Казаки. История «вольных людей» от Запорожской Сечи до коммунистической России

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

Было бы сложно составить связное повествование из известных эпизодов истории казачества. Наверное, в каком-то смысле это непосильный труд. Кроме того, подобный труд предполагает годы кропотливой подготовки и исследований. Ведь подлинные документы будут разбросаны в отдельных главах и параграфах на страницах истории России, Польши и Турции.

Можно сказать, что почти всегда в качестве главных историков казаков, или «вольных людей», выступали поэты и местные песенники-сказители. Традиции казачества, как и всех сельских народов, следует искать в песнях, балладах и народных преданиях, а не в официальных летописях. И все же народные идеалы и традиции, передаваемые таким образом из уст в уста, не были утрачены, не потеряли своей силы и влияния. Казачьи песни, сказания и пляски во все времена учили любви к родине, свободе, верности товарищам и предводителю (гетману, атаману). Четко прослеживается упорное стремление сохранить завоевания славных доблестных предков. Казачьи народные предания во многих отношениях схожи и в то же время отличаются от героических легенд и крестьянских притч Русского Севера. Более того, они обладают своим характерным смыслом: восхваляются веселые приключения и «жизнь для радости», чего не встретишь где-либо еще. Наполненные духом «вольных степей», они рассказывают о суровых ударах, которые раздают и принимают воодушевляемые искренней любовью к борьбе, об отчаянных кровавых схватках, которые непременно перемежаются пирами и дебошами. Во всех этих романтических историях красной нитью проходит воспевание свободы и воли, которая, бывает, переходит во вседозволенность.

Но если казачьи баллады и сказания, пусть и преувеличенно восхваляя подвиги своих героев, что допускается поэтическим вдохновением, то более претенциозные и тяжеловесные труды некоторых польских или русских писателей дают лишь поверхностное описание исторических событий. Еще большую путаницу вносят великие историки-романисты. Все, что в общем-то знают за границей о самых славных страницах истории казачества, содержится на страницах героического эпоса поздних произведений Генрика Сенкевича. В этих шедеврах прозы казак и патриот Богдан Хмельницкий превознесен до небес, а каждое действие его последователей из числа «плебеев» зачастую рассматривается сквозь призму не всегда понятного для обычного читателя презрения представителей знати.

Для французских историков-исследователей, таких как Салванди, Рамбо и знаменитый Лесюр, за труд которого Histoire des Kosaques («История казаков»), опубликованный в 1814 г., автор испытывает особую признательность, характерен другой подход к истории казачества. Следуя по их стопам, автор попытался в своей работе несколько развеять то невежество, что, как это ни странно, всегда было характерно за рубежами России относительно происхождения и значения этой военной касты. Термин «казак», хоть это слово обычно используется для определения знаменитого вида старой русской кавалерии, более точно можно было бы использовать для определения общности военных кланов, тесно связанных между собой общими традициями давней, взаимно переплетенной истории. Если во время последнего десятилетия имперской формы правления в России казаки стали более или менее близко идентифицировать себя с населением Российской империи[1], им тем не менее в силу традиций вольности и важности их службы государству позволялось сохранять черты яркой индивидуальности. И это полностью противоречило политике всеобщей унификации, характерной для русского империализма.

Казаки с гордостью говорят о своих предках, которым ни на один момент не пришлось быть рабами, и они никогда не теряли чувства вольного человека с его инстинктивным стремлением к свободе. В то время как крестьяне более северных областей России были ввергнуты великими московскими князьями, а позднее «темными силами» царедворцев и столичной бюрократии города на Неве из числа прибалтийских немцев в состояние постыдной покорности, история обитателей казачьих областей в степях на юге страны (как мы позже сможем убедиться) представляет собой долгую эпоху сопротивления давлению со стороны самодержавия. Неприятие казачеством безусловного послушания «мужиков» тем не менее часто делало казаков в прошлом слепым инструментом сил реакции (при подавлении восстаний), однако их лояльность царизму никогда не подразумевала отречения от тех привилегий, что были гарантированы их касте.

В то время как организация казачьего войска первой четверти XX в. является продуктом системы, которую в общем можно охарактеризовать как «демократический феодализм», то есть сдача в аренду земли в обмен на военную службу в интересах старого режима, то изначальные традиции были основаны на принципах свободы и республиканской формы правления. Несмотря на то что в старые времена казаки были лояльны царям, казачьи войска в армии и в особенности те, что держали при царском дворе, были среди первых, кто поднял знамена восстания во время созидательных перемен в феврале 1917 г. Переход казаков на сторону народного правительства был логическим следствием всего хода истории казачества.

Для того чтобы дать определение феномену казачества и понять, чем отличается этот русскоязычный этнос от прочих народов Российской империи и от «мужиков» (то есть крестьянства) более северных областей страны, в частности, необходимо узнать и понять историю казачества и его происхождение.

На следующих страницах будет сделана лишь попытка очертить границы данной темы. Глава, где отслеживается ранняя история и развитие казаков как народа, содержит не более чем краткий обзор фактов, которые являются частью гораздо более обширного предмета. В данном труде на всем его протяжении делается попытка по возможности придерживаться живописного стиля подлинных казачьих легенд и других источников. Последние часто носят фрагментарный характер и почти всегда относятся к чьим-либо биографическим данным, однако отражают живую картину своего времени и рассматриваемой темы. Рассказ о героическом походе Ермака сквозь сумрак северных лесов, о его открытиях и завоевании Сибири; о борьбе Богдана Хмельницкого за казачьи вольности против высокомерной польской знати; о почти забытой роли Мазепы в грандиозной борьбе между шведским королем Карлом XII и русским царем Петром I Великим за балтийские земли; о странном всплеске дикой жестокости, который принес с собой в XVIII столетии «ложный царь» Пугачев, предшественник современных предводителей толпы, – все это обязательно вызовет интерес читателей.

Автор надеется, что он сделал по крайней мере один шаг в этом направлении. Многие километры путешествий по стране казачества за два судьбоносных года – незадолго до начала революции в России и после нее – позволили ему более тесно общаться с современными казаками, установить с ними дружеские отношения. Из стремления самому лучше узнать их историю и ту роль, что они сыграли в развитии России, выросли заметки и наблюдения, из которых и был составлен данный труд.

Глава 1

Как появились «вольные люди»

Обширные равнины и степи Южной России были известны с античных времен как широкий путь для приливов и отливов каждой новой волны завоеваний или миграции народов между Азией и Европой. Легионы Рима и Восточной Римской империи (Византии) обнаруживали, что эту территорию невозможно покорить военным путем, как открытое море[2]. Малоизвестная (для западноевропейского читателя) история «Скифии» от древних времен до XIII века христианской эры дает запутанную картину жизни варварских племен, совершавших набеги друг на друга. При этом более сильный вытеснял слабейшего с самых богатых пастбищ и охотничьих угодий. Часто, добровольно или силой, победитель включал покоренного в свою собственную «более высокую» (более сильную) цивилизацию. Можно назвать множество причин, отчего сейчас сложно или совсем невозможно с достаточной степенью достоверности отследить историю тех народов. «Их давным-давно забытые раздоры, смешение и отделение друг от друга, а также постоянная смена названий и традиций привели к тому, что изучать их историю потеряло смысл» (Лесюр. История казаков).

Отсутствие знаний о переменах, политических и экономических, что постоянно имело место вдоль аморфных границ расселения народов Восточной Европы, характерно и для нашего времени. Однако через определенные интервалы времени славянские приграничные земли, что отделяют Запад от Востока, становились ареной настолько бурных политических потрясений, что их последствия потрясали сами основы существования европейской цивилизации.

Великое татарское нашествие, которое в XIII столетии выплеснулось из Азии и распространилось через степи Южной России вплоть до Центральной Европы, было событием такого размаха, что его отзвуки дошли до самых отдаленных европейских государств. Прибытие спасавшихся от татар племен куманов (половцев), черных булгар и других народов диких степей ко двору короля Венгрии Белы IV (позже, в 1241 г., совершенно разгромленного монголо-татарами) сначала ввергло всех в состояние ужаса перед лицом новых захватчиков. Из рассказов тех беженцев христианские правители Европы с тревогой узнали о той судьбе, что за короткое время, всего за несколько месяцев (зимой 1237/38 г.), постигла самые сильные княжества Северо-Восточной Руси. Позже, в 1239–1240 гг., была разгромлена Южная Русь с Киевом. Даже поляки, чье воинственное государство служило своего рода бастионом[3], отделявшим «варваров» древней степной Скифии от народов Европы, были вынуждены принять условия захватчиков: им пришлось уплатить унизительную дань.

Теперь европейские державы увидели у границ собственных империй намного более страшного врага, чем «неверные» сарацины, против которых они привыкли подниматься на священные Крестовые походы. Попрощавшись с мечтой спасти «гроб Господень», император Священной Римской империи Фридрих II Гогентауфен приложил все силы и влияние для создания союза европейских князей против татаро-монголов. Римский понтифик, опасаясь за судьбу христианской религии, дал свое благословение на начало священной войны. Французский король Людовик IX Святой лично готовил поход против «варваров».

«Вся цивилизованная Европа была охвачена беспокойством и мрачными предчувствиями. Татар представляли монстрами, пожирающими человеческую плоть. […]

Даже самые рассудительные верили, что вот-вот придет конец света. Народы Гога и Магога, подвластные Антихристу, вот-вот должны были уничтожить вселенную»[4]. Неожиданно, будто сговорившись или получив команду свыше, разбросанные по обширным территориям орды всадников вновь повернули на восток, а затем наконец стали обустраиваться в плодородных степях у берегов Волги. В этом необъяснимом шаге, таком же таинственном, как и внезапное появление этих народов из глубин Азии, авторы хроник того времени видели перст Божественного провидения. Карающий гнев Божий прошел стороной явно не без помощи служителей церкви и христианских святых.

И все же полному господству татар не суждено было продлиться более столетия[5]. Как это обычно происходит с деспотиями на Востоке, они сами несли внутри себя семена собственного разрушения. Первыми всходами этих семян стало восстание ногайских племен против правителей Золотой Орды, а затем и исчезновение грубой иерархической системы, построенной татарскими правителями, при которой они осуществляли контроль над «старыми» народами, населявшими степи. Последние стали вновь отвоевывать свою самостоятельность. Группы беженцев из Скифии, хазары, куманы (половцы) и «козаки» стали покидать дельты крупных рек, таких как Дон и Днепр, где они прежде нашли себе убежище. Теперь же они седлали украденных у татар лошадей и возвращались в места своего традиционного проживания. Царившее повсюду ужасающее опустошение характеризовало установившийся «татарский мир». О том, как полностью истреблялись целые племена и места их поселения со всеми обитателями, которым довелось попасть под ураганные удары татарской конницы, свидетельствуют монастырские хроники, составленные прежними поколениями. Описывается, как путешественники (например, Рубрук в 1253–1255 гг. по пути в столицу Монгольского государства Каракорум) проехали «более трехсот лиг» (следовательно, порядка 1500 км) через обширную территорию, усеянную белеющими костями, что были «единственными признаками, напоминавшими о том, что когда-то в этих степях жили люди».

Войны татарских правителей с восставшими ногайцами, а позже – их борьба против русских дали возможность жалким остаткам древних хозяев Скифии вспомнить о том, что когда-то они владели этими дикими пустынными степными равнинами. Поскольку эти рассеянные на больших территориях племена превратились в самых искусных воинов пустыни, то и русские, и татары время от времени заключали с ними союз, чтобы с помощью этих плохо вооруженных всадников разрешить собственные противоречия. Но собранные в военные лагеря или «слободы» в моменты, когда они не вели кочевой образ жизни, эти «вооруженные банды» включали в себя беглецов и преступников, невзирая на их происхождение, и являлись постоянной угрозой для приграничных территорий своих более цивилизованных соседей. Они пиратствовали на больших реках, с одинаковой яростью нападали на караваны русских и татарских купцов, не делая для себя никаких различий в том, кого атаковать. В довольно рискованном существовании таких разбойников мы можем отследить первые признаки пограничной «цивилизации» казаков[6].

Тот ряд противоречивых предпосылок, что привели к зарождению казачьего народа, вовсе не обусловлен историческими событиями в России. Сейчас считается, что под влиянием географических и климатических условий, сложившихся в степи, произошел перелом в сознании и характере людей и племен (зачастую абсолютно чуждого происхождения), которые постепенно заселили древние земли Скифии. Это и было основным фактором зарождения данного народа. Кровное родство и близость взаимоотношений, по-видимому, играют здесь менее значительную роль, чем тот набор условий, при которых стала развиваться типичная казачья цивилизация.

Русское слово «казак», от которого произошел и английский термин «Cossack», все еще переводится с некоторых наречий степных народностей как «наездник», «свободный, вольный человек», «путешественник, бродяга» или «разбойник». По вполне естественным причинам и ассоциациям данный термин в разные времена применялся для обозначения кочевых племен степей. Однако зачастую предпринимаемые попытки напрямую увязать названия данных племен со знаменитыми казаками современной России основаны на довольно искусственных исторических аналогиях. В современном мире уже существуют примеры, когда по ошибке межплеменные отношения пытаются связать с чистой номенклатурой. Неподалеку от Тифлиса, на границе с Арменией, автор посетил территорию, населенную потомками татар, которые до сих пор называют себя «казаками». Свидетельство мастерства этой народности в ткацком деле можно обнаружить на любом базаре, где продают их превосходно сотканные ковры, которые носят то же название, что и данная народность. Однако понятно, что ни с точки зрения истории, ни этнографии эти представители кочевых народов не имеют никакого отношения к казакам нынешней России.

В знаменитом произведении Кларка «Путешествие по Украине» развивается остроумная теория о существовании страны под названием «Казакия», упомянутой еще императором Константином Багрянородным, земли, откуда произошли современные русские «племена», получившие общее название «казаков» или «козаков». Однако относительная незначительность этих народов привела к тому, что они затерялись на фоне своих могучих соседей, чья история дошла до наших дней, что является одним из самых сильных контраргументов против такой версии. Более того, как мы уже указывали, в анналах степных народов сохранилось не одно упоминание данного названия, которое время от времени приобретало важное значение.

Вплоть до второй половины XV столетия, когда наступил отлив нашествия татар, которые в течение почти двух столетий удерживали за собой богатейшие земли великой Русской равнины, люди не рисковали селиться в богатых черноземом степях. В течение этого долгого периода порабощенный русский народ был лишен своего богатейшего наследства[7].

Расселившийся среди угро-финских племен великих северных лесов, на легендарных землях «киммерийцев, живущих в постоянной темноте», где, по словам Геродота, жители «половину жизни проводили во сне», народ Руси сумел сохранить веру своих предков, одновременно усваивая уроки долготерпения и спокойствия. Так и получилось, что многие из старинных центров святой Руси сегодня находятся в самых неплодородных и непривлекательных частях великой Русской равнины.

Как только степи Украины, то есть «окраинных земель», перестали быть охотничьими угодьями банд кочевников (благодаря налаженной русскими обороне) и азиатские орды отвели свои стада к югу[8], крестьянское население Северной России охватила неутолимая лихорадочная жажда к переселению. Из темноты хвойных лесов на юг потянулись толпы первопроходцев, которых привлекал яркий солнечный свет степных просторов. Так поселенцы, в жилах которых текла истинная русская кровь, вновь начали заселять опустошенные территории Скифии, где наградой за смелость были свободные земли и, что еще более ценно, личная свобода.

Пока страх перед захватчиками и голод держали таких людей в Центральной и Северной России вокруг укрепленных центров (городов, монастырей и др.), не нужны были никакие законы, приковывающие их к обрабатываемым землям. Неволя начала насаждаться в России тогда, когда в Европе феодальная система уже сложилась. Это происходило оттого, что там, где князья и знать северных княжеств имели свои уделы, эти земли и огромные лесные территории приходили в упадок после бегства оттуда сельских тружеников. В связи с этим были приняты законы, чтобы сохранить «права» феодалов. В указах Ивана Грозного и Бориса Годунова можно найти отзвуки того великого переселения на юг. Однако, несмотря на ужасные наказания и принятые суровые законы, чтобы удержать крестьян от бегства, мужики продолжали уходить на юг и присоединяться к остаткам диких племен и не менее диким «козакам» одного с ними происхождения, что вели жизнь бродячих ватаг там, где проходили границы шедшего на убыль влияния татар.

Может показаться, что именно в это время термин «козак» или «казак» стал использоваться применительно к «человеку, над которым не было хозяина», к тому, что перестал идентифицировать себя с крепостным крестьянином. Тем же словом ранее, после завоевания Руси, татары обозначали людей, отказавшихся от жизни в городах или поселениях, предпочитая продолжать полную приключений кочевую жизнь, как это делали их предки. Данным термином стали также обозначать и солдат-наемников из степных банд, которые пусть и придерживались традиций кочевой жизни, однако отказывались пополнять ряды дружинников великих бояр или идти на службу в постоянном войске, которое формировали цари со времен Ивана IV Грозного.

Характерные черты, оставившие глубокий след на способах правления и политике царской империи, можно считать наследием татарского владычества. Многие русские историки признают глубину и силу этого влияния. Изначально демократичные в своих идеалах и личных отношениях русские (будучи славянами) после долгого давления татар усвоили науку подчинения, а в дальнейшем (вместе с теми принципами, что были впоследствии позаимствованы Петром Великим у немцев) их цари (и их наместники) взяли на вооружение модель правления, для которой характерны грубый деспотизм и автократия. Даже те эксцессы революции, что имели место, говорят о том, насколько глубоко въелось в Русское государство пагубное иноземное влияние.

Под безжалостными сабельными ударами войск Ивана III, Василия III и Ивана IV Грозного началось возведение грандиозного здания современного Русского государства, в своем постепенном росте ликвидировавшего свободы меньших князей, а также буржуазию лесных «городских республик». Такая судьба постигла в 1471–1478 гг. Господин Великий Новгород с его огромными по площади землями, а затем и Псков (в 1510).

А в это время на обширных южных равнинах во главе с лишенными земель боярами, перебежчиками из числа польской знати, турецких янычар, а иногда даже с забредшими в эти дали авантюристами французского или немецкого происхождения постоянно росли и укреплялись казачьи сообщества, составившие особую культуру. Набранные из числа крепких телом и духом бродяг самого разного происхождения, похищенной (но сбежавшей) молодежи, вооруженные тем, что сумели вывести из России, или тем, что отбили у своих татарских соседей, они сражались за право на существование, за то, чтобы оставаться свободными, и постепенно отстояли эти права.

Учитывая географическую важность равнин, где поселились те люди, теперь становится необходимым подробнее остановиться на феноменальных особенностях, что характерны для южнорусских степей. Народы, для кого те плодородные, откровенно дикие земли стали постоянным домом, все как один обладали схожими навыками и умениями. Их жизнь проходила верхом на лошади, а существование зависело от умения ухаживать за полудиким скотом, быть охотником и воином. В данном случае вряд ли можно считать преувеличением греческую легенду о кентаврах. На равнинах столь обширных, что здесь было практически невозможно организовать обороняемые границы, важнейшими для мужчин стали навыки в любой момент уметь защитить занимаемую территорию в противостоянии лицом к лицу с постоянно перемещающимся неприятелем. Торговые пути и коммуникации постоянно менялись, поскольку здесь отсутствовали любые естественные препятствия, и открытие новых путей к морю происходило с завидной легкостью. Поэтому стратегия степных войн отличалась от стратегии боя на пересеченной местности, в горах, лесах, поселениях. Изучая очередную военную кампанию на Украине, мы должны всегда быть готовы проводить параллели в большей степени с морскими сражениями, чем с сухопутными.

Местность, известная как Украина, где возникла и развилась особая казачья цивилизация, как это видно по названию, означает «приграничная территория». Ее нельзя считать полностью европейской или азиатской. В обширных степях Причерноморского бассейна даже климат характерен тем, что здесь заметно влияние как севера, так и юга. То есть в короткие летние месяцы здесь преобладает настоящая летняя погода, но возвращение зимы несет с собой почти субарктические морозы.

В знаменитых черноземных районах близ Киева и Полтавы короткое время сбора урожая представляет собой настоящее чудо, которое дарит людям земля. Под лучами почти тропического солнца обширные поля пшеницы меняют свой серебристый цвет на цвет темного золота, и это происходит в течение даже не недель, а дней. Но с приходом следующего времени года здесь начинают дуть пронизывающие арктические ветры прямо с полярных морей, не встречая на своем пути препятствий в виде горных хребтов. Они быстро захватывают всю территорию Новороссии. Снова солнечные степи попадают в стальные объятия царства Севера. Здесь не может идти речи о более мягком характере, обладающем меньшей силой сопротивления, что свойственно для русского характера обитателей этой территории. Внешне и по характеру загорелые среднего роста жители Украины представляют собой характерный тип южанина. Пусть они и имеют общие корни, но отличаются от белокурых жителей Севера так же, как француз из Прованса отличается от голубоглазого жителя Нормандии. Недолгое южное лето добавило славянскому характеру воображение, способность бурно радоваться, чего явно не хватает или, по крайней мере, не так заметно в русских из «Московии» (Центральной России).

Прежде чем попасть под крестьянский плуг, равнины Украины были повсеместно покрыты высокими колышущимися травами, подобно исчезнувшим прериям на американском Западе или «вегам» в Южной Андалусии. Часто травяной покров был столь густым, что всадник на лошади с трудом мог проложить себе путь, а полудикий скот почти полностью исчезал из виду, скрываясь с головой, на богатых пастбищах. Ровную линию горизонта не нарушали ни деревья, ни кустарники. Извиваясь по широкой дуге, когда часто невозможно даже понять, что они все же текут с севера на юг, самые важные географические свойства этих равнинных территорий формируют четыре реки: Днепр, Дон и далее к востоку могучая «матушка Волга» и ее меньший собрат Урал. «Эти реки, – писал Рамбо, – являются единственными помощниками человека в борьбе с главным врагом в России – расстояниями». Зимой их замерзшая поверхность, а летом – широкое течение представляют собой основные пути из одной части страны в другую.