Наследие Белого конвоя Том 2.

Глава

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ТАЕЖНИЦА АЛЕКСАНДРА

Никак не ожидал Степан, что ладная у него дочь выйдет. В детские годы, так особо к ней и не приглядывался; бабье это дело, за дитем присматривать. И потом, всегда о мальчонке, помощнике мечтал. Девка, она для стряпухи супруги важней будет, а в тяжком сельском быту, сыну любой отец порадуется. Мало хлопотное хозяйство, с ломовой работой; тут, окромя, еще и промысел важен, охота, трудная добыча рыбы, где без мужицкой твердой руки – никак. А от девки помощи; только корову доить да борщи варить, хотя без тонкого понимания нелегкой бабьей доли, и от доброго хозяина тоже прок никудышний.

Вызрела Александра скоро, с весны вон уж семнадцатый годок молодке ручейком бурливым побежал. А и девка то ладная; на зависть парням пошла, так и вьются у плетня, в пору кнутом отгонять. Прочь с трудом идут; все зарятся, как Сашка лихо на подворье заправляет. И все то спорится в ее крепких руках, да и на внешность, вся в него; одним взглядом с ног сшибает. Словом, беда парням вышла, да и только. А Степан и рад, пусть побаиваются отца; за ним весь пригляд и добродетель в доме.

Еще той осенью, когда Степану, по лихости своей, от поручика Бельского бежать удалось, помогала дочь в тайге укрываться. Опасение было конечно, что лиходеи по следу пойдут, из тайги вычесать удумают. Да вот только не вышло у них тогда чего-то, не сладилось; так в усадьбу его более и не совались. Промыкавшись около двух недель в тайге, воротился Степан домой. А на случай, ежели горе приятели прихватят его все же, задумку имел; вроде как, не по своей воле в том мокром тумане заплутал. Должно быть злыми духами Эвенков те тропы полны, знать капища их там или жертвенники, вот и путают бывалого человека, под руку шепчут, кругами водят. Полагал поверят от неведения, не станут попрекать или карать за то, что в тайге их бросил.

Так и остался тогда для Степана, непонятный поход к шаманам, неразгаданной тайной. Однако шло время и ворошить прошлое не хотелось. Согревало душу лишь надеждой, что не воротятся до его усадьбы более лиходеи, усладившие должно свои аппетиты, а то могло статься и сгинувшие по неопытности в тех глухих краях, куда он их завел в поисках шаманов. Он и сам по тем временам толком не ведал, где искать тайные стойбища селькупов, волею судьбы, умело маскирующих свою запрещенную деятельность, от вездесущей власти. Благо, что отделался, и тому был рад.

Уж почитай лет с двенадцати стала Александра свои интересы к навыкам отца проявлять, куда с большим рвением, нежели к материнским, которые ей как оказалось были совсем не по характеру. А отцу и то радость – помощница в его делах появилась. Стал Степан с любовью и терпением учить дочь всему, что сам умел. На лодке по Кети ходили, кормили комаров на зорьке. Не ныла дочь, мошкой покусанная, училась правильно с этакой неотвязной напастью обходиться. Позже и с лошадью свыклась, а из ружья, без которого в тайге никак не обойтись, стреляла иной раз и получше отца. И дичь в лет била, и по лисьи, тихо и неприметно, могла зверье скрадывать, следы их мудреные читать да важные для охотника тропы отыскивать. И все то отец дивился; как так, ведь у него самого на такое почитай пол жизни ушло, а у Сашки в руках все поет, да с полуслова ладится. Благо хоть время мирное, совсем не то, что на его долю выпало; ведь многие навыки, которым учил дочь, он и нажил, партизаня и мотаясь по лесам да весям еще в Гражданскую войну. Так вот и стала Александра таежницей, во многом переняла умение опытного отца, всячески помогая ему в нелегком деле добытчика. Мария не возражала, потому как Сашка всегда по дому могла помочь, а набираясь самостоятельности, была в меру обласкана внимательной и заботливой матерью.

И вот однажды, подойдя к Степану, дочь протянула ему запыленный свиток и спросила:

- Отец, посмотри, что это за карта, я ее за шкафом, в предбаннике нашла. Может нужна тебе? Или клад, кто зарыл? Поделись, если что знаешь, вместе откопаем?..

Узнал Степан карту, что давно еще, когда с другом на Сургут, к «Петровой норе» ходили, в дневниках поручика Бельского нашел и сделал для себя подробную копию, срисовал, так сказать. Сам уж забыл, куда упрятал, а Александра вот, наткнулась. Стал подумывать Степан, как в себе смелость найти, и решиться наконец с повзрослевшей дочерью сокровенной тайной поделиться. Кому как не ей, наследнице, знать о его сокровищах. Пусть станет преемницей, пытался определиться в душе отец.

- Завтра, Александра, вместе поедем на Черное озеро. Далеко это, поэтому с вечера приготовь все к дороге, там и глухарь есть, позабавишься. Весна сок набирает, снег в лесу еще не сошел, их след хорошо видно будет. А главное, место тебе одно покажу, но это завтра, а пока карту мне верни, сгодиться может. Молодец, что отыскала. Я уж было вспоминал о ней, да вот напрочь забыл, куда сунул.

Долго думал ночью Степан о дочери, самому уж за пятьдесят; надо бы и об Александре подумать. Все со своей совестью диалог строил, а она ему определенно не говорит: «Так мол и так: оставь душевные распри, ведь ежели не явится злыдень Бельский, то и владеть, стало быть, всем Сургутским золотом тебе одному. Более то некому». После того случая в тайге, поручик уж точно бы не стерпел, отыскал его и непременно, безо всякого, снял с плеч шальную головенку шашкой, с того станется. Но видать не досуг, вновь объявиться, а то может сгинул по лихости вместе с приятелем иноземным. Однако опасность все же была. Выходит, и расслабляться нельзя. О карте то Бельский и знать, ничего не знает; вот и думает, что, убрав свидетеля, все подходы к золоту обрубит, себе сокровища отпишет. А надо бы, на всякий случай, его опередить. Так и уснул Степан с тревожной мыслю, густым туманом в воздухе повисшей; на завтра решение отложил.

А утром, как солнечный заяц в глазах запрыгал, разбудил Степан Александру и велел собираться в дорогу; путь дальний, с ночевкой, вот и надо поспешать, не-то и к вечернему прилету глухаря не управиться, тогда уж только на утреннем току его и брать. Двинулись в дорогу на бричке. Конь то один, а колхозного жеребца для Сашки, Степан брать не стал; счел, что на своем управятся. Верхом идти в весеннюю тайгу опасно: проталин да ям много. Хоть и попрекали его местные крестьяне лошадью, но все же бывший партизан не спешил с нею расставаться; колхозное колхозу, а свое себе. Как был Степан мужиком хозяйственным, так им при колхозе и оставался, но за коня горой стоял. Доходило, что отнять пытались справную лошадь, в пользу конного двора, стало быть, да вот только не отдал Степан, пригрозился выйти из колхоза, коли ему на уступку не пойдут. Работник он при хозяйстве нужный, мастеровой; так и оставили ему коня. Сжились и с этим социалистическим непорядком, хотя косые взгляды людей отщепенец ловил на себе часто.

Поспешал Степан, немного припозднились они. День выдался погожий, даже коню по душе; то и дело, на рысцу без понуканий, сам переходил. Однако вскоре дороги не стало; раз и нет ее, одни тропы, а там и вовсе остановились.

- Далее я только на верховой ходил, хотя тут уж близко, - подытожил Степан, словно давая дочери понять, что до самого озера посложнее будет добраться.

- Что, пешком пойдем, а конь как же? – переспросила Александра.

Степан спешился, подошел к лошади. Потрепал за гриву:

- Она, Сашка у меня ломовая и не такое видывала. Двоих довезет!.. Ты у меня, вон - пушинка. Разве ж ей в тягость пушинку возить? – Дочь довольно рассмеялась отцовой шутке.

Лошадь распрягли быстро и, усевшись на холке, Сашка вцепилась в гриву. Далее сухостой после зимы почти в рост пошел, а тропка чуть заметная все же видна, по ней и торили путь, пока что неведомый Александре. Все вновь, интерес один, его от отца не спрячешь. Вертит головой девчонка, а Степан улыбается: «Родная кровинка, моя порода. Не в мамку пошла!..», – это ему сердце так и шепчет.

К прилету глухаря не успели, тот уж по ветвям расселся, упрятался; в сумерках неприметным стал. Степан, остановив лошадь, соскочил.

- Ну, что же, будем зорьки дожидаться. На завтра целый день дорога. Стало быть, по утру и птицу справим. Мы с тобой, Александра, по большому счету, не за тем сюда приехали, чтобы косачей разглядывать. Это завсегда успеется. Сейчас огонь разожжем, а пока ты кашеварить будешь, я на озеро схожу, там топко, лучше одному, - не хотелось Степану сам тайник дочери показывать; не знал пока, как она к его богатствам отнесется. Сказал, что за сушняком посолиднее пошел; всю ночь что-то жечь надо.

Александра проворно взялась за дело, а отец отправился к дальним камышам. Вернулся спустя время с коряжиной под рукой и небольшим мешком, по верху крепким узлом стянутым. Поставил на свету, у костра, и долго возился, пока открыл.

- Во как отсырел, не поддается. Давно здесь не был.

- А что в нем? – поинтересовалась Александра.

И весь долгий вечер, за чаем, рассказывал дочери Степан свою историю, начиная аж с Гражданской смуты, с того тяжелого времени, как угораздило его одному «белому», а еще вернее, «красному» офицеру помочь, так вот с той поры с этим золотом и мается. А куда применить не знает. Вон сколько монет - девать некуда, а хранить потребно.

- Где золото, там беда пучеглазая завсегда рядом трется. А ждать ее – это не жизнь, Сашка – это маета. Потратить бы его поскорее, да вздохнуть свободно, порадоваться, что его нет… - рассудил задумчиво Степан.

А у Сашки, прямо в глазах засияло; столько много золотых монет она и не видывала никогда. Однако поняла верно; держит это золото отца крепко и не отпускает даже не из-за привязанности к нему, не из жадности, а скорее из опасения, что за богатством этаким рано или поздно, хозяева явиться могут. Вот и привязан он к нему, что пес, «цепью кованной на семи замках»; ни распорядиться им, ни власти передать. Здесь, ежели не заодно с ними, то свидетель, а их бандиты всегда недолюбливают – это Александра хорошо знала.

За полночь уж, пахнуло от кострища жаром. Спать в шалаше улеглись, так и не рассудив, как быть. Но старый партизан все же счел, чтобы дочь о его жизни все до последней мысли знала, надоело впотьмах выходы и входы искать; потому, как ежели не найдется золоту хозяин, то дочери самой и решать его судьбу. Как наговорились, так и улеглись, а мешок, Степан решил по утру на место воротить, заодно и дочери указать безопасные проходы через топь, не ко времени по темну болото топтать. Александра, хорошо понимая чувства и положение отца, приняла случившиеся в ее жизни, тревожные перемены, как должное; она любит и понимает отца, а потому и помогать ему станет во всех его печалях и тревогах. Степан благодарил дочь, что не отстранилась от родителя, а на его сторону встала, стала ему нужной и верной помощницей. Так и должно быть, иначе тоска смертная, ведь только на любви и доверии ближнему добрые отношения в семье ладятся.

А на утро, с зорькой, треск по тайге пошел, за версту слышно.

- То глухари, - шепнул тихо отец, - пусть разгуляются. Пойди понаблюдай за ними, а я костром займусь. Не стреляй пока, не тревожь их свадебного настроя, охоту на петуха после ладить будем - покажу тебе. Место токования – токовище они любят в старых сосняках устраивать; он хорошо просматривается и подлеска нет, легко уйти можно. Ты сама увидишь, как ловко у них получается. Птица свое токовище бережет и надолго сохраняет его. В нем и молодые глухарята вырастают. А токование, Александра – песня… Песня их жизни и любви; побьешь петухов без меры, утихнет лес надолго и песни не услышишь.

Выбралась Александра из шалаша и тихо, украдкой с ружьем к лесу пошла, на глухариный ток скрытно поглядеть.

Управился Степан у костра, котелок снегом набил, подвесил и за дочерью, следом. А та меж старых валежин сухое место нашла, притаилась и смотрит, а больше слушает, как глухари токуют. Не приходилось Сашке такую красоту наблюдать, так и затаилась выжидая. Присел осторожно и Степан, прислушался к клокочущему пению петуха, замер.

- Они ведь любят друг друга… - романтично и нежно, по необычному для Степана, произнесла теплые слова дочь.

- Ты, Сашка, у меня какая-то особенная. Вот и тебе далась любовь глухарей, стало быть, понимаешь их чувства – это, танец, они же птицы, а весной все птицы поют, и друг перед дружкой танцуют.

Александра задумчиво устремила взгляд в сторону токующих глухарей, вздохнула слышно и глубоко:

- Они танцевали, кружились, словно поддерживали друг друга перышками, как ладонями или руками. Капалуха клонила головку, а он гордо поднимал – красиво…

Нравились Степану чувственные слова дочери; сам бы и не приметил такое.

- Но одного то петуха нам с тобой подстрелить все же надо. Матерью кладенное со вчерашнего прибрали, а днем что-то есть надо, дорога долгая. На то она и птица, чтобы при нужде на потребу идти. Ты только не волнуйся; этих, твоих, мы трогать не будем. После с ветки одиночку сниму, чтобы спокойнее на душе было.

- Может зайца или утку стрельнем?

- А тех не жалко? Ты таежница, Александра, а ежели в охотнике жалость к добыче пробуждается, знать пора ружье в сторону ставить, так что тебе выбирать.

Солнце уж занялось, пряталось, однако за лесом, таившим прохладу едва пробуждавшейся весенней оттепели. Она подступала неприметно, крадучись, словно опасаясь нарушить предутреннюю тишину, в потаенных уголках которой слышалась лишь грациозная песня глухаря. Казалось, лес говорит, курлыча и клокоча гортанными переливами птицы, погруженный в тайну преображения, в миг рождающий грядущее. И плывет оно, разносится по распадкам старого, но живого сосняка, хранящего в видавших виды, кривых стволах былых столетий, сокрытую тайну, впечатанную в морщинистый взор усталого бора. Вот и сейчас он с печалью взирал во след покидавшим его людям, нашептывал о чем-то своем, таившем может предостережение, может оклик, который даже опытный Степан не распознал, не услышал…

Беда пришла неожиданно, как ветер нахлынувший шквально, как почва, уходящая из-под ног, как удар со стороны, который не ждешь и вовсе не готов принять его извечную карающую суть. Она обжигает сердце, лишая его способности защищаться, всецело повергает в хаос борьбы за жизнь, вынуждая терпеть и маяться, не находя успокоения в душе.

Трагический случай в тайге; да кто бы мог предвидеть. Земля вдруг ушла из-под ног Александры, и она исчезла в узком проеме земной тверди. Степан не успел удержать, не смог дотянуться, хотя инстинктивно уже осознал опасность, узнал ее, был с нею знаком. Волчья яма, ловушка; бросило жаром в лицо, опрокинуло сознание в стремлении оборотить вспять течение времени, отвести беду. Сашка лишь громко вскрикнула; она лежала на самом дне глубокой западни, обманки, в проеме остро заточенных кольев и смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Она шевелила губами, силилась что-то сказать, но не могла, не получалось. Ее ватная телогрейка со спины была пробита насквозь острием смертоносного кола, с алыми следами крови по вершине. Но дочь жива, она пытается что-то сказать, подняться, и не может. Степана охватил ужас; он кинулся к шалашу за топором и принялся рубить стоявшую рядом молодую березку, чтобы спуститься и прийти на помощь дочери. Лишь один центральный кол, разодрав тужурку, вскользь прошел по позвоночнику, лишив тело способности двигаться. Степану приходилось, будучи в рядах партизан, скрывавшихся по лесам, сталкиваться с положением, в котором оказывались несчастные, угодившие в ловушки, порой специально устраиваемые для защиты от разъездов и вражеских лазутчиков. В редких случаях бойцу или даже лошади удавалось остаться невредимыми. Степан спешил поскорее извлечь дочь из ямы и осмотреть рану. Болевой шок надолго лишил Александру сознания, и она первый раз застонала, когда, лежа на устроенной отцом волокуше, рядом с «золотым» мешком, который не было у Степана времени воротить назад, ощутила сильное головокружение. Потом опять провал в памяти. Вновь очнувшись, поняла, что ее берут на руки и укладывают на бричку. Парализованное тело не способно было шевелиться; сильная боль в позвоночнике не давала возможности делать какие-либо движения. Не произнеся ни слова, она вновь погрузилась в беспамятство.

Степан спешил, рана на спине дочери сильно кровоточила, и потеря крови или заражение могли стать причиной еще большей беды. Дорога не близкая, но иного выхода нет. Отец гнал лошадь в Колпашево, к поселковому травматическому пункту, только там есть врачи. Он надеялся и верил, что они обязательно помогут.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ИСТЕЧЕНИЕ ВО ВРЕМЕНИ

За окном осень, глубокая и дождливая. Здесь, в сравнительно теплом помещении вагона, он не чувствовал ее характерного, навязчивого присутствия, обволакивающего леденящим дыханием вечности. Старался не впускать мерзкий холод внутрь себя, не думать, забыть об этой поре года, пусть не насовсем, но отогнать присутствие пустоты, всюду волокущейся за спиной, следом. Промозглость сродни тоскливой обреченности, она как состояние бесцельного прозябания, путь к трагичному и неизбежному финалу. Но, в тисках неволи, чтобы иметь хоть какой-то смысл в бесконечной череде наказаний, этого не случилось. Логики не виделось ни в чем…

В разрывах леса, плотно подступавшего к полотну дороги, мелькали редкие станции; серые скопища никчемных строений, строго означенных парой семафоров. Жизнь сама по себе текла где-то рядом, но ее словно и не было. Существовало лишь время, тягучее, как стылая смоль на сосновых стволах, как стойкий паралич больных легких, как вязкий, остывающий черный деготь. И только оно отмеряло промежуток между было и есть. Обреченность ощущалась и довлела, как приходящая пора неминуемого увядания. Почему бы не освободить его весной, когда в моменты расцвета природы и всего живого, рвущегося к свету и теплу, еще можно думать о смысле жизни, ведь срок закончился еще зимой. Сейчас, в минуты покоя, слабо верилось, что он выжил и появилась редкая возможность думать о чем-то ином, кроме как о смерти. Он давно перестал бояться и одно время оцепенело ждал ее прихода. А она то спешила, пугая и насмехаясь, то проходила мимо, оставляя мучительный след растерянности, растерзанности и одиночества.

В первые, самые трудные месяцы лишения свободы, Игорь никак не мог согласиться и принять факт случившегося. Он внутренне чувствовал; Софья в его аресте не виновна, хотя все, что произошло с ним после последней их встречи, говорило об обратном. Почти невозможно было отследить тайный ход мыслей и намерения того «анонимщика», благодаря стараниям которого он оказался за решеткой и все попытки оправдаться, стали пустыми репликами, безнадежно онемевшими в шумном зале суда. Он вышел за рамки закона, строго регламентирующего поведение сотрудника секретных органов, обязанного защищать государственные интересы и устои, а не предавать их. Но он твердо знал; единственная женщина, которую любил, не могла предать. Однако только ее он вынужден был предупредить о текущем развитии неблагоприятных событий. Кто донес; по понятным причинам, узнать было сложно. Но такой человек существовал и наверняка он был известен Софье. Конечно же, сразу возникли подозрения в отношении хорошо знакомого ей, авторитетного эксперта, но тайная проверка спецслужб, не смогла уличить приезжего шведа в какой-либо враждебной деятельности в кулуарах всемирно известного музея. Скорее, после внезапного исчезновения, иностранца попросту не нашли, а вот ему, уличенному в преступлении, не дали возможности, а скорее не позволили убедиться в обратном. Поэтому сейчас, спустя десять лет тюремной каторги, возвращаясь домой, Игорю хотелось лишь одного – видеть Софью и убедиться в своей правоте окончательно. Жалел, что ситуация не позволила ему сделать этого раньше, а тягостное время терпения могло окончательно и жестоко стереть последнюю надежду на возможность когда-либо быть вместе. Самое печальное, что он почти уверен в этом. Зачем тогда искать и ворошить забытое? Однако душа стремит к любимой и хочет видеть ту, ради которой он выжил. Иначе теряется важный смысл, сама цель, в стремительном и пустом истечении отпущенного срока.

Сырая, суматошная Москва, встретила его тем же холодом, словно осень наследила и здесь, за многие тысячи километров от труднодоступных мест бескрайней тайги: «Что же сейчас, что дальше? – задавался вопросом Игорь. - Ему уже почти сорок пять, он больной, лишенный каких-либо устремлений, человек. Уже давно умерла мать, а Лара, пропала где-то на юге страны, и много лет он не получал от нее никаких известий. Они потеряны друг для друга, и нужно будет потратить еще много усилий, чтобы хоть что-то разузнать об исчезновении сестры».

Игорь не имел при себе ключей от Московской квартиры матери, на Тверской, и ехал в Ленинград, единственное место, где можно было остановиться и попытаться ощутить присутствие жизни, почувствовать себя, еще хоть на что-то способным. Воскресить и наполнить ее забытым, но страстным ожиданием нового. Квартира на Английской набережной, странным образом уцелевшая от конфискации, преданно и безучастно ждала своего хозяина, храня и пробуждая смутные воспоминания былой поры. Он долго стоял у окна и смотрел на тяжелые воды свинцово-серой Невы, а скорее даже мимо; не видя и не воспринимая полноводную реку в той ее красе и положении, какие остались в памяти от города – колыбели революции. Нет, он думал не о том, раздираемом Гражданской войной времени; оно кануло в лета, Игорь пытался воскресить в памяти образ Софьи: «Какой она стала?.. У нее должно быть, почти взрослая дочь, которая при последней их встрече была совсем малышкой; запомнились ее глаза, а значит сердце хранит и удивительный взгляд матери, просто ему трудно восстановить черты ее лица. Он не забыл Софью, любовь нельзя забыть; ее можно потерять, не уберечь, но забыть – никогда… Наверняка она устроила свою жизнь иначе, чем ему бы хотелось и, возможно, их новая встреча мало что изменит в создавшемся положении, – Игорю нестерпимо захотелось увидеть эту женщину, хоть что-то узнать о ее судьбе. - Знала ли она о его аресте? Наверняка – да, и кто такой «анонимщик», ей тоже должно быть известно, невозможно не разглядеть звенья одной цепи. Вероятно, Софья даже каким-то образом связана с ним?.. Неужели – это все? Конец в их отношениях и к былому нет возврата? Но чтобы погасить в себе серый гнет удручающих воспоминаний и продолжать жить, нужно прежде стать иным человеком; забыть и сбросить, снять заскорузлую накипь с души, растворить осадок, оставленный временем, начать с чистого листа. Пусть сразу не получится, но он выжил, выстоял, а значит надо идти дальше, ведь главное у него есть – это свобода, о которой он мечтал, забывая порой, что такое возможно».

Волнительными ударами сердца, он впервые почувствовал давно забытое желание; возвратить смысл потраченным усилиям, найти себя потерянного, увядшего, но не побежденного, а лишь обретшего опыт и новые ценности. Именно они помогут ему стать человеком и этот едва пробившийся росток он сможет укрепить несломленной, оставшейся волей, которая в нем еще жива, теперь он знает – она есть… Только воля способна возрождать. Странно, но Игорь вдруг ощутил себя живым, почувствовал, что он по-настоящему свободен и может снова обрести цель, стать нужным, пусть пока только самому себе, но принять невзгоды такими, какими они ему достались.

Много раз, размышляя ночами, когда это было возможно, он по крупинкам известных ему фактов, старался выстроить логическую цепочку, способную повести его дальше того, что он знал. Сосредотачиваясь на обрывках не сложенной им когда-то мозаики, можно было в деталях восстановить забытое и попытаться достроить, соединить разрозненное в единую цепочку событий, увидеть логику. Что ему было известно из прошедшего времени? Канувший в лета конвой, возглавляемый штабс-капитаном Киселевым, безжалостно замученным в Японских застенках. Бесследно пропавшие образцы Сибирских орденов и Царское золото, ставшее лишь временным достоянием Тобольской Епархии. Они так и хранили тайну своего исчезновения и он, будучи сотрудником ЧК, не сумел отыскать и распутать концы исторически важного дела. Вернее, не дали, но кто был в этом больше заинтересован? Ни само же руководство аппарата МГБ, которое поручило ему вести расследование. Выходило, что единственными заинтересованными лицами, явно желавшими завести следствие в тупик, могли быть только два человека; попытавшийся скрыться и замести следы, бывший поручик Бельский, его личный агент, и все тот же, неизвестный ему «анонимщик». Что если им был секретный представитель Ватикана, ведь ему так и не удалось просчитать замысловатый след опытного шпиона. Но каким образом, некто из Европейских наймитов «Ордена Иезуитов», мог на него выйти, завладев при этом совершенно секретной информацией? О бывшем поручике Бельском и о некоем Нильсе Эдвардсоне, ему и сейчас мало что известно. Одно оставалось ясным и понятным – какую-то часть Царского золота и те самые, пресловутые Сибирские ордена, попросту кто-то припрятал; только вот кто, и где? Конечно, хотелось бы объединить известные ему факты, но в положении «изгнанника» заниматься частным сыском сложно и не безопасно. Разве что только для удовлетворения своего личного интереса и не более того. Игорь собрался и вышел к набережной: «Лучше идти пешком», - подумал он, ощутив себя все же Ленинградцем, в неуклюжих стараниях, быть им на самом деле, несмотря на пестрое и невзрачное прошлое.