– За хана не хочешь слово замолвить? – из-под нахмуренных бровей взглянул отец.

– А что говорить, батюшка. – вздохнула я. – Сам ты знаешь, что люб он мне более других мужчин. Сердце мое птицей бьется, когда он на меня смотрит. Сколько он ко мне сватался, трижды?

– Не считал, – хмуро ответил отец. – Больше десятка раз.

Вот оно как!

– Любит меня Таман, – задумчиво сказала я. – Да только в шатры его я не хочу. Жить в степи, спать на земле, есть конину, мыться раз в месяц, коли у реки встанем, детей рожать в грязи и без лекаря – благодарю покорно. Коль прикажете, слова против не скажу. А коль выбор даете – уж лучше к пресветлому третьей женой!

Вопреки моим ожиданиям, слова эти отца не порадовали.

– Таману ты больше жизни нужна, – сказал он печально. – Готов ради тебя степь перевернуть, перестроить. Он ведь до сих пор жену не взял, тебя ждет.

– Жену, может, и не взял, а наложниц у него предостаточно, – с обидой вспомнила я.

– По степным обычаям, юноша в шестнадцать первую жену взять должен. Коли не берет – позорно ему. Станут говорить, что нет в нем мужской силы, а то и вовсе предпочитает юношей. Таких, ты знаешь, сразу скопят и в рабство продают. Наложницы – малая уступка. Да и обещал, что ты единственной у него будешь, всех разгонит, других жен в шатер не возьмет. А коли хан так поступит – знай, что вся степь рано или поздно за ним повторит.

Это было для меня новостью.

Вот как он меня любит! Даже загордилась немного.

– Говорю тебе, дочь: выбирай сама, выбирай сердцем, выбирай умом. Али подумать еще хочешь?

– Никто не посмеет сказать, что твоя дочь отца не почитает, – уверенно ответила я. – На кого покажешь, за того и пойду. Не лишай меня благословения отцовского, окажи милость, выбери себе сына сам.

Не то, чтобы я рьяно чтила традиции, но как выбрать? Отцу виднее, чай мудр и опытен. Да и сил у меня не было решиться. И хочется к Таману, и страшно аж жуть.

Отец долго смотрел мне в лицо и, наконец, сказал:

– Будь посему. За Волчека пойдешь. Он и ближе, и терем свой будет, и молод он. Да и ситуацию с оборотнями надо стабилизировать.

Я бы много могла отцу сказать: и про то, что для оборотней достаточно Славки, а без моего леса они сотню лет жили и еще сотню перебьются, и про то, что степь тоже от наших земель недалеко, а что степной хан – союзник куда более значимый, чем клан оборотней, но… стыдно признаться, я вздохнула с облегчением.

Далее вопросы мы с отцом обсуждали практические: приданое, наряд, выбирали день, думали, звать ли государя – все ж мне он дядя родной. Решили написать официальное приглашение, приедет ли, нет – сам решит.

Теперь, когда пол дела было сделано, на душе сделалось и легче, и тревожнее.

Моя жизнь менялась.

Я даже представить себе не могла, насколько.

Глава 2. Степняки

В спальне меня ждала подпрыгивающая от нетерпения Славка.

– Кто, кто, ну кто? – нетерпеливо дергала она меня за рукав. – Я за тебя молилась, Мила! Я так хочу, чтобы тебе хороший муж достался! Я ведь ни минуточки с колен не вставала!