Земля без края

1

Вжик, вжик, хлюп. Даже уткнувшись носом в альбом для рисования и решительно отвернувшись от кровавой сцены, Грир Маккензи не могла не слышать звук, с которым расходилась шкура зайца, когда Луиза Бофорт надрезала ему живот.

Скрип ножа. Влажное хлюпанье, с которым кожа отслаивалась от красного мяса и мерцающих сухожилий. Дрожь натянутых мышц и щелчок, с которым они лопаются.

– Последний, – объявила Луиза, когда раздался крик орла.

Птица кружила над ними лениво, но с определенной надеждой. Она взмахнула сильными крыльями, двигаясь против воздушных потоков, – раз, другой – и унеслась в поисках более легкой добычи.

Кончик карандаша Грир вдавливался в мягкую бумагу, оставляя глубокий след. Она еще больше сосредоточилась на карте, отстраняясь от неприятных звуков и следя за тем, чтобы линии получались ровные и аккуратные.

– Не спеши, – сказала Грир, оборачиваясь, – к сожалению, в самый неподходящий момент, когда Луиза вырвала заячье сердце, окрасившее ее пальцы в ржавый оттенок потрохов. – Скорее всего, это наш последний поход перед Жатвой.

– И какой удачный! – заметила Луиза рассеянно. – У меня много зайцев, твой отец наверняка будет доволен. В жизни не видела столько красношапочников.

Грир посмотрела на рощу багровых деревьев, которые выделялись на фоне зеленых сосен и желтых лиственниц. Красношапочниками их назвали в честь кровожадных гоблинов из сказок, которые нашептывали детям перед сном. Их ветви тянулись не ввысь, а в стороны, словно лапы чудовищных пауков, ползущих к добыче. Толстую кору покрывали выпуклые завитки, и, если она отрывалась, осыпаясь на лесную подстилку, ствол кровоточил алой смолой, испуская едкую вонь. Трескучие ветви обрастали серым мхом, словно пучками лохматых волос.

Словом, деревья эти выглядели вовсе не привлекательно, однако древесина их была на удивление крепкой и гибкой. Они идеально подходили для строительства домов и лодок. Это и привлекло Резолюшена Бофорта и его людей: сладкое обещание богатства, небывалой и легкой наживы.

Покончив с зайцами, Луиза села на землю и потянулась, глядя на небо. Насыщенный янтарный свет лился сверху, превращая лес вокруг в пламя.

– На сегодня это все, – сказала Луиза.

– Тогда я повяжу флажки, – предложила Грир, доставая из сумки хлопковые ленты, которые сняла с деревьев где-то в миле отсюда.

Ее всегда охватывало приятное волнение, когда она во время походов переносила флажки, покрывая все большую территорию и ярд за ярдом покоряя неизвестное. Грир радостно было думать, что даже ночью, когда она заперта в границах Ошибки, частичка ее оставалась на свободе, частичка упрямого протеста, отрицание влияния Камней-оберегов.

Грир нарезала ленты из плотной хлопковой ткани в сине-белую полоску, широкую и яркую. Они предназначались для предупреждения путников из Ошибки, что они углубились далеко в чащу и могут не успеть выйти из леса до заката. И те, кто беспечно проходил мимо этих ярких лент, должны были осознавать, что уже не вернутся. По крайней мере, живыми.

Грир осторожно привязала ленты к ветвям красношапочников, стараясь не касаться алой смолы. Она вызывала кошмарную сыпь, которая обжигала кожу, пылая ярче самих деревьев. Грир обозначила на карте новое расположение флажков, дополняя отметки, которые шли вдоль изгиба горного хребта. Она взглянула на солнце и повернулась к подруге:

– Собралась? До Первого зова осталось всего несколько часов.

Осень уже утвердилась в этих землях. С каждым днем темнота приходила все раньше, поглощая секунды солнечного света и ранним вечером окутывая Ошибку в пелену тумана. Глубокой осенью солнце вовсе не станет подниматься по утрам и оставит их пленниками бескрайней ночи за границей Камней-оберегов, в ожидании грозной зимы.

Грир не боялась ни мороза, ни темноты, но замкнутое пространство бухты давило на нее в эти месяцы, когда жизнь останавливалась, гася искры удовольствия или радости. Она уже чувствовала страх перед этим заключением, сжимающий кольцом грудь, обвивающий щиколотки и запястья, подобно кандалам.

Грир потерла предплечья резко и быстро, разгоняя кровь в венах, и сосредоточилась на более приятных мыслях.

– Ты сегодня придешь на праздник в честь строительства нового сарая?

Взгляд светло-карих глаз Луизы устремился вдаль, и ее лицо затянула дымка неуверенности.

– Не собиралась, – медленно произнесла она, осторожно выбирая слова. – Жатва еще не началась.

Нет, но кружево изморози уже лежало на прудике за домом Маккензи, и дыхание Грир повисало в воздухе паром даже в тепле дня. Огромные стаи белощеких казарок уже отправились в теплые края, в полях шуршали золотые колосья пшеницы, шепча о чем-то на осеннем ветру, сводя Грир с ума своими тайнами. Она не могла дождаться момента, когда косы фермеров заставят их замолчать. А затем Благоволение спустятся из своих поселений в Отсекающих горах. Возможно, кто-то из них уже здесь.

Грир потянулась к Луизе, ее пальцы коснулись кровавых кусков:

– Тогда возьмем только эти, хорошо?

Луиза густо покраснела от раздражения, так что ее веснушки стали почти не видны.

– Луиза, – произнесла Грир с нажимом.

Она ощущала напряжение, нарастающее между ними, подобно стене, которая становилась выше с каждым камнем, добавленным подругой. Луиза поджала губы, и Грир догадалась, что она сдерживается, чтобы не сказать что-то резкое.

– Ты права, Жатва еще не наступила, – мягко добавила Грир, стараясь избежать ссоры. – Но… мы должны давать не только тогда, когда от нас этого ожидают. Все это, – она обвела рукой деревья и мертвых зайцев, – их дар. Нам. И мы должны быть за него благодарны.

Луиза фыркнула:

– Ты прямо как Марта.

В сердце Грир расцвела гордость. Она понимала, что в устах Луизы это было скорее осуждением, но все время, сколько она себя помнила, Марта жила с семьей Маккензи, и Грир всегда ею восхищалась. Она решительно посмотрела на Луизу, отказываясь сдаваться первой.

Между ними повисла неуютная тишина. Луиза отвернулась и посмотрела на густой лес, поднимающийся за сигнальными флажками. Она присела в низком наигранном реверансе и жеманно произнесла:

– Спасибо вам за зайцев, которых мне пришлось самой поймать, убить и выпотрошить. Крайне любезно с вашей стороны позволить мне так трудиться. Я вам безумно благодарна!

– Хватит! – шикнула на нее расстроенная Грир. – Вдруг они тебя услышат?

Луиза подавилась смешком:

– Здесь только ты и я. Никакого Благоволения. Никаких Ясноглазов. И вокруг на много миль больше ни души, ни одного человека.

– Может, сейчас и здесь их нет, но там, – сказала Грир, указывая дальше – за флажки, за багровые деревья, – там они. Все они, – добавила она, удержавшись от напоминания, что Ясноглазы – вовсе не люди.

– Их не существует! – воскликнула Луиза, делая ударение на каждом слове. – Это все выдумки, страшилки для детей!

Грир всмотрелась в темную чащу, ожидая увидеть блеск страшных глаз, уверенная, что Луиза их обрекла на погибель.

– Ты ведь это не всерьез?

Луиза всегда насмехалась над тем, над чем смеяться не следовало, и всегда была готова спорить. Она не спешила делать что-то только потому, что этого требовали правила. Ей нравилось говорить шокирующие вещи, чтобы посмотреть, как на это отреагируют. Она брала свои слова назад, лишь когда старший брат смерял ее строгим взглядом. Сейчас же Эллиса Бофорта рядом не было.

Луиза облизнула губы:

– А что, если всерьез?

– Просто ведешь себя как…

Грир вздохнула и проглотила последнее слово, желая скорее закончить этот разговор. Впервые в жизни она пожалела, что не может по щелчку пальцев перенестись обратно в Ошибку. Если Луиза в настроении спорить и вредничать, путь до дома им предстоит мучительный.

– Как? Как я себя веду?

– Как дура! – выпалила Грир, не успев прикусить язык.

Она тут же потянулась к подруге, желая загладить вину, но Луиза вовсе не выглядела обиженной. Она смотрела на Грир со смесью жалости и презрения:

– Ха! Любопытное обвинение со стороны взрослой женщины, которая все еще верит в монстров под кроватью и оставляет в лесу подарки и подношения в надежде заслужить награду. Не задумывалась, как глупо себя ведешь?

– Нет ничего глупого в благодарности, – отрезала Грир.

Луиза покачала головой и поморщилась:

– Пустая трата времени и ресурсов. Сколько еды сгнило зря в этом лесу. Представляешь, сколько семей можно было бы накормить этими подношениями? Как бы даже малая их часть помогла нашей деревне? Моей семье?

– Ничего не сгнивает. Подношения всегда забирают. Ничего не остается, – возразила Грир, в то же время понимая, что избегает неудобной правды.

В их городке были семьи, которым приходилось нелегко. В темные месяцы зимы им не хватало корзины яблок, куска мяса или мешка муки, которые были у других. Бофорты жили особенно бедно. Однако это малая цена в сравнении с тем, что получал город. Защиту Камней-оберегов. Покровительство Благоволения. Ни одно другое поселение на побережье не могло похвастаться такой удачей.

Луиза вздохнула:

– В лесу полно тварей, готовых полакомиться тем, что мы оставляем у алтарей. Птицы – скопы и коршуны. Куницы и рыси. Черные медведи, лисы, волки, – перечислила она и сердито вздохнула. – Они забирают еду, а не Благоволение. За все годы так называемого перемирия их никто не видел. Потому что их не су-ще-ству-ет.

– Тогда кто защищает нас от Ясноглазов?

Луиза возвела глаза к небу:

– Их тоже выдумали.

У Грир от волнения и ужаса скрутило живот.

– Нет… Не может быть! Марта их видела. Они убили всю ее семью!

Луиза, стоило отдать ей должное, смущенно опустила взгляд:

– Мы не видели, кто их убил. Мы не знаем наверняка.

– А как же выжившие из других городов? Все описания сходятся. Ты же прекрасно знаешь эти истории, – сказала Грир, представляя кровавый хаос, вопли о помощи, расколотое жестокостью небо.

– Истории, рассказанные теми, кому выгодно держать нас в страхе, чтобы мы слушались и во всем подчинялись. Теми, кто обладает властью. Как Хессель Маккензи.

– При чем здесь мой отец?

Луиза потерла переносицу, размазывая заячью кровь по лицу. Это придало ей дикий, яростный вид.

– Ну как ты не замечаешь?

– Не замечаю чего? – встревоженно переспросила Грир, чувствуя, как отчаянно колотится сердце.

Воздух стал казаться тяжелым и заряженным, как в минуту перед грозой. Грир не могла понять, как ее настояние на том, чтобы сделать подношение, переросло в этот запутанный, злой разговор.

– Различий между нами! – воскликнула Луиза. – Сегодня ты расхаживала по лесу в платье, которое лучше, чем мой праздничный наряд. Ты всегда оставляешь на пеньке целый семейный ужин, словно тебе это ничего не стоит. Я охочусь, собираю ягоды и коренья, чтобы моей семье хватило запасов на зиму, а ты бездельничаешь целыми днями, карябаешь что-то в альбоме, рисуешь карты, которые никому никогда не понадобятся!

Грир разинула рот, уязвленная жестокими словами лучшей подруги. Она отвернулась, не в силах вынести ее яростный взгляд, и обхватила себя руками, сдерживая слезы.

Луиза смягчилась:

– Грир, я не хотела…

– Ты говорила, мы поделим сегодня добычу, – напомнила Грир, решительно расправляя плечи.

– Я всегда так говорю, но ты никогда не берешь свою долю, – неуверенно произнесла Луиза.

– Сегодня возьму. И оставлю ее как подношение, – ответила Грир.

Луиза осуждающе фыркнула:

– Ты… ты это серьезно?

Грир промолчала, хотя на душе у нее было тяжело.

После долгой, напряженной паузы Луиза бросила заячьи внутренности на землю у ног подруги, поморщилась с презрением, взяла рюкзак и пошла прочь. Грир посмотрела ей вслед и увидела, как освежеванные зайцы, привязанные к рюкзаку, покачиваются, подобно сломанным марионеткам.

– Луиза! – позвала она, но подруга уже скрылась за деревьями.

Каждый отголосок ее шагов отдавался в ушах Грир пушечным выстрелом, вибрацией в теле, болью в сердце. Она взмолилась, чтобы Луиза вернулась. Извинилась, предложила помириться. Чтобы они вместе положили подношения на алтарь и вернулись домой, будто ничего не произошло.

Луиза и Грир дружили со школьных лет и нередко ссорились, но обычно из-за мелочей и недопонимания. Не поделили куклу или задели друг друга обидными словами в жаркий летний день, когда можно вскипеть по любому поводу. Луиза целую неделю не разговаривала с подругой, когда узнала, что на мостике над ручьем Керстаг Эллис ее поцеловал. Грир не сказала об этом сразу, поскольку знала, Луиза расстроится, и еще ей хотелось хотя бы это сохранить в секрете, учитывая, что последние десять лет она делилась с подругой едва ли не каждой мыслью.

Ссора, которая произошла только что, ощущалась иначе. Они уже не дети. Не дуются друг на друга из-за нерассказанных секретов и красивых лент для волос. Грир двадцать семь, Луизе – двадцать два. Они взрослые женщины. Потому и ставки выше, и слова жестче. И все же Грир ждала, уверенная, что ее желание исполнится. Но секунды шли, и ее надежда угасала. Грир поникла и оглянулась на деревья. Флажки на ветвях шуршали на легком ветру.

– Она это не всерьез, – громко произнесла Грир, надеясь привлечь внимание тех, кто может ее услышать. – Уверена, она сказала так сгоряча.

Будто в ответ, лес затих. За весь день в нем не было так тихо. Грир подобрала разбросанные по земле потроха, нырнула под тяжелую ветвь красношапочника и зашла за линию флажков в поисках алтаря. Она ясно ощутила тот момент, когда вступила в дикий мир, чужой и неизведанный, не отмеченный ни на одной из ее карт. Первая из их городка она стояла на этой земле, так далеко от дома, так далеко от Камней-оберегов. Грир сделала глубокий вдох, наслаждаясь этим чувством. Оно ударило ей в голову, как глоток лучшего виски Феннека О'Коннела, но быстро развеялось, когда она заметила следы, оставленные в пружинистом мху.

Грир растерянно моргнула, полагая, что ей это привиделось в свете вечернего солнца. Но следы не пропали. Она присела на корточки и внимательно их осмотрела. Их оставили чьи-то ступни, босые и очень крупные. Очень странной формы. Грир нервно сглотнула. На каждой ступне было по два пальца.

Она хорошо знала лес у их городка. Так же хорошо, как собственный дом. Эйли Маккензи, покойная мать Грир, рассказала ей про все виды деревьев, которые там росли, про животных, что обитали в чаще. Но ей на ум не приходило ни одно создание с двумя пальцами на ногах. Вот он. Знак. Луиза ошибалась. Благоволение существуют, как и кошмарные Ясноглазы, от которых они защищают жителей Ошибки. Грир хотелось взвыть от досады, что она не может представить это неопровержимое доказательство подруге.

Где-то в лесу треснула ветка. Сердце Грир сжалось в груди, и она внезапно осознала, что осталась одна, в то время как рядом бродит чудище, оставившее эти громадные следы.

– Подношения, – торопливо прошептала она себе. – Найди алтарь, выложи на него подношения и вернись домой. Благоволение будут тебе благодарны, Благоволение благословят твой путь.

Она проговаривала это все не задумываясь, повторяя то, что Марта долгие годы вбивала ей в голову.

Грир остановилась у поваленного дерева – первого, на которое она наткнулась. Это была большая береза, со сморщенной, как бумага, корой, из-под которой прорастали грозди ежовика, гриба, чьи выросты напоминали позвонки. Грир встала на колени перед березой и провела ладонью по стволу, выражая почтение.

Хотя Марта и научила ее фразам и ритуалам, чтобы расположить к себе Благоволение, но это Эйли приучила дочь уважать природу и все ее чудеса. Детство Грир прошло по большей части среди дикой природы, которую они исследовали вдвоем с матерью. Всякий раз, когда они находили что-то необыкновенное, то замирали на время, любуясь и размышляя. Они вставали на колени, и подолы их юбок сливались вместе, а ветер уносил их шепот, переплетая так тесно, что казалось, он принадлежит одному человеку.

Марта предпочитала строгие церемонии: она любила особенно аккуратно разложить подношения, в ее молитвах звучало четко выверенное благоговение, она держала все в строгом порядке и не отклонялась от установленного ритуала.

Эйли же горела жаждой открытий, желанием увидеть, узнать, прочувствовать больше. Она считала, что искренне показать, как ты ценишь полученные блага, можно, лишь пользуясь ими: заходя так далеко, как только позволяют Камни-обереги, наслаждаясь великолепием мира, купаясь в его сиянии, позволяя бурлящей от волнения крови звучать подобием молитвы.

Вера Грир была слиянием учений Марты и Эйли. Они словно направляли ее руку, заставляя замереть на мгновение, прочувствовать текстуру и тепло древесной коры, бережно выложить на алтарь жуткие подношения. Кишки. Печень. Почки. Сердце.