Коллекционер пустых надежд

ПРОЛОГ

Он стоял, словно вкопанный, завороженный её зыбким силуэтом в сумраке комнаты. Она была той самой. Единственной. Её полуобнажённая фигура казалась ему священной, а лёгкий румянец, проступивший сквозь бледную кожу, — единственными красками в этом призрачном мире.

«Ты — моя жизнь... Я люблю тебя...» — его шёпот обжигал ухо, сливаясь со стуком её крови.

Поцелуи, скользящие по шее, были похожи на древние письмена, смысл которых она не могла разгадать. Она не открывала глаз, боясь разрушить чары, боясь увидеть в его взгляде то, что он так тщательно скрывал.

Он опускался всё ниже. Его губы коснулись возбуждённой, жаждущей груди, и она окончательно растворилась в этом желании. Исчезла. Перестала существовать.

А он, подняв голову, наконец позволил себе улыбнуться тому, как легко человеческое тело принимает ласку за любовь, а яд — за нектар.

В углу комнаты, у самого плинтуса, лежала тонкая, почти невесомая оболочка — всё, что осталось от той, что была тут секунду назад. Он аккуратно поднял её, свернул и убрал в потёртый кожаный мешочек, пополнив свою коллекцию.

Завтра он снова выйдет на охоту. Ведь каждая поглощённая душа делала его на шаг ближе к бессмертию. А в мире так много одиноких сердец, жаждущих раствориться в ком-то...

АКТ I

Глава 1. ЦВЕТ ВЕЧНОСТИ

Последний солнечный луч, рыжий и пыльный, как сама осень, цеплялся за карниз противоположного дома, отчаянно не желая тонуть в синеве сумерек. В студии Марго царил тот хаотичный порядок, который понятен был только ей. Воздух был густым коктейлем из запахов: сладковатый — скипидара, терпкий — масляной краски, и пыльный — от стопок старых книг, громоздившихся в углу, как руины Вавилона.

С громким вздохом Марго отодвинула палитру. Сегодняшний рабочий день был окончен. Ей нужно было отнести папку с эскизами галерейщику на Пикадилли, пока он не ушёл. Неохотно, почти механически, она собрала разбросанные листы, сунула их в потрёпанную кожаную папку и, накинув старое пальто, вышла в промозглый ноябрьский вечер, навстречу своей судьбе.

Ветер на площади Пикадилли был злым и цепким, вырывая из рук Марго папку с эскизами. Бумажные листы взметнулись в воздух, словно стая испуганных птиц. Она металась, пытаясь поймать хоть что-то, её рыжие волосы разлетелись по лицу, а в глазах застыла паника. Это было не просто неудобство — это чувство, будто на площади обнажили её душу.

Именно тогда она врезалась в него.

Её плечо, замотанное в грубую шерсть старого пальто, с силой вошло в контакт с чем-то твёрдым и неподатливым, пахнущим ледяным одеколоном и мокрой бронзой. Папка выпала окончательно, листы веером разлетелись по грязному тротуару. Она подняла глаза, готовая выплюнуть раздражённое «Смотрите, куда...», но осеклась.

Он не был красив в привычном смысле. Он был завершён. Высокий, в идеально сидящем тёмном пальто, с осанкой, не оставляющей сомнений в его происхождении. Пока она, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, хватала ртом воздух, он стоял совершенно неподвижно, и его взгляд, цвета старого золота, был устремлён на неё с вниманием, которое можно было принять за интерес, если бы не его полная бесстрастность.

— Прошу прощения, — его голос оказался низким, обволакивающим. — Кажется, это из-за меня ваш... архив пошёл на взлёт.

Он не стал ловить листы, как сумасшедший фокусник. Вместо этого он просто снял перчатку с правой руки — движение было медленным, почти интимным, обнажив длинные, бледные пальцы, — наклонился и поднял ближайший к её ногам эскиз. Тот самый, с платаном.

— Вы специально сделали дерево таким уродливым?

Марго, всё ещё дыша прерывисто, опешила.

— Что?

— Оно прекрасно, — пояснил он, и его тон не смягчился ни на йоту. — Но именно своим уродством. Вы передали не форму. Вы передали его одиночество. Его упрямство. Так дерево выглядит в три часа ночи, когда никто не видит. Это редкий дар — видеть суть вещей.

Его слова попали точно в цель. Не комплимент. Диагноз. Он не восхищался, он констатировал, и от этой холодной, почти врачебной точности у неё перехватило дыхание. Он видел её. Ту её часть, которую она прятала даже от себя — одинокую, но живучую.

— Меня зовут Кассиан.

— Марго, — выдохнула она.

— Марго, — повторил он, и её имя в его устах обрело новый вес. — Вы дрожите. И я чувствую себя виноватым за столкновение. Позвольте компенсировать это чашкой кофе? Рядом есть место, где не дует этот варварский ветер.

В его тоне не было навязчивости. Была лишь уверенность и лёгкая, извиняющаяся учтивость. Это был не вопрос, а мягко сформулированная данность. И Марго, которая обычно с подозрением относилась к незнакомцам, кивнула. Кивнула, потому что в его глазах она увидела не банальный интерес, а подлинное, почти интеллектуальное признание. Он смотрел на неё не как на женщину, а как на феномен.

Он предложил руку, и она приняла её. Его пальцы без перчатки оказались на удивление холодными и сухими, как фаянс, но ей это показалось ещё одной загадкой, которую хотелось разгадать.

Этот миг на промозглой площади стал точкой отсчёта.

---

Их чашка кофе в тихом кафе растянулась на три часа. Он не рассказывал о себе. Он задавал вопросы. Глубокие, неожиданные.

— Почему вы так боитесь, что вас забудут? — спросил он напрямую, помешивая ложечкой чёрный кофе без сахара.

— Потому что это единственная форма смерти, которая имеет значение, — честно ответила она. — Когда стирается последняя память о том, какая у меня была походка, как я смеялась... всё. Это как если бы меня вообще никогда не существовало.

— Разумный страх, — кивнул он. — Но вы пытаетесь победить его краской и холстом. Это всё равно что пытаться остановить прилив ладонями. Вам нужен другой материал. Более... вечный.

Он не обещал. Он намекал. И пока Марго, раскрасневшись, рассказывала о своей одержимости забвенным, он мысленно делал пометки.

«Страх исчезновения — ключевая травма. Основной рычаг давления. Предложить себя как «гаранта вечности».»

Он мягко и настойчиво встраивался в её реальность. Когда её друг Лео позвал на традиционный паб-квиз, Кассиан не стал её отговаривать. Он лишь сказал: «Мне показалось, лекция о технике сфумато в Национальной галерее будет тебе ближе. Там говорят о том, как время размывает контуры, но оставляет суть». И пока она, испытывая чувство вины, отменяла планы с другом, он мысленно фиксировал:

«Изоляция проходит успешно. Социальные связи ослабевают. Реакция на манипуляцию — положительная».

Он дарил ей не цветы, а смыслы. Однажды он принёс ей камень — кусок обсидиана.

— Это вулканическое стекло, — сказал он, вкладывая его ей в ладонь. — Оно останавливает время. Как твоё искусство. Только это не сгниёт и не выцветет через сто лет.

«Тактильный контакт установлен. Подарок как символ прочности и вечности ассоциирован с моей персоной. Закреплено.»

С каждой встречей её старый мир тускнел. А Кассиан в это время в своей стерильной квартире вёл цифровое досье. Там были не только её увлечения, но и расписание, маршруты, цитаты из её дневника, который он тайно сфотографировал в её студии.

За несколько часов до их последнего свидания он открыл это досье.

На экране светилась фотография Марго, смеющейся. Рядом — список.

Цель: Добиться полного доверия и саморастворения.

Метод: Активировать страх исчезновения. Физический контакт как катализатор.

Критерий успеха: Максимальный психофизиологический отклик. Расширенные зрачки, полное мышечное расслабление, потеря фокуса в глазах.

Он потянулся к бронзовому пресс-папье в виде скарабея на столе. Жест был отточен веками. В нём не было жизни. Лишь бесконечная, отлаженная механика охоты.

---

...И вот она здесь. В его стерильной спальне-пентхаусе, где с потолка до пола открывался вид на ночной Лондон. Огни города были похожи на рассыпанные бриллианты, но она видела только его.

Он стоял перед ней, снимая пиджак. Его глаза в полумраке казались бездонными. В них не было страсти — было благоговение.

Их последний вечер начался с тишины. Он привел ее на крышу, где город лежал у их ног. Не было вина, не было музыки — только шепот ветра и мерцание далеких звезд.

— Они похожи на твои краски, — тихо сказала Марго. — Растертые бриллианты в черной смоле.

— Это цвет вечности, Марго. Цвет забвения. И он никогда не сравнится с сиянием, которое я вижу в тебе.

Его губы коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха, и по ее телу пробежала волна мурашек. Не от страха, а от предвкушения. Это было чувство завершенности, финальный аккорд симфонии, которую он писал для нее все эти недели.

Внутри, в спальне, приглушенный свет падал на шелковые простыни. Он раздевал ее медленно, с благоговением коллекционера. Каждый его жест был молитвой. Его пальцы скользили по ее коже, запоминая текстуру, температуру, малейшую реакцию — учащенное сердцебиение, вздох, легкую дрожь.

Он опустился ниже, и его холодные губы коснулись её живота. Мышцы под его губами напряглись, реагируя на перепад температур. Её тело было горячей печью, его — мраморной статуей. Этот контраст сводил её с ума. Она тянулась к его холоду, чтобы остудить свой внутренний пожар.

Когда он вошел в нее, Марго вскрикнула — от щемящей полноты ощущений. Он был ледяным внутри неё, и её жар сжимался вокруг этой льдины, пытаясь растопить, присвоить, сделать частью себя. Она цеплялась за него, впиваясь пальцами в спину, но там не было тепла — только холодные, словно мраморные, мышцы под тонкой кожей.

Он двигался с гипнотической ритмичностью, его пристальный взгляд отмечал, как её зрачки расширились, поглотив радужную оболочку, как мышцы спины полностью обмякли, а взгляд устремился в никуда. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в спазме, горячие и влажные, и этот контраст с его собственным мертвенным холодом был самым острым наслаждением за последние сто лет.

«Порог достигнут. Сопротивление нулевое. Сигнал к поглощению.»

— Ты — моя жизнь, — прошептал он ей в губы, накрывая её рот своим — холодным, безвкусным. И для него это была не метафора, а констатация факта.

Для Марго эти слова стали ключом, отпирающим последний замок. В тот момент, когда его холод внутри неё перестал быть чужеродным, а стал необходимой частью её собственного тепла, она исчезла. Не умерла. Растворилась. Её страх быть забытой наконец-то отступил, потому что она стала частью того, кто обещал помнить вечно.

Когда спазм экстаза прошел, в комнате повисла гробовая тишина. Тело Марго под ним обмякло, но не стало безжизненным трупом. Оно стало... пустым. Сосудом, из которого выпили содержимое.

Кассиан медленно поднялся. На его лице не было ни усталости, ни удовлетворения. Лишь пустота. Он потянулся к ночному столику, где лежал его кожаный мешочек. Его движения были отточены до автоматизма.

Он даже не посмотрел на то, что осталось от женщины. Для него это был уже не человек, а просто артефакт. Он бережно, с холодным мастерством, свернул в плотный рулон то, что секунду назад было Марго, и уложил к остальным.

Коллекция пополнилась.

Он подошел к окну. Город по-прежнему сверкал. Где-то там ждала следующая одинокая душа, жаждущая раствориться. А он был вечно голоден.

---

Детектив Элиас Ванс захлопнул папку и потёр переносицу. В кабинете пахло пылью и старым кофе. На стене, пришпиленная кнопкой, висела фотография Марго — той самой художницы, что исчезла три недели назад. Ни тела, ни следов, ни мотива. Только тишина. Такая же глухая, как в деле Элеоноры Шоу пятилетней давности.

Он потянулся к ящику стола, где среди прочего хлама лежал странный свёрток — улика, которую он не решился внести в протокол. Тонкий, полупрозрачный, пахнущий жасмином и холодом. Он не знал, что это. Но знал: такие же «свёртки» фигурировали ещё в трёх нераскрытых делах. Коллеги называли это «шелухой», списывали на совпадения, на больную фантазию следователей. Но Ванс нутром чуял — это не совпадение. Это почерк.

Он развернул свёрток. Холод обжёг пальцы даже сквозь латекс перчатки. От него исходил слабый, едва уловимый аромат — не духи, а само воспоминание о запахе. Жасмин. И что-то ещё, горькое, как полынь. Внутри, в самой сердцевине, если поднести к свету, можно было разглядеть неясные узоры — не буквы, а скорее... отпечаток. Изгиб ресницы. Контур улыбки.

Он смотрел на него и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это была не улика. Это был... остаток. То, что остается, когда человека уже нет, но он ещё не совсем исчез.

— Кто же ты? — пробормотал Ванс, переводя взгляд на фото Марго. — И где твой «Ренар»?

Он знал это имя из дела Элеоноры Шоу. Ни адреса, ни телефона, ни свидетелей. Просто призрак, мелькнувший в жизни женщины перед тем, как она испарилась. И теперь этот же призрак, возможно, носил другое имя.

Ванс свернул свёрток и убрал его обратно в ящик, подальше от чужих глаз.

— Ты не прячешься, — тихо сказал Ванс, проводя пальцем по карте. — Ты приглашаешь. Как в театр.

Он замер, глядя на пустое место в центре схемы. Ни камер, ни свидетелей. Идеальный ноль.

Ответа не было. Только дождь за окном и тихий, едва уловимый шёпот, доносящийся, казалось, из самого ящика стола. Шёпот женщины, которой больше нет. Или, возможно, той, которой ещё только предстояло исчезнуть.

Глава 2. ПРИВКУС ПУСТОТЫ

Пронзающий утренний свет ворвался в пентхаус — не тёплый и ласковый, а холодный и золотой, как отполированная сталь. Длинные, острые лучи резали полумрак, выхватывая из теней безупречные линии минималистичной мебели, холодный блеск стеклянных столешниц и неподвижную фигуру человека у панорамного окна.

Кассиан стоял, вглядываясь в просыпающийся город. Его квартира была идеальна, как гробница. Тишина здесь была не отсутствием звука, а сущностью, вытеснившей саму возможность шума.

Он повернулся от окна. Его взгляд скользнул по идеально заправленной кровати, где несколько часов назад перестала существовать Марго. Ни морщинки на шёлке. Лишь на прикроватном столике лежал тот самый потертый кожаный мешочек.

Он подошёл, взял его в руки. Вес почти не изменился. Он развязал шнурок, и его пальцы на мгновение коснулись самого верхнего свёртка — того, что был Марго.

И тут его пронзило.

Не болью. Не воспоминанием. Это было ощущение инородного тела в безупречном механизме его сущности. Словно он проглотил не душу, а заряженный осколок экзистенциального страха — тот самый ужас перед исчезновением, что был квинтэссенцией Марго. И теперь этот осколок впивался в него изнутри, нарушая веками отлаженную тишину.

Он резко затянул шнурок, отсекая контакт. «Артефакт „Марго" не стабилизировал систему, — холодно констатировал он. — Он внес аномалию. Требуется компенсирующее воздействие».

Его взгляд упал на мощный монитор, встроенный в стену. За века существования он усвоил простое правило: чтобы оставаться невидимым призраком, нужно в совершенстве владеть технологией века. Его цифровое присутствие было таким же безупречным, как и физическое. Он не просто просматривал соцсети — он владел паутиной утекших баз данных, получал доступ к камерам наблюдения и с лёгкостью создавал безупречные легенды, оставляя следы, ведущие в никуда.

Лёгким движением пальца по сенсорной панели, он вызвал файл. На тёмном экране загорелось имя, под которое был зарегистрирован безупречный цифровой след и арендована квартира в престижном районе.

«Объект: Алисия».

В досье был не просто набор фактов. Это была холодная расшифровка души, составленная по цифровым следам, прослушанным разговорам и отчетам о наблюдении.

· Пункт 5.3: Поведенческий паттерн. Подопечный хосписа, мистер Эдгар, испытывал невыносимые боли. Медсестры вводили морфин. Объект проводила у его кровати по 4-5 часов, держа за руку и читая вслух старенькое издание «Винни-Пуха». На 14-й день наблюдений мистер Эдгар умер с почти детской улыбкой на исхудавшем лице. Вывод: объект не борется со смертью. Она одушевляет её. Превращает в акт милосердия.

· Пункт 5.7: Установка на любовь. В личном дневнике (цифровая копия, облачное хранилище, пароль взят за 8 секунд) — сканированная фотография улыбающейся пожилой женщины. Подпись: «Бабушка учила: "Любовь — это глагол. Это делать чай, когда у другого болит душа. Даже если твоя болит сильнее"». Бабушка скончалась три года назад от рака. Объект ухаживала за ней до последнего вздоха. Вывод: концепция любви как действия, а не чувства. Высокий риск формирования эмоциональной зависимости у объекта.

Кассиан откинулся в кресле. Он выбрал её не случайно. Он искал антитезу тому хаосу, что внесла Марго. Алисия была ею. Её вера была не слепой, а практической. Её свет был не вспышкой, а ровным, устойчивым горением. Поглотив такую душу, он, возможно, не просто утолит голод. Он стабилизирует саму основу своего проклятия, найдя точку опоры в её спокойной силе.

---

В это время в хосписе «Св. Креста» Алисия заканчивала обход. Она поправляла подушку миссис Тёрнер, чьё тело было хрупким, как осенний лист.

— Спасибо, дорогая, — прошептала старушка. — Твои руки... они такие прохладные. Так легко.

— Это просто я, миссис Тёрнер, — тихо улыбнулась Алисия.

Коллега, практичная и вечно уставшая Сара, поймала её взгляд в коридоре.

— Я не понимаю, как у тебя хватает сил, Элис. Ты же не просто ухаживаешь, ты... отдаёшь им частичку себя. Так можно и сгореть.

Алисия посмотрела в окно, где ветер гонял по небу рваные облака.

— Я не отдаю, Сара. Я... напоминаю. Пока они здесь, они не просто больные. Они чьи-то бабушки, дедушки, мамы. Кто-то их любил. Я просто... стараюсь быть тем, кто об этом помнит.

— Ну, твоя бабушка явно знала секрет, как любить правильно, — вздохнула Сара.

— Она знала, что любить — это глагол, — поправила её Алисия, и в её глазах на мгновение блеснула та самая «искра», которую Кассиан видел на фотографиях. — Это значит быть рядом, даже когда тяжело. Особенно когда тяжело.

Вечером, вернувшись домой, она подошла к старой фотографии в простой рамке. На снимке она, пятнадцатилетняя, обнимала свою бабушку на дачной скамейке.

— Я стараюсь, бабуль, — прошептала она. — Стараюсь делать, а не просто говорить.

Она не знала, что её действия, её тихая, упрямая любовь, стала предметом холодного анализа для существа, для которого любовь была лишь тактикой. И что очень скоро ей придется применить всю её силу на практике, чтобы спасти не пациента, а саму себя.

---

Он смотрел на её фотографию, сделанную скрытой камерой в сквере у её дома. Ей было около двадцати пяти, и её невинная красота была той, что раскрывается не сразу. Мягкие линии лица, светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, из которой выбивались прядки. И глаза — цвета тёплого серого, как морская галька, гладкая от времени и доброты. В них не было ни вызова, ни трагедии, лишь спокойная, светлая глубина. Внутренне она казалась ничем не примечательной — работа в хосписе, вечерние чаепития, помощь соседке-старушке. Но в этой простоте таилась её сила.

Она протягивала ладонь, полную крошек, и голуби, не боясь, клевали с неё. Она улыбалась, и в уголках её глаз лучились лучики. Она была полной противоположностью холодной элегантности Кассиана — воплощённым уютом, тихим утром, которого ему вечно не хватало.

Его взгляд снова скользнул по пунктам в досье.

· Уязвимость: Глубокая, экзистенциальная. Не страх одиночества, а гиперответственность за чужую боль. Следствие — желание «спасать», растворяясь в других.

· Внутренний стержень: Непоколебимая, почти наивная вера в добро. «Искра».

· Гипотеза: Душа с такой структурой может обладать повышенной «плотностью». Поглощение может дать не всплеск эмоций, а стабильность. «Вечное топливо».

Он выбрал её, чтобы проверить гипотезу. Чтобы «починить» тот сбой, что оставила после себя Марго. Для Алисии он будет Люсьеном.

«Противоядие», — подумал он без всякой поэзии, с холодным расчётом учёного, ставящего решающий эксперимент.

Охота продолжалась. Но впервые её целью было не насыщение, а калибровка.

---

Тишина в зале импрессионистов была особенной, густой и звонкой, будто звук впитывали в себя сами полотна, жадно впитывавшие свет столетия назад. Алисия медленно катила коляску с мистером Элтоном, чья жизнь теперь умещалась в узком промежутке между уколом обезболивающего и смутными воспоминаниями. Он смотрел на «Водяные лилии» Моне остекленевшим, но внимательным взглядом.

— Красиво, да, мистер Элтон? — тихо сказала Алисия, поправляя плед на его коленях. — Как будто смотришь на мир сквозь счастливые слезы.

Она не заметила, как к ним подошёл мужчина. Он возник неслышно, будто материализовался из полумрака соседнего зала. Высокий, в идеально сидящем тёмном костюме, он казался частью музейной экспозиции — холодным, отполированным временем артефактом.

— Вы абсолютно правы, — прозвучал его голос. Низкий, бархатный, лишённый всякой случайной теплоты. — Моне писал не форму, а само ощущение мимолётности. Счастья, которое вот-вот исчезнет. Или боль, которая вот-вот утихнет.

Алисия вздрогнула и обернулась. Его глаза были цвета старого золота, и в них не было ни любопытства, ни вежливого интереса — лишь спокойное, изучающее внимание.

— Вы... искусствовед? — спросила она, чувствуя, как под его взглядом по коже пробегают мурашки. Не страх, а скорее странное осознание, что её видят насквозь.

— Всего лишь ценитель, — он слегка склонил голову. — Люсьен. А вы, я вижу, не просто сопровождающая. Вы — проводник. Показываете тем, кто на пороге, что красота — тоже одна из форм вечности.

Его слова были настолько точны, что на мгновение лишили Алисию дара речи. Он видел не её, а саму суть её миссии.

В этот момент к ним подошла Сара, её коллега. Ещё на подходе её лицо вытянулось, увидев незнакомца. Она намеренно встала между Алисией и Люсьеном, взяв подругу за локоть.

— Алисия, мистеру Элтону пора на процедуру, — сказала она твёрдо, бросая на Люсьена короткий, испепеляющий взгляд. — Простите, мы очень заняты.

Люсьен лишь кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни досады.

Когда они отошли на несколько шагов, Сара наклонилась к Алисии и прошипела:

— Слушай, держись от этого типа подальше. Видала я таких. Глаза как у озёрного льда — сверху блеск, а на глубине всё мёртво. От него холодом тянет, честное слово.

— Сара, не драматизируй, — тихо засмеялась Алисия, оглянувшись через плечо. Тот всё так же стоял у полотна Моне, словно их краткий разговор ничего не значил. — Он просто был вежлив. И сказал так... точно.

— Именно поэтому! — настаивала Сара. — Слишком уж точен. Как будто он прочёл твои мысли. Будь осторожна, ладно?

Но Алисия уже не слушала. Она снова посмотрела на незнакомца. Да, он был холодным. Но в её мире холод был привычной материей.

У мистера Элтона руки стали ледяными за час до смерти. Миссис Грейвз жаловалась на озноб за два дня до того, как перестала узнавать дочь. Холод — это не всегда угроза. Иногда это просто... симптом. Может, ему плохо? Может, он тоже угасает, просто никто не видит?

Эта мысль — профессиональная, почти врачебная — мгновенно перевела его из разряда «подозрительных незнакомцев» в разряд «потенциальных пациентов». А пациентов она не боялась. Она их лечила.

Люсьен поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся. Охотник сделал первый шаг. Жертва, вооружённая клиническим состраданием, шагнула навстречу.

Охота началась.

---

Детектив Элиас Ванс появился в сюжете так же неприметно и настойчиво, как осенний дождь за окном его кабинета. Его ввели в дело об исчезновении Марго по стандартному протоколу, когда локаторы мобильных операторов показали полное молчание, а родственники из провинции забили тревогу.

Кабинет Ванса был его точной копией — помятый, но функциональный. Стол, заваленный папками, где соседствовали свежий рапорт и вчерашний бутерброд. Запах — стойкий микс дешёвого кофе, пыли и лёгкой ауры отчаяния, которую источали все нераскрытые дела.