Пешка для Ферзя

1. В забвении покой

– Дан, пора вставать, – ласково позвала я сына, на всякий случай отходя подальше. – Дан! Нам сегодня в город ехать.

– Не хочу, – буркнул сын, укрываясь одеялом с головой. – Не поеду никуда.

– Дан, тебя Алекс с Егором ждать будут. И бабушка торт испечет.

– Я спать хочу.

– Даниэль Янович, – мне пришлось повысить голос, чтобы сын меня услышал, – я кому сказала – вставай!

– А папа приедет?

Я едва сдержалась, чтобы не сообщить мальчику, что я думаю по поводу приезда его отца. Век бы его не видеть, если честно. Но Даниэль любил своего папу, и я стиснула зубы, не позволяя себе лишнего.

– Не знаю, мой хороший. Ты же понимаешь, что он много работает.

– Я к папе хочу! – В голосе Дана слышны плаксивые нотки.

Дышу сквозь зубы, ногти впиваются в ладони.

– Даниэль…

Кажется, сын уловил мое состояние (все же менталист) и нехотя вылез из-под одеяла. Посмотрел на меня голубыми отцовскими глазами – до чего ж он похож на Яна! – и молча пошлепал к умывальнику. Я сосчитала про себя до тридцати и достала из шкафа чистую рубашку.

Я искренне надеялась, что Ян не приедет. Каждая встреча с ним заканчивалась у нас скандалом, и мы перестали встречаться. Я привозила Дана к отцу и оставляла там, а Ян уже забирал. Я ненавидела своего супруга. Надо признать, он отвечал мне полной взаимностью.

Но собиралась я все равно с особой тщательностью. Надела синее платье с вырезом, которое так красиво подчеркивало мою фигуру, уложила волосы в строгую прическу, накрасила ресницы и подвела глаза. Шляпка, перчатки, сапожки на небольшом каблучке. А снизу – самое лучшее, самое развратное белье: кружевные панталоны, шелковые чулки, расшитый корсет. Все для тебя, любимый. Ты этого не увидишь, разумеется, но я-то буду знать.

Дан уныло ковырял ложкой пудинг, а потом бубнил себе под нос всю дорогу до Кобора. Я же сидела как на иголках и едва не порвала свои перчатки от нервного возбуждения. Для меня эти поездки всегда стресс, я бы лучше вообще из дома не выезжала. Но Ольга, моя мачеха, буквально требует, чтобы я приезжала к ним по воскресеньям. Она считала, что я должна выходить в люди. Я и выходила… до очередной встречи со своим супругом.

Недалеко от Кобора карета угодила в рытвину, раздался страшный треск, ее перекосило. Кучер заявил, что ось сломалась. Я даже не расстроилась: можно было весь день прождать помощи, а потом заявить, что уже поздно, и спокойно вернуться домой.

– Вот что, Михаил, – сказала я кучеру, – распрягай, садись верхом и езжай в Кобор. Пусть пришлют плотника. И Дана с собой возьми, там деду сдашь.

– Да как же я вас здесь одну оставлю, льера? – растерянно спросил пожилой мужчина. – Мало ли что!

– Я же маг, что мне сделается, – пожала плечами я. – Посижу в карете, подожду подмоги. Книжку вон почитаю.

Но моим жизнерадостным планам не суждено было сбыться: вдали раздался топот копыт и показалась туча пыли. Кто-то едет верхом.

– Это папа, – уверенно заявил Дан. – Он сейчас нас спасет!

Я сглотнула. Дан часто угадывал будущее. И в этот раз он оказался прав. Всадник на большом вороном жеребце остановился неподалеку, спрыгнул и широким шагом направился к нам. Ян был все так же красив: породистое лицо, холодные голубые глаза, великолепная фигура. Он презрительно скривил верхнюю губу, встретившись со мной взглядом, а потом вдруг улыбнулся широко и искренне, раскидывая руки. Даниэль не раздумывая бросился в объятия отца. Я отвернулась, не в силах вынести этой взаимной любви. Никак не могу понять, как Ян мог так сильно любить ребенка, которого родила я, и одновременно ненавидеть меня.

– Ну, что тут у вас случилось? – весело спросил льер Рудый, подхватывая сына на руки. Я уже так не могла – мальчик слишком тяжел для меня. – Дан, рассказывай!

В мою сторону даже не смотрел.

Дан, размахивая руками, кричал ему на ухо про то, как я будила его рано утром, про невкусный пудинг, про кочки на дорогах, про сломавшуюся карету, а Ян улыбался нежно и рассеянно и трепал его волосы.

– Я все понял, – наконец заявил он. – Ваша рухлядь снова поломалась. В прошлый раз дверь отвалилась, теперь вот ось. Софья, почему ты это старье до сих пор используешь? Пора уж сжечь.

– Другой у меня нет, – ровно ответила я.

– Купи. Я достаточно выделяю тебе денег на содержание.

Я промолчала. Разумеется, он понятия не имеет, что почти все деньги я трачу на школу для деревенских детей. Да и не нужно ему об этом знать, вряд ли он будет доволен.

– Дан, ты поедешь с кучером. Софья, ты со мной, мой конь выдержит двоих.

– Я останусь здесь. Поезжайте без меня.

– Ты идиотка? Я не позволю тебе здесь остаться одной. Вдовцом становиться мне пока рано.

– Да кому я тут нужна? – немедленно вспылила я. – Я менталист…

– И что? Это как-то помешает разбойникам дать тебе по голове и изна… – Тут он вспомнил, что у него на руках ребенок, и запнулся. – В общем, не спорь.

– Ладно, – сказала я, глядя в сторону. – Бери Дана и поезжай за помощью. Я подожду здесь с Михаилом.

Ян осторожно спустил сына на землю, а потом цапнул меня за локоть и прошипел еле слышно:

– Что, не намиловалась дома-то со своим хахалем?

В первый момент я даже не поняла, о чем он. Но когда поняла, не заорала только потому, что Даниэль рядом был. Меня всю затрясло, я хотела задушить своего мерзкого мужа. Или ударить по голове чем-нибудь тяжелым. Или утопить.

– Думай как хочешь, – с великим трудом сдержалась от площадной брани я. – Но я с тобой не поеду.

– Или ты сейчас сядешь вместе со мной на коня, или я перекину тебя через седло, – тихо пригрозил Ян. – Не жалко сына? Он будет расстроен.

В воздухе ощущалась гроза. Ян был очень зол, и я не понимала на что, но мне сделалось по-настоящему страшно. Когда такой сильный менталист, как Ян, начинает гневаться до такой степени, что это ощущают другие менталисты, – лучше не спорить. Он явно исполнит свою угрозу. К сожалению, я уже знала, что он сильнее меня физически. Если я не хочу безобразной сцены с рукоприкладством на глазах у сына, придется подчиниться.

Молча вырываю у Яна свою руку, иду к его жеребцу. Ян что-то говорит Михаилу, помогает ему распрячь коня и оседлать. Только когда Михаил уже в седле, а Дан с довольным лицом красуется перед ним, Ян взлетает на своего коня и командует:

– Давай сзади.

Хватаясь за его руку, я забираюсь. Я отлично езжу верхом, но сегодня на мне совсем не та одежда. Платье ужасно жалко, теперь все оно будет в лошадином поту и шерсти, да и сапог на мне нет. К тому же мне приходится прижаться к супругу, чтобы поместиться в одном седле, а не ехать на лошадином крупе. Обвиваю руками его талию, прижимаюсь щекой к спине. Сердце от такой сумасшедшей близости пускается вскачь. Слишком узкая для верховой езды юбка задирается до неприличия, и мой наглый супруг пользуется этим, поглаживая меня по коленке, отчего по всему телу проходит обжигающая волна. Вздрагиваю всем телом и надеюсь, что он не понял – почему.

– Крепче держись, а не то свалишься и сломаешь себе шею, – бросает мне Ян, и я послушно цепляюсь за его одежду.

– А ты поводья держи, а не меня лапай, – огрызаюсь я.

– Ты моя жена, имею право.

– Я твоя жена только потому, что ты не подписываешь бумаги о разводе.

В самом деле, что за несправедливость! Я отчаянно хочу стать свободной от него, жить и дышать, не думая, что мой муж в любой момент может распорядиться мной, как имуществом, но он мне не позволяет это делать. Хотя разводная грамота выдана нам именно по его инициативе, он потрудился получить ее одновременно с разрешением на брак. Но я не могу ей воспользоваться, потому что мнение женщины в вопросах расторжения брака практически не учитывается, в то время как мужчине достаточно поставить подпись – и он разведен.

Нет, в целом в Орассе можно и женщине получить развод, но это сложнее. Ей нужно подать прошение главе города, а магичке – в совет магов, обосновать причины подобного решения и доказать свою состоятельность. Специальная комиссия проведет целое расследование, но удовлетворит ходатайство в редких случаях: только если признает, что в браке жизнь женщины подвергается опасности, или в случае систематических измен супруга. И то, возможно, супруг изобразит чистосердечное раскаяние и даст обещание, что он исправится. А уж если у четы имеются дети, тут и вовсе пиши пропало. Мальчиков почти всегда оставляют отцам, потому что считают, что женщина не способна воспитать мужчину. Девочек, впрочем, оставляют тоже.

Я росла без матери и могу с уверенностью сказать, что это очень сильно влияет на душевное состояние ребенка. Всю жизнь отец был в разъездах, но и дома особо не обращал на меня внимания. Я всегда чувствовала себя невероятно одинокой.

Зато мужчина может развестись под разными предлогами: если жена бесплодна или отказывает в супружеской близости, если изменяет, если сварлива, если он полюбил другую – и согласия женщины никто не спросит. Наверное, мой брак – это очень мягкое наказание за все мои глупые проступки. Я совершила недопустимое, и если отец давно простил меня, то я сама не простила. Поэтому я закусываю губу и прикрываю глаза, прилипая к Яну, буквально распластываясь по его спине. Он – мое наказание. Мой тюремщик. Мой мучитель.

– Мне очень интересно, какие мысли бродят в твоей хорошенькой головке, Софи, – кричит мне муж. – Эмоции такие противоречивые!

Слишком близко. Менталисты чувствуют других людей. Я тоже могу «слышать» Яна, только совсем не уверена, что мне это нужно. Боюсь я этих его шлейфов презрения и ненависти, круто замешанных на похоти. Да, я знаю, что привлекаю его как женщина. В конце концов, мы с ним сделали ребенка – причем с полной отдачей и несомненным удовольствием. Да, я знаю, что я красивая, хоть и не такая, как многие женщины. Слишком высокая, слишком резкая, с крупными чертами лица. Но Яну я нравлюсь, да и вообще – многим нравлюсь, а потому – красивая.

Не удержалась, прислушалась к мужу, грустно улыбнулась: как я и думала, он наслаждается моими прикосновениями. Странные у нас отношения – и тянет нас друг к другу, и вместе быть не можем. Разойтись бы… разъехаться по разным концам страны… но Даниэль – словно пуговица, которая пристегивает нас друг к другу. Мой сын одинаково сильно нужен обоим. Вот и живем… мучаемся оба.

Безжалостно длинная дорога подошла к концу: мы прибыли в Кобор, в дом Лисовских. Нас уже встречали Ольга, моя мачеха, льер Александр, мой приемный отец, и их сыновья Егор и Алекс. И еще один человек, которого я никак не ожидала сегодня здесь встретить.

Молодой светловолосый маг, не обращая никакого внимания на моего супруга, мгновенно полыхнувшего жадным гневом, протянул ко мне руки, помогая спешиться, и я доверчиво спрыгнула в его объятия. Разумеется, я знала, что Демьян Зеленов испытывает ко мне отнюдь не братские чувства. Он давно в меня влюблен. Мне он нравился – спокойный, вежливый, всегда готовый прийти на помощь.

Нравился он и Даниэлю, который, увидев юношу, часто с ним проводящего время, бросился его обнимать. Ян за моей спиной скрипнул зубами. Конечно, ничто не может уменьшить любовь мальчика к отцу, но отца он видит так редко, а Демьян приезжает к нам в поместье едва ли не каждую неделю и всегда привозит Дану подарки. Я давно уже задумывалась над тем, что выбрала не того человека. Надо было влюбляться именно в Демьяна. С ним мне было бы куда проще жить.

К сожалению, я даже не могу обвинить ни Яна, ни Демьяна, ни кого-то еще в своих ошибках. Сама во всем виновата, сама и расплачиваюсь.

2. Неспокойная столица

7 лет назад

– Это яд, – сказала я, завороженно глядя на крошечный пузырек с золотой искоркой внутри.

– Софья, это катализатор. Яд слишком легко обнаружить. К тому же противоядия… Нет, яд – это ненадежно.

– А что надежно? – Я баюкала пузырек в ладони, любуясь перекатывающимся внутри него сокровищем.

– «Зеркало».

– Зеркало? – Я чуть было не спросила Офицера, на кой ляд тайному советнику зеркало, он что, должен на себя посмотреть, устыдиться и умереть от разрыва сердца? Хорошо, что промолчала, – за умную сошла.

– Самое опасное из всех воздействующих на мага заклинаний, – с каким-то трепетом и нежностью произнес сидящий напротив меня мужчина. – Знаешь почему? Его невозможно заметить самому. Разве что на последней стадии, но тогда уже поздно.

– А другие маги могут заметить?

– Могут, конечно. Но опять же: это твоя задача – поймать момент. Кто у него в доме? Малолетки. Ну у Зеленова вторая ступень. Только опыта никакого. Я его знаю, видел в учебе. Он же выскочка. Слишком высокого мнения о себе.

– Выскочка, – повторила я попугаем. – И выскочки иногда опасны.

– Без слюней, Софья, пожалуйста. Я знаю, о ком ты, но это исключение из правил. Второго такого нет и не будет. Зеленов «зеркало» не распознает, я гарантирую.

– А если распознает?

– Тогда перейдем к плану Б.

– У нас есть план Б? – Ох, что-то я туплю, как неточеный карандаш.

– У меня есть. А твоя задача – выучить вот это.

Офицер небрежно швырнул на стол густо исписанные листки бумаги. Я машинально собрала их в ровную стопочку.

– Софья, ты понимаешь, на что идешь? – Офицер смотрел на меня своими звериными глазами. – Назад пути нет.

– Я когда-нибудь давала повод в себе усомниться? – холодно поглядела в ответ я, пряча трясущиеся руки под стол. – Я верна идеалам Братства Справедливости.

– Да. Ты принесла много пользы своей стране, льера. Но главные злодеи еще процветают, в то время как простой народ с таким трудом выживает. Иди, сестра, сделай что должно. Наш человек найдет как с тобой связаться. И помни – даже если не все идет по плану, главное, береги себя. Не вздумай опускать руки.

Я кивнула, сжимая кулак и пряча флакончик. Беречь себя. Сделать что должно.

Убрать… нет, нужно смотреть правде в глаза: убить своего отца.

Офицер, кстати, как и все остальные, считает, что Александр Лисовский – не родной мне. Возможно, они даже думают, что он как-то неправильно вел себя по отношению ко мне. Некоторые сестры пытались разузнать, не обижает ли меня он. Предлагали помощь, защиту, покровительство. Но мне ничего не нужно: отец никогда мне слова дурного не сказал, не то что ударил или еще что.

Отец. Человек, вырастивший меня. Обеспечивающий. Полностью оплачивающий мои капризы. Не бросивший меня, как многие мужчины. Передавший мне свой дар. Я буду гореть в аду, потому что я предательница и неблагодарная тварь.

Но я все равно сделаю то, что должна. Я избавлю свою страну от чудовища по прозвищу Королевский Палач.

– Хотя знаешь что? Я тебя провожу. В нашей стране женщине опасно гулять одной по улице.

Я кивнула, соглашаясь. Так оно и было. Во всяком случае, в столице.

– Только зайдем в одно место. Как раз покажу тебе твою страну еще с одной стороны, – сказал Офицер и подал мне руку.

Я кивнула, опираясь на его локоть.

Несмотря на то что уже вечерело, да еще и август почти заканчивался, солнце палило нещадно, моя белоснежная блузка, кажется, была мокрой от пота, а соломенная шляпа с широкими полями только мешала. Мы пошли пешком, хотя могли взять извозчика. Здесь, в богатом квартале, они на каждом шагу. Невыгодно в столице иметь свой транспорт: налоги высокие, земля дорогая, да и гадят они, лошади. Штрафы за унавоженную мостовую немыслимые, а извозчики и конка от них освобождены, ибо общественный транспорт. Офицер, кажется, пытался до меня донести жизнь тех, кто не имел карет. И удобной обуви тоже не имел. Туфельки у меня атласные, на тонкой кожаной подошве. В таких хорошо танцевать или пить чай в гостиной, а вот гулять по брусчатке совсем грустно. Но не мне жаловаться, право слово! В следующий раз буду думать.

Мы пришли к деревянному одноэтажному дому, похожему на конюшню. Здесь даже окон нормальных не было, только слуховые. В этом районе я не была ни разу, поэтому даже не поняла, зачем мы здесь. Офицер толкнул дверь, зашел первым, хотя по правилам приличия должен был пропустить даму вперед. Я прошла за ним, но тут же пошатнулась, схватившись за его локоть. Пахло зверем. Тяжелый смрад буквально заполнил мои легкие, как морская вода.

Георг сунул мне в руки надушенный белоснежный платок, и я с облегчением туда уткнулась. Только после этого удалось оглядеться. В помещении, к моему ужасу, вплотную друг к другу стояли гробы – прямоугольные деревянные ящики без крышек, во многих из которых лежали люди.

– Что это за место? – с ужасом спросила я, оглядываясь и с облегчением замечая, что люди в гробах шевелятся.

– Ночлежка, – спокойно, даже как-то равнодушно ответил Офицер. – Плати серебреник и ночуй. За два – можно помыться вон там, за ширмой, и получить чашку супа.

– Это ужасно!

– Нет. Ужасно – ночевать на улице, где тебя могут сожрать крысы или просто убить. Сейчас лето, здесь не так много народу, а зимой еще не пробиться.

– А что мы тут делаем?

– Смотрим, нельзя ли кому-то помочь. Подожди здесь.

Он направился к толстому усатому дядьке, а я принялась оглядываться. В углу в одном из гробов, сжавшись в комочек, сидела молодая девушка. Одета она была скромно, но очень опрятно, особенно в сравнении с местными обитателями. На лице девушки был откровенный ужас. Я не могла к ней не подойти.

– Здравствуйте, – тихо сказала я. – Кто вы? Что делаете здесь?

– Ночую, – угрюмо ответила девица, поправляя тонкие очки на переносице.

– Почему здесь?

– А где, на улице? На улице боюсь.

– А здесь не боитесь?

– И здесь боюсь. Но тут хоть не изнасилуют и не убьют. Наверное.

– Что у вас произошло? Я могу как-то помочь?

Девушка посмотрела на меня, а потом вся затряслась, обхватывая себя руками. В ногах у нее стоял неплохой кожаный саквояж. Платье в клетку из хорошей ткани, ботинки приличные, и сама она вся такая чистая, с нежными руками – не то гувернантка, не то школьная учительница.

– Я… мне надо где-то прожить три дня, – сбивчиво залепетала она. – Я должна была работать у льера Шубина… Мы переписывались. Я приехала, а его нет. Сказали, что будет через две недели, он уехал с семьей на воды в Руан. А у меня в первый же день украли кошелек… Нет денег ни на гостиницу, ни на еду! Я продала сережки в ломбарде… Сначала снимала комнату у одной женщины, но потом она обвинила меня в воровстве, и мне пришлось отдать оставшиеся деньги, чтобы она не вызвала стражников.

– Льер Шубин… – наморщила лоб я. – Странно. Он вроде бы переведен на службу в Руан. Но, возможно, я ошибаюсь. Вот что, лирра… как вас зовут?

– Сусанна, Сусанна Липецкая.

– Лирра Липецкая, вам есть куда вернуться? Я дам вам денег на дилижанс до дома. Не стоит здесь оставаться.

– Нет, льера, мне некуда идти. Я сирота. Моя родня оплатила обучение в закрытой школе, но домой меня никто не ждет. Боюсь, меня даже на порог не пустят, к тому же я давно уже живу самостоятельно. У меня и рекомендации есть, я была гувернанткой и компаньонкой у дочери льеры Шепетовой, но сейчас девочку отправили в пансион, а я нашла новый дом, как видите.

– Я понимаю, Сусанна. В любом случае – вставай. Поживешь пока у меня, найдем тебе работу.

Девушка всхлипнула, прижимая ладони к щекам. Я отвернулась, чтобы дать ей прийти в себя.

Из ночлежки выходили уже втроем: я, Офицер и Сусанна. На улице Офицер оттащил меня в сторону и шепотом спросил:

– Ты нормальная вообще? Тащить в дом всяких бродяжек? Она тебя обнесет запросто.

– Я посмотрела ее рекомендации, они безупречны, – тихо ответила я, оглядываясь на Сусанну: не услышит ли обидных слов? – И потом, я же менталист. У нее нет никаких злых намерений.

– Ну-ну, – буркнул Георг, но ничего больше не сказал.

А мне на него вдруг сделалось совершенно наплевать, потому что у здания ночлежки остановилось ландо, из которого ловко выпрыгнул высокий красивый мужчина. Офицер проследил за моим взглядом и зло плюнул на землю.

– Дегенерат, – процедил он сквозь зубы, подхватывая меня под локоть и быстро уводя прочь.

– Кто, лирр Рудый? – изумилась я. – Да он… да он столько делает для людей!

– Дегенерат и сволочь, – отрезал Георг. – Ищейка проклятая, столько народу погубил!

– Лирр Рудый ловит преступников! – возмутилась я. – И еще сиротский дом построил!

– Да, чтобы из детей выращивать себе верных рабов! Сволочь, выбрал самых беззащитных! Разве ты не знаешь, что его прихвостни отбирают детей у родителей, лишают их детства…

– Какое детство, ау! – не стерпела я. – Он забирает малышей у проституток и пьяниц и дает им шанс вырасти нормальными законопослушными гражданами! Разве не это – цель Братства? Чтобы каждый гражданин Орассы мог полноценно трудиться и не иметь нужды ни в чем?

– Не надо так орать, льера, – поморщился Офицер. – Я понял вашу позицию. Возможно, вы и правы, но это не меняет того факта, что Ферзь глубоко неприятен мне как человек. Ладно, прощайте. Дальше сами дойдете.

Я молча кивнула, оборачиваясь, но мы уже далеко ушли. Ян меня не заметил, а я бы все отдала, чтобы он подошел ко мне хотя бы поздороваться. Но он никогда меня не замечал.

3. Невзаимность

Снова вздохнув, я медленно побрела домой. Настроения не было никакого.

Почему так получается, что любовь часто не взаимна? Зачем она вообще нужна, такая любовь, если приносит одни лишь страдания? Я влюблена в лирра Рудого с детства, он – самый замечательный человек. И никакому Офицеру я не позволю говорить о нем дурно! И прозвище его – Ферзь – мне нравилось. Он тот, кто родился в нищете и забвении, а потом ценой колоссальных усилий, упорным трудом пересек шахматную доску, чтобы стать… кем-то важным. Из маленького приютского мальчика – главой инквизиции. Без связей и протекций. Оттого и прозвище такое получил, которым по праву мог гордиться. Разве можно им не восхищаться?

Смутно закрадывается подозрение, что Ян бы не одобрил мою связь с Братством Справедливости. Все же я не совсем дура и прекрасно понимаю, что он по другую сторону баррикад. Но… я больше ничего не могу сделать! Я молодая, богатая, одаренная – я нужна своей стране, я хочу сделать ее лучше, и если для этого нужно… что нужно?

Помотала головой, ощущая странную усталость и туман. Невольно ухватилась за плечо бредущей рядом женщины. Кто это? Ах да, Сусанна. Гувернантка.

– Вам плохо, Софья Александровна?

– Да, нехорошо. – Я тяжело дышала, воздух отказывался проходить в легкие.

– Наверное, тепловой удар. Потерпите, мы уже почти дома.

Мелькнула мысль: а откуда она знает, где мой дом? Да еще и по отчеству назвала. Мелькнула и пропала. Слишком душно. Не помню, как и до дома добрела.

Там уж меня, конечно, на диван усадили, веером обмахали и чаем со льдом и лимоном напоили. Жизнь продолжалась.

В столице летом и в начале осени весело, множество развлечений под открытым небом: концерты в парке, танцевальные вечера, скачки на пустыре возле старого театра. Отца держит здесь работа, он – тайный советник короля, а меня – ну, у меня тоже забот хватает. Вместе с девочками Моховыми мы взялись помогать детскому приюту: два раза в неделю ходим учить детишек чтению и рисованию. По факту, конечно, больше болтаем и рассказываем сказки, но детям нравится, они к нам тянутся, а это самое главное. К самым маленьким нас только не пускают, а жаль. Там наши руки пригодились бы куда больше. Я один раз случайно сунулась в младшее крыло, чуть не свихнулась от смрада и криков: младенцы лежали в деревянных люльках одни, в мокрых вонючих пеленках, истошно вопя. Рядом не было ни нянек, ни лекаря. Ох и скандал я устроила – до сих пор душа радуется. Орала на прибежавших смотрительниц, сама взялась детей купать, велела немедленно накормить.

Тогда даже до Яна дело дошло – приют-то на его деньги открыт. Его светлость изволил нанести мне визит. Я была счастлива видеть его, но вышло не очень хорошо. Не знаю уж, что ему наговорили, но разговор у нас получился тяжелый.

– Вы бы, Софья Александровна, в чужие дела не лезли, – ядовито выговаривал он мне тогда, а я смотрела на его губы и изнемогала от желания вспомнить, какие они на вкус. – Если вам нечем заняться, то вяжите носочки для детей или там платки расшивайте, лишним не будет. А в мой приют больше не приходите, я запретил вас туда пускать.

От такого поворота я даже очнулась от сладких грез и недоуменно переспросила:

– Что значит «запретил»?

– Это значит, что вы туда больше прийти не сможете, – равнодушно пояснил Ян. – Слишком уж вы шумная.

– Но дети…

– Детям хорошо и без вас.

– Им плохо было! Они все… в ужасном состоянии, особенно младенцы!

– Не выдумывайте. Я там был, прекрасные дети.