Казтабан

Глава 1

Тәңір

1

Всегда любил рассветы. В тот священный момент, когда вязкая ночная мгла нехотя уступает мироздание ликующему утреннему свету, вдруг понимаешь, что сам Всевышний прикоснулся к твоей душе. Но поистине безграничную силу восход солнца обретает в главное утро года – в день весеннего равноденствия.

Наурыз2 для меня особенный праздник. И дело тут не только в сладком запахе баурсаков или любимом вкусе апашкиного коже, не в улыбках друзей или радостном жужжании переполненных улиц. Уже накануне вечером чувствуешь: все тяжести неповоротливых снежных месяцев словно тают на плечах, оползая на землю холодными отжившими пластами. За наполненную ожиданием рассвета последнюю ночь астрономической зимы от груза страхов и боли, от накопившихся усталости и раздражения останутся лишь липкие следы, которым одна судьба – быть смытыми напрочь свежим утром нового года. И если притаятся ещё в упрямом разуме обиды или нечистые мысли, то и они все вмиг сгорят в жаре первых лучей восходящего солнца, как сгорают в большом костре сухие еловые ветви.

Я смотрел на небо. Ночная темнота уравняла и неглубокие овраги, и притихшую рощу, и спящий лагерь, – они словно сплелись в единое сумрачное полотно. Долгие часы мягкие травянистые холмы выглядели хмурыми, ощетинившись острыми выступами скал, чернеющих на их хребтах. Но теперь всё стало меняться. Начали гаснуть звёзды – одна за другой. Земля всё ещё была укрыта пеленой предрассветного мрака, а небосвод уже принялся бледнеть.

Я затаил дыхание. Всю ночь в моей голове суетились мысли: чего я хочу от себя в этой жизни? Куда двигаться дальше? О чём попросить Солнце? Предчувствие правильного ответа накатывало и отпускало, но мне никак не удавалось поймать его за увёртливый хвост.

Небо побелело. Началось испытание светом – эти минуты до появления солнца покажутся дольше всех прошедших часов. Прорисовался пейзаж, оторвались друг от друга невысокие холмы, на юге забелели лёгкие облачка.

Прошуршал по траве и забрался под одежду проснувшийся ветерок. Очень медленно, с осторожностью, небо начало голубеть, попутно окрашивая мир в его естественные цвета: трепетную зелень проклюнувшихся трав, вековой загар исписанных петроглифами скал, ореховую сырость овражков.

Гораздо проще встречать рассвет в горах, когда розовеющие снега вершин, которые видят восход первыми, подсказывают приближение горячих лучей. Здесь же, в каменистой полупустыне святилища Каракыр3, нет ориентиров. Остаётся только гадать, всматриваясь в угольное оперение пролетающих птиц и пытаясь поймать на их крыльях отблеск долгожданного рассвета.

Стало совсем светло, а солнце всё не появлялось. На миг подумалось – упустил! Оно встало где-то в другом месте или незаметно промелькнуло над горизонтом и сразу спряталось в услужливые облака. Я уже начал чувствовать, как в своём ожидании теряю ощущение времени и проваливаюсь в застывшую бесконечность, когда прямо напротив меня, за сотней холмов и десятком равнин, появился первый проблеск солнца. Свет хлынул из-за горизонта неудержимым потоком, не причиняя боли глазам, и стремительно начал расти, заполняя собой весь видимый мир. Сотканный из огня солнечный диск приподнялся над землёй. Клянусь, даже в самый жаркий летний день он не чувствуется таким горящим и раскалённым, как в рассвет Наурыза.

Я не мог отвести взгляд в восторженном преклонении. Я знал, что прикоснулся к Чуду. К древней, мощной, первобытной магии Матери-Земли.

Воздух над степью стал объёмным и душистым, наполнился радостным птичьим пением и почти осязаемой материей обновлённой жизни. Я понял, чего хочу. «Дай мне шанс вот так, покинув город, встречать тебя каждое утро! Позволь увидеть как можно больше земель, которые ты согреваешь, и узнать как можно больше людей, для которых ты светишь. Дай и мне принести им пользу», – прошептал я Солнцу, и его ласковые волны укрыли меня с головой.

Глава 2

Тілек

4

Схватка становилась всё жёстче. Кони тяжело дышали, приподнимались на задних ногах, толкаясь, пытались прикусить друг друга за гривы. Байдибек Палуан, молодой парень с неправдоподобно прямой спиной, зажав в зубах камчу, сосредоточенно и даже с каким-то равнодушием на лице методично раскачивал соперника, медленно, сантиметр за сантиметром отвоёвывая у того тушу чёрного козла. Вокруг толпились другие всадники, но, оттеснённые корпусами специально обученных жеребцов, они никак не могли дотянуться до туши, хотя высоко привставали на стременах. Вся конная толпа вращалась, словно закручиваясь по спирали, и постепенно сдвигалась в сторону.

Сквозь топот и фырканье коней и редкие выкрики джигитов не было слышно щелчков затвора моего фотоаппарата, хотя «стрелять» приходилось большими сериями. В видоискателе мелькали спины всадников и конские головы, а в воздух то и дело взметались столбы пыли. Поймать удачный кадр в таких условиях – большое искусство. Некоторое преимущество мне давало возвышение, на котором я стоял: импровизированная деревянная трибуна сельского ипподрома. Но игроки смещались, и ракурс становился всё хуже. Замешкавшись, чтобы перебежать на другую сторону помоста, я упустил момент, когда Байдибек Палуан всё-таки выхватил тушу из рук другого батыра. Всё, что успел поймать объектив, – как он, окружённый клубами пыли, уносится на коне вдаль, оставляя соперников в опасной близости, но всё-таки позади себя.

За несколько лет работы спортивным фотографом снимать национальные игры мне посчастливилось впервые. Они оказались не спортом в привычном смысле этого слова, а целым ритуалом, и даже чередой ритуалов. Всё: от вечера перед состязанием и до последнего отзвука обязательного завершающего тоя – пропитано древним символизмом, который и во всём остальном, кажется, так крепко засел в крови казахского народа, что каждый ребёнок с молоком матери впитывает и таинства традиционных праздников, и строгие табу рабочих будней.

Игра в рамках районного чемпионата по кокпару закончилась, но зрители не спешили расходиться. Я прикрыл глаза. Вокруг стоял оживлённый праздничный гул. Азартное возбуждение толпы сменилось тёплым дружеским и даже родственным добродушием. Я пытался ловить отдельные слова, но речь, звучащая со всех сторон, сливалась в единый поток. А те редкие фразы, которые и удавалось разобрать, мне, честно говоря, были почти не понятны.

Я вырос на границе с Казахстаном, в небольшом спокойном городке на юге России. Мои приёмные родители – русские, осевшие в городе незадолго до перестройки. Мама – учительница русского языка и литературы, папа – бывший инженер авиации, в девяностые переквалифицировавшийся в пекаря и работника завода. Женщина, родившая меня, была казашкой из Алма-Атинской области, волей судьбы оказавшейся в наших краях.

Родители дали мне свою фамилию и отчество, сохранив имя, данное биологической матерью. Тогда никто не предполагал, что смешение национальных признаков в имени, усиленное довольно неоднозначной внешностью, станет источником многих трудностей, а в норму начнёт входить только через пару десятков лет. В нашем городе было немало казахов, но я жил в «русском» дворе и в детстве толком не познакомился ни с казахскими обычаями, ни с речью.

До окончания университета я почти не интересовался родной культурой и даже не задумывался о необходимости изучить казахский язык. И только впервые приехав по делам в Алматы, вдохнув волнительный горный воздух, от которого защемило в сердце, вслушавшись в тогда ещё и здесь редкую казахскую речь, я понял, что обрести себя смогу только на земле предков.

Около двух лет ушло на подготовку и организацию переезда. Мои родители, как и всегда, проявив мужество и не свойственную подавляющему большинству пенсионеров гибкость сознания, довольно быстро согласились оставить сонный городок, чтобы поселиться в тихом районе Алматы у подножья Заилийского Алатау. Их накопления, продажа добротной советской квартиры и моя хорошо оплачиваемая работа в международной компании позволили облегчить процесс переезда и первые, самые трудные месяцы в новом городе.

Всего за несколько лет Казахстан стал мне настолько родным и привычным, что я уже не мог представить себе жизни вне его реалий, а годы, прошедшие за его пределами, казались мне призрачными и неосознанными.

Я пытался впитать все краски жизни казахского народа, наполниться тем духом, которого был лишён, проживая в других краях. Для этого я начал работать с десятком общественных организаций и комитетов, предлагая добровольную помощь на национальных праздниках, устраивая акции в поддержку народных ремёсел, участвуя в проектах сохранения казахских традиций. Я стал одержим желанием вернуть родной земле свой, теперь уже гражданский долг.

Много раз принимался изучать язык – но тот давался мне с огромным трудом, и в итоге, получив определённую базу, я решил постичь его натуральным образом: через общение, культуру и чтение книг. Особенно трепетные чувства у меня вызывали обычаи: тонкие правила гостеприимства и семейных взаимоотношений, празднование Наурыза – и тот самый, не поддающийся вербальному объяснению специфический характер народа, называемый менталитетом, который не заметен ни в чём конкретном, но проявляется во всём сразу…

Матч по кокпару проходил на базе отдыха восточнее Алматы. После него я, не заезжая домой, чтобы не терять времени в пробках, отправился на запад от города. Мой друг Айдос, днём работая водителем в банке, а по ночам таксуя на рабочем автомобиле, за несколько лет накопил нужную сумму, чтобы взять кредит, и купил землю в пригороде. По выходным он собирал знакомых помочь со строительством дома.

Моя машина была в ремонте, и, трясясь в забитой маршрутке, я размышлял о том, как много реальностей можно охватить за один день, живя в густонаселённом районе. Мегаполис с жёсткими требованиями и высокими стандартами; города-спутники, пустые и беззвучные днём, оживающие только с возвращением жителей с работы из большого города; далёкие аулы, где течёт своя, параллельная современной, самобытная жизнь; сюрреалистичные дачные посёлки, наполовину пропитые и неухоженные, наполовину вычерченные идеальными контурами цветников и огородов; наконец, совсем дикие горные ущелья или необжитые каменистые полупустыни, в которых ощущение связи с социумом неизбежно сменяется осознанием безграничной мощи природы.

На даче работа шла полным ходом, и я тоже быстро включился в процесс. Коллективные усилия для блага одного человека или целой семьи, обозначающиеся в казахском языке одним ёмким словом «асар», – один из лучших реликтов, доставшихся нам от предков. Выживание в одиночестве невозможно не только в суровых условиях кочевого быта. На самом деле, даже пользуясь всеми преимуществами современной цивилизации, пытаться достойно существовать, не прибегая ни к чьей поддержке, по меньшей мере нерационально. Общество зачастую отнимает внутреннюю тишину и пытается навязать усреднённые стандарты, но этим же оно даёт нам бесценные уроки о самих себе и помогает устоять во время жизненных невзгод. Никакие материальные ресурсы не способны заменить это священное чувство плеча.

Я копал выгребную яму, таскал цементные блоки, пилил какие-то доски и всё это время краем глаза любовался людьми, окружавшими меня. Не сговариваясь и не подчиняясь какой-либо иерархичной системе, все упорно трудились, находя занятие по способностям. Женщины что-то нарезали и раскладывали на куске фанеры, лежащей поверх двух опрокинутых жестяных бочек и покрытой взявшейся откуда-то скатертью. Мужчины распределились по всему участку и иногда собирались в одной точке, чтобы обсудить возникающие по ходу строительства вопросы.

День клонился к вечеру, но, несмотря на усталость, а может быть и благодаря ей, все были в приподнятом, даже праздничном настроении. Будто где-то за чертой видимого мира, за гранью всех этих пыльных строительных трудов происходило необъяснимое священнодействие, которое сплотило незнакомых людей и позволило им на какое-то время наполниться светом, рождающимся во взаимодействии друг с другом.

Когда стало совсем темно и народ начал разъезжаться, на участок пришёл Казыбек, дядя Айдоса. Его ещё не достроенный дом находился по соседству. Казыбек недолюбливал меня с тех пор, как узнал о моём происхождении. Вот и теперь, демонстративно повернувшись ко мне спиной, он обратился к Айдосу, говоря только на казахском и иногда громко сплёвывая в сторону. Я подошёл ближе.

Как мне удалось понять, Казыбек просил Айдоса, чтобы тот забрал себе разные вещи (в том числе старые книги) какого-то родственника, который переезжал в Астану и не мог много с собой увезти. Когда в разговоре проскочило упоминание об «Абай жолы»5 на казахском языке, у меня загорелись глаза. Говорят, прочитать «Путь Абая» на казахском – это практически выучить язык. Честно говоря, никогда не доходили руки. Айдос заметил мою реакцию и кивнул: «Дам прочитать».

Казыбек с презрением посмотрел на меня:

– Тебе? На казахском?

– Ағай6, Тлек хочет выучить язык, он старается. И культуру казахскую изучает, на национальных праздниках бесплатно работает, чтобы больше увидеть. Пусть почитает «Абай жолы», я думаю, многое поймёт, а что не поймёт – будет повод узнать.

Айдос дружески похлопал меня по плечу.

– Поздно изучать уже. – Казалось, чтобы говорить со мной, Казыбеку приходилось делать над собой большие усилия, преодолевая отвращение. – Надо было оставаться с русскими, раз тебя там родная мать бросила. Понесла от кого попало, вот и избавилась. Отец, может, вообще не казахом был. Ни матери своей не видел, ни рода своего не знаешь, ни кем твой дед был, сказать не можешь. Ты не казах, ұят, сен мәңгүртсін!7

Во мне что-то оборвалось, в ушах громко застучало. Хотелось драться. Бить. Сказанные Казыбеком слова жгли, как клеймо, оставленное раскалённым железом. Я посмотрел на Айдоса. Воспитанные люди слишком часто оказываются перед сложным выбором. Было видно, как обида за друга борется в нём с запретом перечить старшим.

– Сіз мәңгүрт болмағаныныз қандай жақсы болды, аға8, – сказал я глухим голосом, пожал руку растерянному Айдосу и пошёл прочь.

Я шёл вдоль трассы в надежде поймать попутку в город. На душе выли собаки, непроизвольно сжимались кулаки. Казыбек не был первым человеком с такой точкой зрения, и уж точно он не был последним. «Я никогда не буду здесь своим, – думал я, поднимая руку на свет фар проезжающих машин. – Даже когда начну говорить по-казахски, даже если изучу все традиции и буду знать историю своего народа лучше большинства его представителей. Они не примут меня, потому что я не знаю своего племени, потому что родился от неизвестной женщины на чужой земле. Я так и буду скитаться по городам, заглядывая на праздники и игры, прикасаясь к жизни, манящей и упорно отталкивающей меня. Буду знакомиться с людьми и становиться им другом, но никогда не смогу встать с ними в один ряд».

Я знал, что преувеличиваю и что таких, как Казыбек, гораздо меньше, чем остальных. Проблема заключалась в том, что я сам не мог принять себя, свою потерянную историю, и это внутреннее напряжение, создающее психологический и языковой барьер, мучало меня много лет. Случившееся дало мне повод в очередной раз расковырять старую болячку.

Остановившаяся машина прервала поток моих отчаянных мыслей. Я приоткрыл дверь.

– Қайда барасың? – наклоняясь, чтобы лучше меня разглядеть, спросил водитель.

Говорить по-казахски не хотелось. Я сглотнул подступившую горечь.

– Қалаға…

– Отыр, қалаға дейін жеткізіп салайын9, – улыбнулся водитель и приветливо хлопнул по сиденью.

Я сел и пригляделся. Это был мужчина лет пятидесяти с мягким открытым лицом и в белой тюбетейке. Я обратил внимание на его ладони: они держали руль твёрдо и уверенно, а на большом пальце правой руки не хватало фаланги.

– Сам из города?

Он перешёл на русский, и я выдохнул. Очень страшно было сказать по-казахски что-то не так, ошибиться и снова увидеть в глазах презрение и услышать в свой адрес унизительные слова.

Завязался самый обычный разговор, какие всегда случаются в продолжительных поездках. Водитель с интересом расспрашивал меня о моей жизни, часто одобрительно кивая и уточняя детали. С каждым километром на душе становилось всё светлее, и окружающий мир вновь окрашивался в оптимистичные краски. У меня создалось впечатление, что он старше, чем кажется. Такой спокойной мудростью обычно обладают только очень пожилые люди. Узнав, что я увлекаюсь казахской культурой и занимаюсь фотографией, он оживился. Оказалось, его близкий друг, археолог, реконструктор тюркского боя и боевых ритуалов, каждый год на Наурыз выезжает с командой за город и проводит там тренировки. Происходит это в древнем кочевом святилище Каракыр. Водитель посоветовал мне связаться с этим человеком, помочь хорошему делу качественным фоторепортажем и самому воспользоваться возможностью глубже познакомиться с тюркской культурой. Я с радостью согласился, хотя тогда и предположить не мог, сколько дверей откроется передо мной в результате этой поездки.

Спустя неделю после Наурыза благодаря моему репортажу о реконструкторах я получил уникальное предложение отправиться в Южный Казахстан на съёмку его природы, святых мест и культурных памятников и стал готовиться к экспедиции.

Глава 3

Қиял

10

Мне кажется, я всю жизнь ждал этого момента: когда аруахи11 позволят мне пройти ритуал инициации. За девять ночей до весеннего равноденствия мне во сне явился Нускар-ата12. Он расседлал моего коня и пальцем указал на дорожные сапоги. Когда я обулся, мы, повинуясь логике сна, перенеслись к подножью неприступных скал. Нускар-ата подвёл меня к небольшой расщелине, шириной на одного человека, ведущей меж камней, и кивнул головой. Я проснулся, лишь успев занести ногу для первого шага.

Посланный знак разгадать было нетрудно, и наутро я собрал мешок, чтобы пешим пуститься в путь. Каждый год в это время юноши нашего и других аулов отправляются в древнее святилище предков Каракыр в поисках благословения духов. Они идут группами и по одному, верхом и пешком, с запасами и без. Долгий путь не щадит молодых. До святилища доходят лишь те, кто сможет доказать Степи своё право на жизнь. Вместе с попутчиками, а ещё лучше – оседлав верного коня, двигаться гораздо легче. Но мне было дано ясное предзнаменование следовать одному, а наказ аруахов не принято нарушать.

К сумеркам первого дня я добрался до знакомых предгорий. Эти края никогда мне не нравились. Духи местности13 тут не любят путников и сводят их с ума. В ауле рассказывали, что в здешнем озере живёт злобная албасты14, которая одурманивает и привязывает к себе охотников. Да и сам я, проезжая тут в прошлом году, видел, как ближе к ночи на камни выползает всякая нечисть, чтобы безнаказанно бесноваться под покровом тьмы.

Перекусив тем, что удалось с собой взять, я разложил наскоро старенькую кошму и лёг. Надо мной раскинулось, как всегда глубокое и бескрайнее, звёздное небо степи.

– Уже утомился, Киял-батыр? – раздался из сумрака скрипучий голос. – Недалеко же ты сможешь добраться, если сил у тебя, как у новорождённого верблюжонка! Может, повернёшь назад, пока не стал закуской обыру15?

На фоне ночного неба появился уродливый профиль демона, его голова неприятно покачивалась не в такт словам, и иногда вздрагивал кончик кривого носа.

– Проваливай, Шимурын16! Меня не сбить с пути твоими глупостями. – Я приподнялся на локте и положил ладонь на рукоять жеке ауыза17. – Как бы тебе самому не обнаружить свою плешивую голову в овраге отдельно от тела!

– Киял храбрится, потому что не знает, что готовят ему его любимые аруахи! – Шимурын стал приплясывать на месте, припевая: – Лучше батыру отказаться, пока не пришлось под землёй оказаться!

Я вскочил на ноги и попытался схватить беса, но тот резво отпрыгнул в сторону и унёсся вверх по склону, продолжая напевать. «К шайтану тебя», – прошипел я и вернулся на кошму.

Из темноты, оттуда, где скрылся Шимурын, на меня пристально смотрели три тусклых жёлтых глаза. Я узнал их: это был отвратительный демон, который давно меня преследовал. Он никогда не приближался, поэтому я не мог толком его рассмотреть или сразить, но он уже не раз мешал мне, разбивая знакомые тропы, заплетая ноги скачущему коню и отпугивая дичь во время охоты. Из-за него многие в ауле считали меня помеченным шайтаном и не хотели иметь общих дел. Я снова схватил клинок, и глаза потухли – демон исчез.

Достав из мешка верёвку из овечьей шерсти, сплетённую из двух толстых нитей: чёрной и белой, я выложил её вокруг своего места, чтобы нечисть не тревожила меня во время сна18. Силы в пути ещё понадобятся. Но мой сон всё равно не был спокойным. Нижние духи неистовствовали, стараясь до дна испить одну из последних ночей тьмы. Приближаться ко мне они не осмеливались, но их лихорадочное веселье, развязный хохот и визги наполняли окрестные ущелья.

На рассвете, под нахмурившимся к утру небом, я собрал постель и отправился дальше. Я не ожидал лёгкой дороги. Мелкие демоны бессильны перед моим клинком, но они и не самая большая опасность в пути. Даже для тех, кто мирно живёт в своих аулах, дни перед тем, как Тенгри разделит поровну Свет и Тьму, часто оказываются тяжёлыми. А уж бросив вызов самому себе, повинуясь могучему Зову предков и следуя их тропой к древнему ущелью, нельзя не быть готовым к испытаниям. И то, какими они будут, предсказать невозможно.

Во мне что-то менялось. Не зря говорят, что инициация воина не происходит в один момент на вершине священного холма в рассвет весеннего мейрама19. Инициация – это сам путь к конечной точке, который порой начинается значительно раньше выхода из дома, может быть даже ещё в момент рождения. Да и в дороге заключается она не только в преодолении трудностей или стычках с враждебными духами, не в попытках выжить или добыть пропитание. Нечто во много раз большее, нечто, что не может быть описано, происходит в это время внутри.

Оставшись наедине со Степью, обнаруживаешь, как не только с мира вокруг, но и с тебя самого спадают все привычные маски. Тут не удержишься за браваду, которую так легко проявлять перед другими, не прокормишься хитрым языком, – и, без необходимости держать лицо в угоду обстоятельствам, внезапно осознаёшь свою истинную природу. И она оказывается незнакомой, отличной от той, которую чувствуешь, живя обычной жизнью. Здесь утрачивают ценность привычные ориентиры и теряют смысл беспокойные человеческие заботы.

Всё, что остаётся в душе, – только Вечное Синее Небо и родная Степь, раскинувшаяся под ним. Так и прошёл остаток пути: я погружался в бесконечный закольцованный мир, в котором Небо и Степь наполняли меня, и в то же время я сам находился в самом центре их соприкосновения. Наверное, поэтому холод, дождь, проделки демонов и подступавшая усталость казались чем-то далёким и незначительным. Вскоре я был в Каракыре.

В святилище ждали хранители. Они встречали всех пришедших юношей, беседовали с ними и отправляли в разные ответвления ущелья для прохождения ритуалов. Со всех сторон слышались голоса, ржание коней и выкрики тренирующихся воинов, виднелись обрядовые костры. Солнце клонилось к последнему зимнему закату. Между скалами промелькивали светлые фигуры изыхов20. Местные семьи пришли к ним с дарами, чтобы поблагодарить за покровительство и помощь скоту в холодные месяцы.

Внезапно в синеватой тени выгоревших скал я разглядел лицо старца, пристально смотрящего на меня. Увидев, что я его заметил, тот приветственно наклонил голову и направился вверх по пригорку, иногда оборачиваясь, взглядом приглашая последовать за ним. Не желая сильно отстать, я поспешил к склону. Подъём на священные холмы Каракыра почти не требует усилий и даже наоборот – придаёт энергии, настолько сильна здешняя земля. Но я шёл осторожно и внимательно смотрел под ноги, чтобы не наступить на священные наскальные рисунки, которые уже начали вспыхивать к праздничной ночи золотыми нитями.

На небольшой вершине, с которой была видна оживлённая часть ущелья, старец остановился и ждал, глядя туда, где только что скрылось солнце.

Я подошёл ближе, заглянул в его лицо и замер, потому что узнал эти мудрые смеющиеся глаза, эту уверенную позу и источаемое им ощущение спокойной силы. Не мог не узнать, потому что сотни раз слышал о нём от матери и аксакалов и часто представлял себе эту встречу в мечтах. Но никогда до конца в неё не верил.

– Кыдыр-ата21… – оказывается, я забыл всё, что хотел у него спросить.

– Я познакомлю тебя со своим другом, – улыбнулся он.

От взгляда Кыдыр-ата моя душа наполнилась светлым спокойствием.

– Единственную инициацию, которая тебе нужна, может провести только он. Но для начала скажи мне: как далеко ты готов зайти на своём воинском пути? Желаешь ли снискать славу в удалых сражениях, чтобы после осесть в дикханском ауле и не знать более невзгод?