Коллекционер пустых надежд

И это было ужасающе.

Он отпрянул, как от удара током. Его внутренний мир, выстроенный за столетия, его холодная, отлаженная вселенная — всё это рухнуло в одно мгновение от прикосновения её тёплых пальцев.

«Что она сделала?» — пронеслось в его сознании, и в этом вопросе был не гнев, а паника. Паника существа, вдруг обнаружившего, что единственная известная ему реальность — боль, голод, шум — может просто... прекратиться.

«Это не должно так работать. Я не должен этого хотеть. Это слабость. Это ловушка».

Но он уже не мог обмануть себя. Он хотел этого снова. Хотел этой тишины, этого затишья, этого призрачного ощущения... чего-то, что он когда-то, возможно, называл миром.

Он заставил себя выдохнуть. Собрать осколки своего контроля.

«Она — не лекарство. Она — отрава. Сладкая, медленная, растворяющая тебя изнутри. И ты уже не сможешь от неё отказаться».

И самое ужасное было в том, что он уже не был уверен, хочет ли отказываться.

«Что-то не так?» — её голос прозвучал испуганно.

Он заставил себя выдохнуть. Мышцы лица снова обрели привычную неподвижность.

«Всё в порядке. Просто... показалось».

В этот момент один из шариков в ближайшей скульптуре со звонким щелчком сорвался с траектории и упал на каменный пол.

Кассиан, не глядя, резко бросил, всё ещё пытаясь вернуть себе почву под ногами:

«Недоработка шарнирного крепления. Латунь. Следовало использовать кованую сталь, методом, который забыли после Великой выставки 1851 года».

Он замолчал, резко сжав челюсти. Оговорка. Глупая, детская ошибка. Следствие того самого сбоя, что она вызвала в нём.

Алисия смотрела на него с нарастающим удивлением, её брови поползли вверх.

«Откуда вы... так глубоко это знаете? Это звучит... как будто вы сами были там».

Он улыбнулся, мгновенно надевая маску, но уголок его глаза дёрнулся.

«Увлечение детства. Читал старые журналы по инженерному делу. Забавно, что запомнил».

Он отвернулся, делая вид, что изучает следующую скульптуру, но его спина была неестественно прямой. Внутри всё кричало. Она была не просто «противоядием». Она была слишком сильным лекарством. Опасным. Меняющим его. И он не знал, что страшнее — вечный шум или эта оглушительная, обещающая покой тишина, что она приносила с собой.

---

Кабинет Ванса утопал в сизой дымке и хаосе. За окном, залитым осенним ливнем, мир расплывался в серо-водянистых разводах. Ванс, с лицом, осунувшимся от бессонницы и дешёвого кофе, водил пальцем по карте Лондона, утыканной цветными булавками.

— Он не следует за ними, Кларк, — бормотал Ванс, его хриплый голос резал тяжёлую тишину. — Он... предсказывает их. Как шахматист, который видит доску на двадцать ходов вперёд.

Кларк, с лицом, посеревшим от мерцания монитора, сгорбился над клавиатурой.

— Я отследил все платежи с тех подставных карт, сэр. Все билеты куплены за 12-36 часов до того, как жертва появлялась в этом месте.

Ванс не ответил. Он смотрел на три фотографии, приколотые к доске. Марго. Элеонора. Ещё одна, имя которой только предстояло установить.

— Ему не нужно следить. Ему нужно только знать их вкусы. А вкусы у всех одинаковые.

— Какие? — Кларк нахмурился.

— Одиночество, — Ванс ткнул пальцем в фото Марго. — Она пишет заброшенные души. Элеонора рисовала пустые комнаты. Третья играла музыку, которую никто не слышал. Они все — эксперты по пустоте. И он — тоже. Он не охотник. Он куратор. Он собирает коллекцию.

Он взял маркер и обвёл на карте три точки: галерея, консерватория, лекторий.

— Это его выставочные залы. Больше он нигде не появляется. Ищи камеры здесь. Не лицо. Движение. Того, кто приходит до открытия и уходит после закрытия. Того, кто не покупает билет. Потому что он уже внутри.

— Есть кое-что ещё, сэр. — Кларк протянул свежую распечатку. — IP-адрес вёл на сервер в дата-центре на окраине Айлворта. Провайдер — «Нексус-Ком». Я уже отправил официальный запрос.

Ванс взял листок.

— Хорошо. Добьёмся от них логи доступа. Это наш крючок. — Он посмотрел на напарника усталыми, но острыми, как шило, глазами. — Найди все подобные платежи за последние три недели. Я хочу знать, кто будет следующей. Дай мне имя, Кларк. Дай мне имя, пока не стало слишком поздно.

---

Алисия стояла у себя в квартире, прислонившись лбом к прохладному стеклу. На столе, рядом с кружкой из-под ромашкового чая, лежала засушенная орхидея — сувенир из их первой оранжереи. Она чувствовала себя не просто влюблённой. Она чувствовала себя нужной, как та почва, в которой наконец-то проросло забытое семя.

«Я смогу, — прошептала она в запотевшее стекло, рисуя сердечко. — Я смогу растопить этот лёд».

Глава 5. НЕМАЯ СДЕЛКА

Лунный свет, бледный и безжизненный, вползал в пентхаус длинными потоками, выхватывая из мрака острые грани стеклянных столешниц и мертвенный блеск полированного бетона. Воздух был неподвижен и стерилен, как в склепе, но для Кассиана он звенел. Не тишиной — фантомной симфонией, сотканной из обрывков её присутствия.

Он стоял на коленях посреди гостиной, пальцы впились в собственные виски до боли. Его идеальный мир, отлаженный механизм существования, дал крен. Внутри творилось немыслимое.

Звуки преследовали его:

· Тихий шелест — не бумаги, а её платья, когда она поворачивалась к нему.

· Щелчок — не механизма, а её каблука по паркету галереи, отдающийся в его костях.

· Шёпот — не ветра, а её голоса: «Никто не должен быть один...» — фраза, которая жгла его теперь сильнее любого проклятия.

· Ритмичный стук — не часов, а её сердца, который он слышал, прикасаясь к запястью, — навязчивый, живой, чуждый метроном.

Он подполз к секретеру, движением раненого зверя. Его рука, обычно твёрдая и точная, неуверенно потянулась к потертому кожаному мешочку. Старый ритуал. Прикоснуться к трофею. Напомнить себе, кто он. Прах. Пустота. Вечный голод.

Но пальцы, не дойдя сантиметра, свело судорогой. По спине пробежала ледяная волна физического отвращения. Не к ней. К себе. К этому вечному, постыдному круговороту — охота, поглощение, краткий миг забвения, а затем — всё та же ненасытная пустота. Это вдруг показалось ему до слез убогим, жалким, бессмысленным занятием насекомого.

«Что ты со мной сделала?» — мысль пронеслась тихим вихрем отчаяния. Не обвинение. Признание поражения. «Ты наполняешь тишину собой. Мелодией. И я... я начинаю зависеть от этой мелодии больше, чем от воздуха».

Он отполз прочь и рухнул ничком на ледяной пол, чувствуя, как холод просачивается сквозь дорогую ткань его одежды. Бесполезно. Он закрыл глаза, пытаясь силой воли вернуть привычную тьму. Но за веками его ждало не забвение, а она. Четче любой реальности. Искаженная болью, залитая лунным светом галереи. И вместе с ней — та самая, обманчивая, сладкая тишина, что накрыла его тогда. Не пустота. Покой. Тот самый, что он тщетно пытался украсть у своих жертв.

«Она — не лекарство, — с холодной, режущей как стекло ясностью осознал он. — Она — новый вид яда. Первая доза дарует рай. Последующие ведут в ад зависимости. Я больше не охотник. Я — наркоман, трясущийся в ломке у ног своего дилера. И это... это делает меня смертельно опасным. Для нас обоих».

Он лежал неподвижно, пригвожденный к полу тяжестью этого открытия. Где-то в горле встал комок — древний, забытый рефлекс, предтеча слез. Слез, которых у него не могло быть. И от этой невозможности заплакать стало еще больнее.

---

Солнечный свет, игравший в хрустальной вазочке с мёдом на кухне Алисии, казался насмешкой. Внутри у неё стоял тяжёлый, липкий ком тревоги. Она рассеянно водила ложкой по кружке с ромашковым чаем — её бабушкино средство «от дурных мыслей», но сегодня оно не работало. На дне чашки темнел осадок из не размешанного мёда, похожий на ил со дна пруда.

— ...и он сказал это так, — голос Алисии был безжизненным, — будто держал в руках ту самую кованую сталь. Не как историк, а как... свидетель. Ты бы видела его глаза в тот момент. В них не было воспоминания. Было узнавание. Как будто время для него — просто склад старых вещей, и он только что нашел там что-то знакомое.

Сара отложила нож, которым резала тост. Лезвие звякнуло о фаянсовую тарелку с синим крапом — ту самую, что Алисия купила на распродаже после смерти бабушки.

—Элис, хватит. — Она посмотрела на подругу прямо, без обычной иронии. — На прошлой неделе, когда он помог тебе надеть пальто, ты вся вздрогнула. Ты думала, я не заметила? Его руки, Алис. Они не просто холодные. От них веет сыростью подвала. Пустотой. Он появляется из ниоткуда, как будто его не существует в промежутках между вашими встречами. Он знает вещи, которые не может знать. Ты не влюблена. Ты... загипнотизирована. И мне от этого по-настоящему страшно.

— Ты его просто не знаешь! — Алисия отставила кружку с такой силой, что чай расплескался и растёкся по столу тёмным, клейким пятном, напоминающим очертаниями неизвестный материк. — Ты не видишь, что в его глазах, когда он думает, что на него не смотрят! Он не монстр, Сар. Он... сломанный. Потерянный. А ты предлагаешь просто бросить его, как вещь, потому что он не вписывается в твои представления о норме?

— Я предлагаю тебе спасти себя! — Сара резко встала, её стул громко заскреб по полу. — Твоя беда в том, что ты во всём разбитом и больном видишь проект для реабилитации! Но он — не раненый голубь, которого можно выходить! Помнишь того пациента, миссис Тёрнер? Ты сидела с ней ночами, а она всё равно умерла. Это — то же самое. Только он — не умирающая старушка. Он — чёрная дыра, которая затянет тебя, и от тебя самой не останется и щепки! Ты исчезнешь, Алис. Бесследно.

— А что, по-твоему, я должна сделать?! — голос Алисии сорвался, в её глазах блеснули слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже влажный след. — Сказать ему «всё, прощай», потому что у него холодные руки и он умный?! Потому что он не ведёт инстаграм?!

— Да! — выкрикнула Сара, сжимая в руке свой амулет — маленькое серебряное дерево жизни, которое она всегда носила с собой. — Именно так! Иногда самое умное, что может сделать добрый человек — это быть эгоистом и сбежать. Потому что никакая любовь не стоит твоей жизни. Никакая. Даже самая прекрасная.

Она схватила свою потрёпанную кожаную сумку и вышла, хлопнув дверью. Грохот эхом отозвался в тишине кухни.

Алисия осталась сидеть, глядя на золотистую лужу чая на столе, в которой теперь отражалось её искажённое тревогой лицо. Слова Сары висели в воздухе, как ядовитый туман. «Бесследно». Она провела рукой по своему лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Она боялась. Не его. А той части себя, которая, слушая все эти разумные доводы, думала только об одном: «А что, если я — единственный, кто видит в нём человека? Что, если, отвернувшись сейчас, я совершу самое большое предательство в своей жизни?»

Её взгляд упал на подоконник, где стоял тот самый засушенный цветок из оранжереи. Всего несколько дней назад он был символом начала чего-то прекрасного. Сейчас же его хрупкие, почерневшие лепестки напоминали ей о бренности. О том, как легко что-то живое может превратиться в пыль.

И это осознание было страшнее всего.

---

— Бинго, — хрипло произнёс Кларк, тыча пальцем в экран. — Все наши пропавшие за последние пять лет. Каждая получила приглашение от «Клуба Аркадия» в течение 48 часов после посещения одного из трёх мест.

Ванс подошёл, внимательно вглядываясь в список.

—Лекторий в Блумсбери, галерея на Беркли-стрит, зал «Орфей». Его охотничьи угодья. Он не рыщет по всему городу. Он сидит в засаде на проверенных точках. Экономный ублюдок.

— И смотрите, сэр, ответ от «Нексус-Ком». IP вёл на частный адрес в Челси. Элитный жилой комплекс. Камеры на каждом углу.

Уголки губ Ванса поползли вверх в подобии улыбки.

—Идиоты всегда совершают одну ошибку — думают, что их не достанут в их же роскошной норке. Выставляем наблюдение за этими тремя местами. И начинаем копать вглубь этого адреса в Челси. Кто арендует? Кто владеет? Я хочу имя.

---

Алисия сидела на полу в гостиной, прижавшись лбом к прохладному стеклу балконной двери. За окном ночной город сиял миллионами холодных огней, но её мир сузился до размеров экрана телефона, зажатого в дрожащей руке. Она набрала сообщение, стирая и переписывая слова, будто от их точности зависела её жизнь.

«Люсьен, мне нужно ненадолго уехать. К родственникам. На неделю».

Она послала его и замерла, чувствуя, как бешено стучит сердце, отдаваясь глухими ударами в висках. Тишина в ответ была оглушительной. Она вглядывалась в тёмный экран, пока в глазах не поплыли зелёные круги. Ей начало казаться, что он просто испарится, растворится в этой тишине, и всё окажется сном. Но вдруг — тихий, предательский щелчок уведомления, заставивший её вздрогнуть всем телом.

Всего два слова.

«Не уезжайте. Пожалуйста».

Она замерла, вглядываясь в короткую фразу, словно пытаясь разглядеть между буквами его лицо. В этом «пожалуйста» не было просьбы. В нём слышалось что-то надломленное, голое, лишённое всей его обычной холодной уверенности. Отчаяние тонущего человека, хватающегося за соломинку. Испуг ребёнка, который остаётся один в тёмной комнате.

И тут случилось странное. Её собственный страх, острый и колючий, вдруг отступил, сменившись чем-то тёплым, щемящим и безрассудным — жалостью. И желанием... остаться. Стать той, кто не оттолкнёт, не убежит, кто согреет эту ледяную пустоту в нём. В её груди что-то перевернулось, и она с ужасом осознала, что готова отменить все планы, все разумные доводы Сары ради этого одного-единственного «пожалуйста».

---

В это время Кассиан стоял в центре своего стерильного пентхауса, уставившись на вспыхнувший экран. Сообщение Алисии о возможном отъезде пронзило его не болью, а белым, животным ужасом. Это был страх не потери добычи. Это был панический страх системы перед потерей единственного, кто мог её перезагрузить. Единственного ключа от тишины.

Он упал на колени, и по его лицу, впервые за триста лет, медленно скатилась единственная, идеально круглая слеза. Она была холодной, как утренний иней, и оставила на щеке ледяной след. Он не смахнул её. Он поднял палец, прикоснулся к влаге и с холодным, почти научным интересом наблюдал, как капля повисает на кончике его пальца, отражая в себе весь блеклый свет комнаты. Это был новый, неизученный симптом. Физическое проявление внутреннего распада.

«Вот оно, — подумал он с горькой ясностью. — Агония. Не от проклятия. От надежды. Самая жестокая из всех пыток».

Немая сделка была заключена.

Он, Поглотитель, получал свою дозу иллюзорного покоя, зная, что платой за неё будет вечная зависимость.

Она, целительница, получала свою порцию опасной, спасительной жалости, принимая её за любовь.

И оба, глядя в свои экраны, делали вид, что не замечают, как с каждой секундой тень над их будущим сгущается, становясь всё гуще и беспросветнее.