Годы студенчества, сборы, выпуск, армия и юбилей. Второе издание

Шел одна тысяча девятьсот шестьдесят шестой год. Упразднялось одиннадцатилетнее школьное образование и по этой экспериментальной педагогической причине в суровую большую взрослую жизнь включалось сразу два дерзновенно устремленных потока юношей и девушек, завершавших обучение в десятых и одиннадцатых классах. Прием в институты, техникумы, училища и другие профессионально ориентированные учебные заведения был удвоен. Волны абитуриентов накатывались на суровые скалистые твердыни приемных комиссий. Не всем удалось попасть из зыбучего жизненного океана на студенческое плато высшего образования. В медицинский вуз конкурс был традиционно высок, более шести человек на место. Это было то время, когда профессию врача окружал дух возвышенной романтики, а меркантильность считалась предосудительным проявлением.

Илья Аничков и сотоварищи

Знакомясь и в дальнейшем общаясь с девушкой, Илья Аничков всегда оценивал ее с прицелом на будущую совместную жизнь. Месяц назад ему исполнилось восемнадцать лет, кроме того он успешно сдал экзамены в медицинский институт и сейчас усиленно изучал анатомию человека. «Ulna, radius, tarsus, metatarsus, femur», – повторял он про себя латинские термины, наполняя картошкой очередное ведро на колхозном поле. В то время овощеуборочных комбайнов в колхозах не было, имелись копалки, но они почему-то всегда быстро выходили из строя, либо тракторист не мог выйти вовремя в поле по причине похмельного синдрома. Километровые картофельные гряды разгонялись плугом, который, всхрапывая и громко пуская газы, тянули колхозные лошади. Чаще других коней в тягло впрягали буро-красного мерина. Волоча плуг, он периодически останавливался и, четко обозначив свою половую принадлежность, выпускал толстую струю мочи в борозду, или же, приподняв хвост, опорожнялся зелеными округлыми комьями переваренной травы. «Но, твою мать!» – неизменно слышалось после этого. В сельском хозяйстве области складывалась критическая ситуация на картофельном фронте, а время поджимало, становилось все холоднее, зачастили дожди. В бой был брошен последний резерв облисполкома – первокурсники. И они не подвели. Посевные площади второго хлеба пусть медленно, но неуклонно начали сокращаться. Илья высыпал ведро в прицеп, стоящий посреди поля, и крикнул учетчику: «Двадцать седьмой!» Перед ним освободила свою плетеную корзинку миниатюрная изящная студентка в сиреневом платочке. На ней был длинный свитер с коричневыми узорами, спортивные брюки синего цвета и сапожки почти детского размера. Она сразу привлекла внимание Аничкова еще на первых занятиях. Ему нравилось держать ее в поле зрения. Следующую борозду он начал убирать рядом с ней, периодически относя ее ведро вместе со своим. Вероника, так звали студентку, одаривала благодарными взглядами воодушевленного Аничкова. Дней через десять пребывания их группы на уборочных работах сложилось уже несколько дружественных пар. Это были весьма неустойчивые образования, своего рода духовные примерки, демонстрирующие интерес на перспективу. Илья также заметил, что рядом с ним, или неподалеку оказывалась еще одна девушка среднего роста, стройная и гибкая, работавшая в матерчатых перчатках. Она очень быстро наполняла ведро, высыпала его и возвращалась и в тот день лидировала по данным учетчика. Ее звали Сильвия. Она тоже была интересна Илье, но рядом с ней он всегда ощущал невидимую дистанцию. Какое-то силовое поле разделяло их. Если до Вероники он мог дотронуться дружески или взять под руку, то в отношении Сильвии его что-то сдерживало. Жили студенты неприхотливо в домах сельских жителей. Рано вставали, умывались на улице, завтракали и сразу в поле. В обед или после работы они приносили по ведру картошки своим гостеприимным хозяевам в обмен на организацию питания. За счет студентов было обеспечено снабжение свининой и говядиной с колхозных ферм. Нужные суммы должны были быть изъяты из заработанного после окончательного расчета в день убытия. Каждую субботу была баня, потом вечерние гулянья, иногда до неблизких соседних деревень. По селу разносились веселые песни и смех. Старики и старушки, привыкшие к унылому однообразию их жизненной осени, сразу молодели, улыбались, обнажая, то один, то сразу два своих оставшихся зуба. В сентябре среди студентов отмечалось три дня рождения: Камского Игната, Залесского Романа и Лизы Сергеевой. Решено было объединить их в единое празднование. Уговорили хозяев самой большой избы и работа закипела. Девушки-студентки демонстрировали умение делать всевозможные салаты из свежих овощей, блюда из рыбных и мясных продуктов. Мужская студенческая половина таскала столы и стулья, одалживала кастрюли, тарелки, ложки и вилки. Где-то раздобыли стеариновые свечи. А когда собрались все вместе, стали с удивлением рассматривать друг друга. Прически преобразили девушек, глаза их лукаво и задорно стреляли отраженными искорками свечей, они оделись во все лучшее, что у них было с собой. Красивые разноцветные платья облегали их талии, туфли на высоких каблуках поблескивали лаком и застежками. Парни оделись проще. Галстуков и бабочек на них не было. И вот все уселись. Первое слово было дано старосте группы Денису Иванишину. – Друзья! – начал Денис свой тост, вставая из-за стола. – Предлагаю наполнить бокалы, рюмки, стаканы, кружки… У кого что есть. За столом началось движение рук, слышались реплики, отдельные слова, бульканье и хихиканье. – Тихо! Тихо! – раздавались голоса. – Давайте выпьем за именинников Лизу, Игната, Романа и за наше студенческое братство! – наконец, дождавшись тихой паузы, с пафосом произнес Иванишин. – Ура! – во весь голос подхватили студенты так, что эхо докатилось до ближайшего хутора. Когда проголодавшиеся студенты плотно закусили, Николай Круглов, предложил тост за учителей. – Поднимите руки, у кого нет медалей за школу! – попросил он. – Так, у семерых, – подсчитав, подвел он итог. – Но я и Ирочка окончили медицинское училище с отличием, – пояснила Лида, голубоглазая студентка с веснушчатым носиком и рыжевато-золотистыми волосами. – Так, остается пятеро, – продолжал выяснять Николай. Остальным тоже было интересно узнать, как можно больше о своих товарищах. – Я поступил после армии, – сказал Аркадий Поляков. – А я три года проработал на стройке, – проинформировал собравшихся Богданов Дмитрий. – Перед этим поступал два раза, но неудачно. – У меня медали не было, но я прошла по конкурсу, – третьей ответила Тищенко Марина. Оставшихся два студента сидели молча. Это были грузины Вачё Дадиани и Левани Жвания. В институт приезжали поступать со всех республик и городов Советского Союза. Одна девушка Дарья Малышева была москвичкой. Она через год перевелась на учебу в Российскую Федерацию. – А зачэм мнэ медаль?! – вдруг нарушил молчание Левани и, достав из кармана увесистую пачку пятирублевок, шлепнул ее на стол. – Зачэм мнэ стаж, если у меня есть дэньги?! Чтоб поступит в Тибилиси, у отца нэ хватыло сбэрэжений. Там целый кубометр надо… После его шокирующей откровенности наступило неловкое молчание. В наступившей тишине выпили за школьных преподавателей. Девочки-студентки постарались, салаты были очень вкусными. Все были заняты едой. – Вачё! – прерывая затянувшееся молчание, обратился ко второму грузину Денис. – Выдай какой-нибудь грузинский тост!

Дадиани и Жвания о чем-то зашептались, затем встали и, сказав, что скоро вернутся, вышли на улицу. – Куда, это они? – послышался с края стола голос Валерия Боброва. – Может быть, покурить, – предположил Аркадий, один из немногих курящих в нашей группе. – Про какой он кубометр говорил? – послышался вопрос Лиды. Никто не знал ответа на этот вопрос, кроме Малышевой. – Если взять купюры достоинством в один рубль, сложить их в пачки по сто. Затем начать складывать эти пачки до счета в миллион, как раз получится один кубометр. – Ух, ты! – послышались восклицания. – Откуда ты это знаешь? – Я только что догадалась. На третий тост за родителей горячительного едва хватило, даже, учитывая, что большинство студенток вообще ничего не пили. Завязались интересные разговоры и азартные споры. Илья был поглощен бурным обсуждением теории относительности, о которой имел весьма слабое представление в размере школьной программы. Через несколько минут ему стало казаться, что он присутствует на симпозиуме физиков теоретиков, куда попал иронией судьбы. Ему на глаза даже навернулись слезы от ощущения собственного несовершенства. Особенно блистала эрудицией Малышева. Она свободно оперировала вселенскими категориями и масштабами. Прорвавшись в одну из звуковых пауз, Илья, вытирая слезу умиления, тихо сказал: – Дарья, твоя эрудиция покоряет! Когда ты с такой глубиной познания говоришь о мироздании, я начинаю себя чувствовать ничтожно маленьким астероидом. Ты, наверное, собиралась быть физиком? – Да, я собиралась поступать на физмат, но потом передумала, – ответила Малышева и прекратила участие в полемике. – Девчонки, а не слишком ли мы увлеклись теорией? – сказал кто-то из спорящих студенток. В это время в избу с улицы вошли с двумя увесистыми сетками-авоськами, наполненными до отказа колбасой вином, шампанским, водкой и коньяком два наших грузина. Они где-то разыскали заведующую магазином и обеспечили ей солидную прибыль своими покупками. Собравшиеся было расходиться, студенты начали возвращаться на свои места за столом. Нарезали колбасу, наполнили рюмки. – А теперь, можно я скажу тост? – встав, сказал Вачё Дадиани, говоривший по-русски почти без акцента. – Давай, Вачё! – послышалось со всех сторон. Когда наступило молчание, он начал свой тост, подражая речи вождя народов: – В числе пассажиров плыли на корабле купец и ученый. Купец был богат и вез с собой много товара. Но вдруг подул сильный ветер, начался шторм, и корабль разбился о скалы. Спаслись только купец и ученый. Заметив, что ученый пригорюнился, купец говорит ему: «У тебя нет повода для грусти. Это я все свое богатство потерял, а твое всегда при тебе». Так выпьем же за богатство, которое нельзя потерять! Со всех сторон послышалось: «Ура! Браво! Молодец Вачё! За грузин!»

После этого тоста в отношениях со студентами-грузинами все вошло в дружескую колею. Хозяева избы не мешали веселиться, и студенты ушли за полночь. Веронику, к огорчению Ильи, вызвался проводить Аркадий Прохоров. Но рядом неожиданно оказалась Сильвия. Они вместе вышли и зашагали по тропинке вдоль сельской дороги, покрытой лужами, и, когда приблизились к дому, где она проживала,, а также еще две студентки, расстались. Махнув на прощанье Илье рукой, его спутница быстро скрылась за калиткой. Затем скрипнула дверь, звякнула щеколда и наступила пустая тишина. Через несколько минут послышались шаги и негромкие голоса. Это под охраной именинников Игната и Романа подошли Зина и Лида. Они проживали вместе с Сильвией.

Гаудеамус

«Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus! Давайте веселиться, пока молоды». Так начинается студенческий гимн, звучащий под сводами учебных заведений уже несколько столетий. А студенты, как известно, умеют жить, не унывая. Со стороны безучастного наблюдателя ликованье, веселье и уличная радость выглядят массовым воплощением счастья. Невольно представляется, что в этот момент какая-то особая форма душевной энергии овладевает людьми. У студентов медиков шестидесятых годов, кроме профессиональной увлеченности, было немало других сфер самореализации. Существовали кружки по всем основным видам спорта, а также для любителей танца, театра, фотографии и кино. Вузовский хор пел великолепно. Выступления команды веселых и находчивых вызывали хохот у целого зала слушателей. На волне стихии самовыражения спонтанно возник Клуб холостяков, но был подвергнут обструкции со стороны специальных служб, в результате чего по окончании вуза таковых не осталось. Приоритет был отдан счастливой семейной жизни. Будущие врачеватели, как и все люди, разделялись на флегматиков, сангвиников и холериков, у кого-то в хронической форме протекало тщеславие, у других был прочный иммунитет к лихорадке популярности. Высокомерие в студенческой среде пресекалось по методу Прокруста с разной степенью успеха. Как известно, чтобы будоражить дух смеха, должен быть найден объект, над которым можно подтрунивать. Все так любят веселиться, но никто не хочет выглядеть смешно. Чтобы отбить атаку дружеских и не очень насмешек, надо иметь, прежде всего, чувство юмора и не быть склонным к обидчивости. Даже в небольших коллективах всегда находятся запевалы выходок за ореолом общепринятой морали, порой на грани хулиганства.

1.

Сеня Фабрикантов лежал в кровати поверх одеяла в спортивном трико и смотрел в окно, за которым чирикали майские воробьи и периодически прорезали воздух крылья чаек. Он только что сдал зачет и был самодовольно расслаблен. Чайки уже давно не мечтали о морской стихии волн и по-соседски прижились среди голубей, ворон и галок. И все же их постоянно влекло к реке, но охота на рыбешек в замутненной стоками воде не всегда была успешной. А вот город совсем другое дело с его мусорными баками, урнами и свалками. Сеня неохотно приподнялся, накрошил мелко ломоть хлеба и начал бросать крошки в окно. Белокрылые птицы налету ловили падающие подаяния, а то, что достигало земли, служило прикормом голубям и прочей пернатой мелкоте. Когда ржаная выпечка закончилась, Сеня вновь погрузился в раздумья. Внизу проходила заасфальтированная подъездная дорога, по обе стороны которой тянулись пешеходные тротуары. По ним изредка проходили люди. И тут острое молодое зрение любителя приключений признало в приближавшейся фигурке Катю Сергееву, однокурсницу. Озорное решение пришло инстинктивно и без раздумий. Сеня схватил полиэтиленовый мешок, метнулся в умывальник, наполнил тару на треть водой и молниеносно вернулся в свою комнату. Однокурсница в это время поравнялась с открытым окном комнаты на четвертом этаже, из которого торчала курчавая голова Сени. Пакет, наполненный водой, упал на твердь в метре от Кати и обдал ее брызгами. Девушка испуганно отпрянула в сторону и посмотрела вверх. Фасад общежития был безлюден. А Сеня визжал от удовольствия изобретения новой забавы. Вскоре эта не безобидная игра приняла характер эпидемии, к ней подключились даже девушки, и стали при удобном моменте поражать своих недругов холодными осколками брызг. Пешеходное движение отодвинулось на безопасное расстояние.

Как то после беседы с ректором о хозяйственных проблемах заведующая общежитием Гордеева Варвара Устиновна торопливо возвращалась в свой кабинет. Неожиданно рядом с комендантшей ухнул пластиковый пакет, наполненный водой, и разлетелся феерией брызг. Снайперский взгляд опытной женщины мгновенно засек мелькнувшую в окне на четвертом этаже курчавую голову. Без задержки с невообразимой легкостью, несмотря на свою полноту, в течение десятка секунд возбужденная женщина достигла цели и увидела, что в запертой изнутри двери торчит ключ. После громкого стука и сурового крика затаившемуся Арсению Фабрикантову пришлось открыть защелку замка. Он театрально и весьма искусно изобразил вид разбуженного заспанного человека с приоткрытым ртом для зевка. Всплеск эмоций обиженной Варвары Устиновны был стремительным, решительным и беспощадным, заключавшемся всего в одном кратком слове: «Вон!» Отдышавшись и уняв сердцебиения, видя недоуменное лицо студента, Гордеева засомневалась в том, что не ошиблась адресом. В момент водяного душа от разрыва пакета окна были открыты еще на третьем и втором этажах, а также в соседних жилых блоках. – Ты бросал в окно? – проследовал вопрос. – Вчера кормил птиц, хлебные крошки… – Да нет, пакет с водой ты сейчас швырнул мне под ноги. Признание для Сени было равнозначно самоубийству, поэтому он, насколько мог, убедительно и экспрессивно ответил: – Что вы! Я спал, проснулся от стука в дверь. Осознав, что дело – глухарь по причине отсутствия свидетелей, комендантша мрачно, словно грозовая туча, медленно развернулась и ушла в свой кабинет. На входной двери в здание появился строгий предупреждающий текст о том, что лица, уличенные в сбрасывании пакетов с водой из окон под ноги прохожим, подлежит немедленному выселению. Водные баталии были прекращены.

2.

Родиону Перфильеву не спалось. Едва он смежал веки в ожидании прекрасных образов ночи и не менее очаровательного радостного рассвета, как в области спины, или правого бока, то есть в местах, которыми он привычно со всей тяжестью усталости прижимался к матрацу, начинался зуд. Приходилось прерывать погружение в нирвану блаженства и чесать зловредное место. Он старался поворачиваться осторожно, чтобы не скрипеть пружинами кровати, так как его три товарища удивительно тихо и смирно спали. Только около часа ночи зудящие приступы прекратились, и Родион отключил свое уставшее от неприятных предположений воображение. А вот и раннее утро с его суматохой: одевание, умывание, чистка зубов, бритье, завтрак, наконец, рассредоточение по аудиториям института. Сразу после занятий Перфильев направился к врачу, ответственному за здоровье студентов. Тот, ничего подозрительного не обнаружил, но назначил консультацию дерматолога в соответствующем диспансере. Идти туда Родиону не хотелось, и он решил отложить этот визит на день или два. Строгого распорядка дня у студентов не было. Некоторые при настольной лампе готовились к зачетам и экзаменам допоздна. Наполненная сложными мыслями, непродуктивная в плане отдыха минувшая ночь, заставила Перфильева лечь рано. Его друзья занимались где-то своими делами. Около полночи он проснулся от нестерпимого зуда в пояснице и встал. Ему показалось, что Стас хихикнул. «Наверное, приснилось что-то смешное», – мелькнула мысль. Заправив майку, выровняв простыню, Родион снова настороженно улегся. Когда с трех соседних кроватей послышалось равномерное сопение, он тоже поддался общему гипнозу сна. После занятий Перфильев направился в кожно-венерологический диспансер и был в порядке очереди принят дерматологом. – У тебя, дорогой мой, все в норме, – констатировал врач, осмотрев пациента с головы до пят. – А отчего чешусь по ночам? – Это либо что-то неладно с твоими нервишками: зачеты, экзамены, понимаешь, и все такое, либо аллергия. – С нервами у меня все в порядке, аллергией не страдаю. – Ладно, для успокоения и профилактики купи мазь, сходи в душ, намажься ей, потом смой. В ближайшей аптеке Родион купил ихтиоловую мазь и направился в душевые городской бани. Намылился несколько раз, ополоснулся, а потом извлек заветный тюбик, выдавил его черное содержимое и размазал по всему телу. Лекарственный запах мгновенно распространился за пределы его кабины по всему пространству, контролируемому банщиком. Через минуту в дверь душевой, где студент осуществлял лечебную процедуру, раздался невообразимо громкий и решительный стук. Чтобы защелка не вырвалась из уже истлевшего от времени дерева, Родион сдвинул ее в нейтральное положение. Перед банщиком и дежурной по смене женщиной предстал обнаженный черный, как африканец, человек, от которого исходил убийственный аромат. У дамы от ужаса расширились глаза, и она истошно заорала: – Немедленно одевайтесь и следуйте к заведующей. Мы сейчас милицию вызовем. Перфильеву пришлось прервать лечебную процедуру, смыть черный эликсир с тела, одеться и следовать на экзекуцию к местному начальству. – Ты что себе позволяешь? – налетела ястребом на несчастного студента главная начальница. Нам теперь баню на карантин закрывать придется. – Я был на приеме у врача, тот ничего не нашел, но сказал на всякий случай, купить мазь, сходить в душ, намазаться ей, потом смыть. Для убедительности Родион расстегнул рубашку и снял штаны. Присутствующие женщины слегка сконфузились, но от подозрительности не избавились. – Да, вроде, все чисто, – сказала одна из них, похоже, что главная, так как была самая толстая. – В конце концов, я сам будущий врач, учусь на четвертом курсе. И что за издевательство вы здесь устраиваете! Это я сейчас в милицию обращусь. Фраза подействовала и студента отпустили. Наступающей ночи Перфильев ждал, как боец, затаившийся в засаде. В положенный момент он сделал вид, что заснул, и вскоре почувствовал зуд. Продолжая терпеть и тянуть время, вынуждая противника раскрыться, он затем резко встал и поймал Стаса с поличным. Тот еще не успел спрятать нить, которая тянулась под простыню возмущенного объекта нападок. – Ах, ты, паскудник! – и Родион схватил однокурсника за майку, которая сразу же затрещала. Но тут зажегся свет и в комнате раздался дружный хохот. Перфильеву ничего не оставалась, как присоединиться к общему веселью. К нему подошел Стас, обнял и сказал: – Родя, не обижайся. Извини, если что. Когда к дерматологу было направлено еще несколько человек, прошел слух, что в общежитии началась эпидемия чесотки и предстоит паровая термическая обработка постельного белья и матрасов. Однако вскоре проявления заболевания внезапно прекратились, как и начались то того.

Среди узоров сентября

Завершались шестидесятые годы прошлого века. Студенты четвертого курса медицинского института «десантировались» в одном из колхозов области, чтобы помочь сельчанам на уборке картофеля.– Антонина, возьми студентов! Четверо осталось. Прочих уже всех распределил по домам. У тебя же большая пристройка пустая! Бригадир Иван Торопов умоляюще смотрел на высокую статную женщину лет пятидесяти. – Хоть на колени становись, не возьму. В субботу на выходные дочка из города приезжает. Ты, представь: она заходит в дом, а тут четверо мужиков. – Ну, какие они мужики! Студенты. Окромя книг еще ничего не видели. – Не возьму. – Да твоя дочка, может быть, среди них жениха присмотрит! – Рано ей еще. – Это почему рано? – Семнадцать ей только исполнилось. Неделю назад. – А где учится? – В техникуме связи. – А где старший сын? Что-то его не видно уже давно. – На Дальний Восток на стройку подался. – Один? – Да нет с женой и сынишкой. – Значит, будешь теперь в разлуке с внуком. – Няма часу скучать. Ящэ три баразды с бульбай трэба выбрать. Жизнь повсеместно сплетала говор сельских жителей с литературным русским языком. Это явление происходило произвольно, случайно, во всевозможных бытовых вариантах и образных узорах. Четверо молодых парней, двое невысокого роста, около ста семидесяти, и двое ребят повыше спокойно в ожидании стояли за приусадебной оградой, прислушиваясь к разговору хозяйки с бригадиром. Это были Василий Шувалов, Игнат Камский, Валерий Еремин и Роман Залесский. Они проживали в общежитии в одной комнате, все увлекались хирургией и непременно хотели поселиться на период работы в селе вместе, поэтому и возникли происходившие в настоящее время трудности. Просторных изб было наперечет. Станислава Самойлова и Родиона Перфильева взял на постой к себе бригадир. – Ребята, давайте, пока бригадир хозяйку уговаривает, поможем ей распаханные гряды убрать! – предложил товарищам Еремин.

– Все равно нечего делать, – поддержал его Шувалов. – Тогда я иду за корзинками, – включился в разговор Игнат. – Пойдем вместе, – развил инициативу Залесский. Они подошли к женщине, беседующей с бригадиром. – Добрый день! – обращаясь к хозяйке дома, выразительно произнес Валерий Еремин. Его тут же дополнил товарищ, не дожидаясь ответа: – Давайте корзинки, мы вам поможем картошку убрать! Лицо женщины приняло выражение недоумения. Она несколько секунд не осознавала, как в данной ситуации перевоплотиться. Но до нее быстро дошел выгодный смысл предложения студентов, холодный и решительный взгляд смягчился, посветлел радостной перспективой. – Надо бы спачатку воды из колодца принести. – Роман, Василий идите сюда! Работка появилась. Когда двое, стоявших в отдалении молодых людей подошли к общей группе, хозяйка, овладев ситуацией, сказала: – Еще бы дровишек наколоть. – Не проблем. Давайте топор! Пойду колоть, – вызвался Залесский. – А я воды вам наношу, – предложил Шувалов. – А как к вам обращаться? – Антонина, а по отчеству Семеновна. – Антонина Семеновна, давайте ведра! В сенях хозяйка подала Шувалову два оцинкованных ведра и коромысло, но тот взял только емкости для воды. – Я без коромысла. А куда выливать? – Сперва в бачок, что в сенях, а потым в бочку, которая в стайке для коровы. Камский и Еремин взяли корзинки, и пошли выбирать из борозд картошку. – Ладно, я пойду, – повеселев глазами и лицом, произнес бригадир и быстро покинул двор Антонины. Натаскав воды, Василий Шувалов стал помогать товарищам на копке гряд густо усыпанных светло-желтыми плодами. Роман Залесский в это время стремительно наращивал гору колотых дров. Антонина Семеновна, затаив дыхание, наблюдала, как быстро выполняется в их хозяйстве череда запланированных на неделю работ. Однако ее оторопь и даже некоторая растерянность созерцателя постепенно была преодолена и она, словно спохватившись, устремилась на кухню готовить обед.