Горькая олива

Глава 1. Дом

Пролог

Бывает так, что одинпоступок из жизни вызывает такое сожаление, которое может принести сильнуюморальную и физическую боль. Сердце готово разорваться от негодования, неудается найти оправдания поступку. А в голове назойливой, зловещей мысльюкрутится – все было бы по-другому, если…

Но нет однозначногоответа – сработало бы это «если», или нет. Это «если» как тиски сжимает нутро и пытаетсявыдавить хоть каплю разумного объяснения безрассудным на первый взглядпоступкам, которые изменили бы всю жизнь, не оставив ран на душе, отпечатковгрусти, сожаления и тоски по прошлому. Это воспоминания как хроническоезаболевание в организме, затаивается, и ждет подходящего момента, когда станетчуточку грустнее обычного, чтобы опять дать о себе знать, дать толчок этомувечному спруту, сжимающему нутро и повторяющему – если…

Обычно, после долгихтерзаний, организм принимает решение отнести это в копилку жизненного опыта,подавить все связанные с этим событием воспоминая, вызывающие бурю эмоций,которая может стать причиной недовольства сомой жизнью и болезней.

С течением времениобстоятельства меняются, эти изменения бывают неподвластны. Они меняютреальность вокруг в независимости от воли, либо признанная, или отрицания этойизменившейся реальности. Происходит событие, которое будоражит старыевоспоминания.

И кажется, что прошлодостаточного часов, дней, лет с тех времен, когда было досадно, когда личностьрассыпалась от ненавистных воспоминаний. И возникает соблазн еще раз вспомнитьвсе, поднять с глубин памяти неприятные события, надеясь, что больше неосталось в них силы спрута, который грозился раздавить. Но какое же одолеваетразочарование понять, что воспоминания все еще имеют власть, могут зановорастормошить былые эмоции, когда кажется, что рассыпавшийся на кусочки мир иличность уже полностью, старательно и с трудом были собраны заново в единоецелое – все снова рассыпается.

Глава1. Дом

Террасу заливали мягкие,последние лучи осеннего заката. Амелия сидела в плетеном кресле, допиваяпоследний глоток остывшего чая. Ее взгляд блуждал по саду. Он был образцомгеометрической строгости: идеально подстриженный изумрудный газон был разбит напрямоугольники прямыми дорожками из светлого гравия. По периметру симметричноросли кусты хвойников, а в центре композиции, отбрасывая ажурную тень наидеальный газон, стояла олива. Она,вопреки всем прогнозам, в этот год родила невиданно много мелких, твердыхплодов. Казалось, все свое упрямство, всю накопленную за годы скудной почвысилу она вложила в эту горькую щедрость.

Войдя в дом, Амелияоказалась в маленькой прихожей. Здесь было прохладно и тихо. Пространство былопочти пустым: слева — узкая полочка для обуви, на которой аккуратно стояли несколькопар обуви, над ней матовых хромированных крючки, на которых висели плащ инакидка – все было серо-бежевых оттенков. На один из свободных крючков Амелияповесила свою легкую бежевую куртку. Ни одного лишнего предмета, ничего, чтонарушало бы безупречную чистоту и ощущение воздуха.

Из прихожей она прошла накухню. Пространство было выдержано в единой гамме: светло-бежевые фасадышкафчиков, столешница цвета песчаника, матовый оливковый фартук над мойкой. Околоокна стоял небольшой квадратный стол на 3 персоны. Все было компактно, функциональнои сияло чистотой. Амелия подошла к раковине, тщательно вымыла и насухо вытерлачашку, после чего убрала ее в шкаф. Движения ее были точными, выверенными,почти ритуальными.

С мокрым полотенцем вруках Амелия направилась в ванную. Комната, как и все в доме, была маленькой,но продуманной до мелочей. Стиральная машина была встроена под столешницу, накоторой стояли плетеные корзины для разного белья. Все предметы гигиены былиубраны в шкафчики. Достав из корзины несколько полотенец, она загрузила их вмашинку, отмерила порошок, добавила кондиционер и запустила стирку. Приняв душ,завершив гигиенические и косметические процедуры, Амелия протерла насухо ваннуюи раковину. Беглым взглядом она оценила чистоту белоснежной ванной, такой жераковины и прозрачность зеркального стекла – оно было идеальным.

Из ванной Амелия прошла вгостиную. Это была самая просторная комната в доме, но все же маленькая. Последниелучи солнца проникали через большие окна с белоснежными прозрачными тюлевыми шторами,окаймленными по краям тяжелыми оливковыми гобеленными шторами. Мебели быломинимум: огромный диван цвета капучино, утопающий в подушках бежевых иоливковых оттенков, журнальный столик и одна тумба в углу, которая выбиваласьиз всей гармонии. Она была темно-коричневой, старой, с потертой фурнитурой,словно пришелец из другого мира, чуждый бежево-оливковому уюту этого дома.

Амелия достала из тумбы старуютетрадь, устроилась на диване и стала перечитывать. Закончив, она откинулаголову на спинку дивана, пытаясь вызвать в памяти образ себя, когда она быларебенком. Но в голове была лишь тихая, безмятежная пустота. Ни одной картинки,ни одного звука. Это ощущение было ей понятно, она умела аккуратно вырезать изпамяти целые пласты ее жизни, не оставляя шрамов, а лишь спокойствие. Ее взглядснова скользнул по коричневой тумбе, и на секунду в абсолютно ясном небе еедуши мелькнула легкая, необъяснимая тень.

Услышав звук достиравшей машинки,Амелия пошла развесить белье. В ее доме было выделено маленькое пространствопод нужны прачечной, которая была совмещена с кладовкой, где хранилась утварьдля поддержания чистоты в доме. Пространство также было продуманным – светлыешкафчики и сушилки, гладильная доска с бежевым чехлом, стены окрашены воливковый цвет, шкафчики были песчаных оттенков, а панорамные окна выходили назадний двор, где был герметично-продуманный сад, в котором были лишь газон ихвойные. Окинув все помещение и вид за окном довольным взглядом, Амелияотправилась в спальню.

Спальня, как и гостиная,дышала простором и светом. Небольшая, высокая кровать с бельем пастельныхтонов, две приземистые тумбочки по бокам и у панорамного окна — высокий, строгийоливковый комод, чуть темнее оттенка стен. В углу была выделена ниша – небольшаягардеробная зона с зеркалом во всю стену и открытыми шкафчиками под одежду,которые были заполнены лишь наполовину. Здесь царил тот же минимализм, тот жевыверенный покой – все в бежево-пастельных тонах. Амелия перепроверила свойкостюм для следующего дня – все было идеально выглажено и ожидало своего часа.

Проснувшись на следующееутро, Амелия проделала свой привычный утренний ритуал. Душ, чистка зубов.Вытирая пар с зеркала, она внимательно разглядывала свое отражение. Перед нейбыла женщина тридцати лет. Во взгляде, в уголках губ, в едва заметной сеточке увнешних уголков глаз читалась усталость, легкая утрата былой упругости, самыеначальные признаки возраста. Она спокойно нанесла сыворотку и увлажняющий крем— рутинные, отработанные до автоматизма движения.

В гардеробной она оцениласебя в полный рост в зеркале. Стройная фигура, вьющиеся волосы теплого, пшеничногооттенка, светло-карие глаза, бледные губы, равные неброские брови, светлыйоттенок кожи – идеально сочетавшиеся с общей гаммой ее мира. Для важного дняона выбрала свои любимые оттенки – оливковая юбка-карандаш чуть ниже колена,тонкая водолазка бежевого цвета. Взяла заранее приготовленную сумку – светло бежевогооттенка. Образ собранной, строгой, компетентной женщины, которую невозможновывести из равновесия.

Выйдя из спальни ипроходя через гостиную по пути к выходу, она снова увидела ту самую коричневуютумбу. И на этот раз ее безмятежное спокойствие дало крошечную трещину, которуюона даже не заметила. Она почувствовала лишь короткую, острую вспышкураздражения, словно от назойливого звука, который никто, кроме нее, не слышит.Этот предмет был ошибкой, диссонансом в симфонии ее идеальной жизни, которыйона никак не заменит.

В прихожей она набросилана плечи бежевый плащ строгого кроя, надела оливковые лодочки на невысокомкаблуке и вышла на улицу.

Свежий утренний воздухнемного рассеял странное чувство. Шагая по знакомой дороге, Амелия началаобдумывать предстоящую встречу с заказчиком, репетируя в голове четкие,вежливые и безупречно выстроенные фразы. Но где-то на задворках сознания,подобно назойливому эху, оставался образ старой коричневой тумбы.

Глава 2. Офис

Офис встретил Амелиюгулким, но приглушенным звуком. Воздух был пропитан запахом остывшего кофе,едким шлейфом смешавшихся парфюмов и немой тревогой. Сотрудники, собравшисьгруппами по трое, четверо, пятеро человек стояли у кулера, у стола, или напроходе и обсуждали все те же, избитые темы: работы стало меньше, или больше,заказы похудели и потускнели, как и лица тех, кто их выполнял. Говорили окредитах, об очередном подорожании, о том, что отдохнуть бы, да не на что. Этабанальная, серая музыка быта была фоном, к которому Амелия давно привыкла.

Она прошла между столами,кивая в ответ на безрадостные приветствия, и направилась к кабинету директора.Секретарь Марина с лицом, выражавшим хроническую усталость от всего на свете,лишь холодно ткнула взглядом в дверь, не утруждая себя словами.

В кабинете за массивным,солидным столом цвета горького шоколада сидел седовласый Аркадий Петрович. Егонеприятная, несколько обрюзгшая наружность была сморщена в гримасеконцентрации.

Он не поднял на Амелиюглаза, уставившись в монитор:

«Клиента уже впереговорной» — бросил он отрывисто.

Не глядя на нее, онподнялся из-за стола, и они молча, как два сообщника, идущие на сложное дело,направились в переговорную. Комната была выдержана в тех же тяжелых коричневыхтонах.

За столом сидела женщина. Амелия узнала Викторию, сразу, несмотря на то, что та изменилась практически донеузнаваемости с момента когда она ее видела в последний раз. Амелия почувствовала у себя в груди эмоции раздражения и ощущениячего-то инородного. Она старательно сдерживала и заглушала эти чувства, простоповторяя в голове сценарий мероприятия, который они должны были презентоватьклиентке.

Виктория выглядела каккукла Барби из кошмара семилетней девочки. В ее образе было карикатурно все:кричащий цвет фуксии – брючный костюм, обтягивающий всю фигуру и неестественнотонкую талию, блестки в макияже, глянцевые каскады накладных волос, которыеделали прическу невероятно объемной и скрывали пряди собственных пережженных.Лицо, над которым трудилась явно не одна команда хирургов было гладким какглазурь испорченного торта – натянутым и совершенно неживым, нос несоответствовал пропорциям лица. На опухшем лбу были карикатурно размещенынарисованные брови. Губы, окрашенные в ярко красный цвет, выражающие явноенедовольство с опущенными уголками и окаймленные толстым карандашом, предназначеннымскрыть гиалоурановое усы, выражали вечный немой вопрос. Единственным украшениемэтого лица были глаза – голубые, живые, бегающие, но с грустным блескомусталости, что придавало в сочетании с остальным образом ужас – как будто душуживого человека поместили в изуродованную куклу.

«Вы знаете кто я?» — началаВиктория.

Это прозвучало не каквопрос, а как обвинение, с которого начался ее монолог. Ее голос былпронзительным, а тон надменным. Она начала с того, что предыдущий день рожденияее дочери, организованный крупной и известной компанией в другом городе, былбезнадежно испорчен. У дочери — травма (царапина на коленке), торт был — ужасен(все гости отравились), программа — бездарна (сценарий стар как мир), клоун —пьян (это было видно по красному лицу), декор — дешев (все как будто из старогопарка развлечений), анимация — бездарна (это были артисты неизвестного театра).За что компания естественно прекратила работу.

Каждое слово былоотточенным кинжалом, и она с упоением вонзала их в немого Аркадия Петровича,повторяя лишь:

«Вы знаете кто я?» — и недожидаясь ответа продолжала, что отказаться от проведения мероприятия у негонет ни единого шанса и что при малейшей оплошности, последствия будут болеепечальными, чем для предыдущей компании.

Аркадий Петрович пытался начатьпрезентацию, но Виктория лишь закатывала глаза и возвращалась к своему монологу:

«Вы знаете, кто я?» — онаповторяла с искренним недоумением в голосе.

Виктория, котораяказалось не замечала второго человека за столом, вдруг резко переключилавнимание на Амелию и проговорила, отчеканивая каждое слово:

«Подтвердите здесь исейчас, что вы в состоянии провести детский день рождения нормально. Мне ненужна банальщина с пьяным клоуном, убогой анимацией и потрепанным декором».

Амелия молчала, лишьулыбалась смотря то на Викторию, то на Аркадия Петровича. Это была не таулыбка, что рождается внутри. Это была маска, приклеенная к лицу. Онадемонстративно молчала, понимания, что Виктория ее не узнает и пыталасьзаглушить все воспоминания, связанные с ней, которые назойливыми мухами всплывалив памяти и перед глазами.

«Вы видите!» — произнеслаВиктория, обращаясь к Аркадию Петровичу — «Ваш человек разговаривать не умеет!И это ваш лучший сотрудник? А говорящие у вас вообще есть?» — И снова ее голоспотонул в визгливом потоке жалоб.

И тут с Амелией случилосьстранное.

Сначала онапочувствовала, будто ее обернули толстым слоем ваты а затем опустили в аквариум. Звуки стали приглушенными,далекими. Потом ей показалось, что ее просто нет в этой комнате. Она сидела настуле, но была невидимкой, призраком, наблюдателем. Происходящее больше некасалось ее лично. Она перестала разбирать слова. Язык был ей понятен, но словарассыпались на бессмысленные слоги, на странные, неприятные звуки, которыеиздают эти два существа по ту сторону стеклянного аквариума.

Они оба повернулись кней, их рты открывались и закрывались, лица искажались гримасами. АркадийПетрович явно что-то требовал, тыкая пальцем в бумаги. Виктория смотрела на неес ненавистью и презрением. Но Амелия их не слышала. Они стали персонажами вчужой компьютерной игре, за которой она наблюдает, но не может управлять. Их движениябыли резкими, кукольными, а она как будто легким движением ноги оттолкнулась иотъехала от них далеко, находясь при этот совсем близко.

И вдруг кукла из кошмаров– Виктория с испуганным, искаженным злой гримасой лицом резко вскочила, что-то вскрикнулаи выбежала из переговорной, громко хлопнув дверью. Но Амелия лишь виделадвижения и слышала приглушенные звуки. Аркадий Петрович что-тоговорил ей, но она не слышала и тогда, махнув рукой он отправился вслед заВикторией.

Амелия, движимая каким-товнутренним автоматизмом, поднялась и вышла за ними, но не пошла к ним, анаправилась к своему столу.

И тут мир преобразилсяокончательно. Амелия остановилась в коридоре и окинула взглядом открывшеесяпространство. Люди вокруг больше не были людьми. Это были существа изфантастического фильма про инопланетян. Один сотрудник был невероятно длинным итонким, он изгибался, чтобы поговорить с другим, низким и широким, похожим наголовастика. Кто-то передвигался по офису резкими, роботизированными рывками.Кто-то сидел, сгорбившись, превратившись в бесформенный мешок. Цвета их одежды,кожи, волос казались неестественно яркими, кислотными, или наоборот выцветшими.Они издавали звуки — гул, скрежет, писк, — но слов не было. Все было карикатурным.

Амелия подумала: «Со мнойчто-то случилось». Но странным образом не ощутила страха, или паники. Ейстало смешно. Невероятно, до слез смешно от этого абсурдного карнавала существ, но она не засмеялась. Улыбка так и осталась застывшей маской на ее лице, покаона стояла в центре этого нового, незнакомого мира, который когда-то был еескучной, но привычной реальностью.

Оставшуюся часть дня она обдумываласвое состояние и изменившийся взгляд. Казалось изменился и мир, с ней никто неговорил и не подходил до обеда.

В обед, Амелияотправилась в ближайший кофетерий и сидя за столиком, обедая, начала замечать,что мир начал приходить в себя, персонажи начали превращаться обратно в людей,их речь становилась все более внятной и наконец превратилась в слова.

Вернувшись обратно вофис, мир опять начал рассыпаться и Амелии стало немного страшно. Раздалсязвонок, она подняла трубку и только усилием воли смогла расслышать из всехфраз: директор, кабинет. Она встала и направилась вновь в кабинет, наполненныймрачными для нее оттенками.

Аркадий Петрович кажетсяпостарел на десять лет. Он посмотрел пристально на Амелию, спросил все ли впорядке с ней, но она лишь улыбалась в ответ, не в силах толком разобрать, чтоон ей говорил. В кабинете была и Мариночка, ее слова Амелия могла различить иэтого было достаточно, чтобы ответить, что все хорошо и она готова работатьи не знает почему Виктория категорически отказывается от ее участия и грозитсязакрыть компанию, если ее не уволят.

Видя странное состояние Амелии и думая, что она находится в шоке, Мариночка повторила ей слова Аркадия Петровича, что организацией праздника займется он сам, под свою ответственность, но использует ее программу. А ей ондает день отгула с условием, что она сообщит о своем состоянии.

Директор скорчилмучительную гримасу, сжав виски пальцами. Его лицо выражало искреннююобеспокоенность и жалость к Амелии – выражение лица человека, понимающего все, но неспособного что-либо изменить.

«Хорошо» — опять улыбаласьАмелия, но улыбка эта была ледяной и совершенной маской, за которой не былоничего.

Выражение лица АркадияПетровича говорило, что он на грани. Онтяжело, с присвистом и хрипом вздохнул, достал из ящика стола свою массивнуютаблетницу и дрожащей рукой, проглотил несколько таблеток, запивая их водой.Затем он еще раз посмотрел на Амелию с явным беспокойством и кивнул в сторонудвери.

Рабочий день уже закончился.Амелия отправилась домой в свою тихую, бежево-оливковую крепость.

Дома, ее руки на автоматесовершили привычный вечерний ритуал. Она поужинала, выпила чаю, вымыла и насуховытерла посуду, сложив ее в шкафчик. В прихожей протерла туфли и отправилась вванную. Смывая с лица маску улыбки и тяжесть всего дня, она аккуратно прибралаза собой, оценив чистоту и пошла в спальню. Проходя через гостиную и немногосторонясь, побаиваясь и бросая взгляд на тумбу, прошмыгнула в спальню, переоделась в мягкуюпижаму и укрылась в коконе своей комфортной кровати.

Глава 3. Особняк

Виктория приехала в свой особняк. За забором и живой изгородью из туй были видны просторы сада, который больше напоминал оранжерею, где были собраны сорта всего, что могло расти в этом регионе и красовался трехэтажный особняк в стиле «эклектичный китч». На фасаде — колонны, лепнина, большая терраса и огромного размера дверь с лазом для собак.

Заехав в гараж, Виктория зашла домой через холл с хрустальной люстрой, фиолетовыми бархатными диванами, стенами цвета персика, зеркалами в позолоченных рамах, фальш-камином с 3D-эффектом огня. В большом помещении было много деталей: разношёрстной скульптуры, не сочетавшейся никак между собой, элементов декора, рядом с резной лестницей был стеклянный лифт, множество разноцветных кресел и пуфов, столиков – все кричало и слабо гармонировало между собой.

Отбросив сумку, сняв обувь, пальто и бросив это все в холле, Виктория направилась в комнату для собак, где ее с радостью и визгом встречала целая стайка собак. Две карликовые таксы: рыжая по кличке Фифи и черненькая по кличке Шуша — юркие, истерично-игривые, с визгом носились вокруг её ног, путаясь в своих лапах. Две белые, черноухие папильонки: Пикси и Кики — аристократичные, с огромными ушами, танцующе-подпрыгивающей походкой и привычкой становиться на задние лапки, подбежали к ней. Светлый мопс с темной мордочкой по кличке Кнопка — философски ленивый, хрипло сопел, предпочитая наблюдать за суетой, не отходя далеко от любимой лежанки. Белоснежный и пушистый померанский шпиц по кличке Облачко — пушистый комок неконтролируемого энтузиазма, подпрыгивающий как лопающийся попкорн, молнией примчался к ногам Виктории. Французский бульдог Гном — упрямый, серьезный, который держался всегда рядом с мопсом и был очень на него похож.

Комната была светлой и просторной, с индивидуальными лежанками в виде тронов, интерактивнам экраном с персональными меню, с игрушками и тренажерами для собак, рядами шкафчиков, мисок, поилок и прочими предметами собачьего быта.

В комнату вошла хаус-менеджер Виктории и сообщила, что ее муж задерживается на работе. Выждала небольшую пауза, но Виктория казалось пропустила эту информацию мимо ушей, лишь играя с собачками. Вопросы об ужине и поручениях она также проигнорировала и лишь спросила, где догситтер и почему та не прислала фото.

Хаус-менеджер Виктории уже давно работала с ней и прекрасно понимала, когда та отвечает на вопросы, или молчит, значит лишь одно – ей совершенно это не интересно, она сосредоточена на чем-то ином и нужно поступать на свое усмотрение. Но вот на вопросы Виктории нужно отвечать максимально ясно и полно, игнорировать их нельзя.

Поэтому хаус-менеджер ответила:

«Догситтер ужинает. Ты ее просила прислать фото, когда она будет кормить собачек и когда выведет их на прогулку, но еще не пришло время. Кормить их нужно только через полчаса, а потом выгуливать. Ты рано вернулась».

Виктория, которая в это время гладила собачек и играла с ними, пытаясь отвлечься от мыслей, не сразу поняла, что вернулась домой раньше планируемого. С обыденным удивлением и улыбкой она посмотрела на свою хаус-менеджера и была явно довольна ответом. Наверное, Ольга Игоревна была единственным человеком, который не раздражал Викторию, относился к ней непредвзято, чутко понимал ее без слов.

Виктория спокойно сказала, что сама покормит и выгуляет собачек, а догситтер может быть свободна.

Ольга Николаевна поняла, что у Виктории случилось что-то неприятное и не стала вдаваться в расспросы.

Направляясь к себе в спальню, чтобы переодеться, Виктории навстречу вышли ее одиннадцатилетняя дочь Ева с массивными наушниками, закрывающими одно ухо, и шестилетний Сеня в сопровождении своей няни. Они направлялись на кухню.

Сеня попросил маму:

«Можно я возьму завтра Облачко погулять с нами?»

Виктория безапелляционным тоном ответила:

«Нет. Ты же знаешь, что нельзя. Вы можете его потерять».

Сеня явно расстроился, но няня быстро увела его на кухню, отвлекая рассказом о предстоящем вкусном ужине.

Дочь фыркнув своей предподростковой раздражительностью, процедила сквозь зубы:

«Ой, как ты достала со своими собаками! Да не потеряют они твою дурацкую собаку!»

Но Виктория уже заходила в лифт, чтобы подняться на третий этаж.

В спальне, похожей на комнату кукольного домика, она переоделась в спортивный костюм и бросила вещи на пол. Она легла на большую, высокую белоснежную кровать и закрыла глаза. Так она лежала примерно минут десять, чтобы собраться и успокоить бесконечный поток мыслей и воспоминаний.

Затем, она направилась в ванную, где все еще лежали разбросанные мокрый халат и полотенца по мраморному полу. Виктория смыла косметику, вытерлась белоснежным полотенцем и, бросив его на край ванной, вернулась в спальню.

В ящике тумбочки, среди шкатулок, она достала старое фото. Виктория смотрела на него с такой злобой, что глаза застилало слезами. Она резко задрала подбородок, глядя в потолок, украшенный декоративной штукатуркой и удерживая слезы внутри. Гнев, старый и острый, как осколок, вонзался в голову словно острая боль от мигрени.

Вернув фото на место, Виктория спустившись в кухню. На несколько секунд она задержалась в дверном проёме. Это было единственное место в доме, где не обволакивало чувство тревожного перенасыщения. Ольга Игоревна обустроила его на свой вкус, с разрешения Виктории.

Пространство дышало приглушённой, но теплой современностью. Стены были окрашены в глубокий, успокаивающий цвет матового шалфея. Панорамные окна от пола до потолка, обрамленные простыми льняными шторами цвета слоновой кости, наполняли комнату светом и открывали вид на хаотичный, но зелёный сад.

Кухня была оборудована как в ресторане, но была настолько гармонично вписана, как будто была продолжением стен. Столешницы и фартук — светло-лавандовый кварц с едва заметными прожилками. Фасады шкафов — светлый дуб. Все это сочеталось с матовой латунью ручек и смесителей. Огромный светлый дубовый стол, накрытый грубой льняной скатертью оттенка шалфея. На нем стояла простая, но изысканная белая керамическая посуда, несколько прозрачных графинов для воды и низкие вазы с композициями из цветов и эвкалипта. Стулья с велюровыми сиденьями повторяли оттенок скатерти. В углу, на одном из сервировочных столиков, стояли графин, посуда и такая же цветочная композиция, как и на столе. В воздухе витал легкий, чистый аромат сада и свежеиспеченного хлеба и эвкалипта.