Если мы подружимся

Иллюстратор Крис Новик

Дизайнер обложки Крис Новик

© Крис Новик, 2026

© Крис Новик, иллюстрации, 2026

© Крис Новик, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-7078-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Внимание! Возрастное ограничение 18+.

Данная книга предназначена исключительно для совершеннолетних читателей. Текст содержит сцены употребления алкоголя и наркотических веществ, а также описание суицидальных мыслей и действий персонажей.

Автор категорически не одобряет, не поощряет и не пропагандирует употребление наркотиков, табачных изделий и алкоголя, а также любые формы самоповреждения и суицидального поведения.

Напоминаем:

Незаконные производство, сбыт или пересылка наркотических средств преследуются по закону. Употребление запрещенных веществ смертельно опасно для жизни.

Чрезмерное употребление алкоголя наносит непоправимый вред вашему здоровью.

Все описанное в книге является исключительно художественным вымыслом, необходимым для развития сюжета и демонстрации психологического состояния героев. Текст не является руководством к действию. Читая эту книгу, вы подтверждаете, что вам исполнилось 18 лет.

ЕСЛИ МЫ ПОДРУЖИМСЯ

Когда тебе в душу вонзается меч, твоя задача: смотреть спокойно,

не кровоточить, принимать холод меча с холодностью камня.

И благодаря этому удару стать после него неуязвимым.

Франц Кафка

Глава 1

Ненависть… Черная, жгучая ненависть захлестнула с такой силой, что хотелось крушить всё вокруг. Хотелось вдребезги разбить всю дурацкую посуду на этой убогой, пропахшей сыростью кухне. Заехать тяжелым табуретом по кинескопу старого телевизора, который ей всё равно запрещали смотреть. Раздолбать к чертям эту квартиру. Сделать это настолько жестоко, насколько вообще способна худенькая девочка, которой сегодня исполнилось двенадцать.

Ее звали Дана. Дана Блауманис. Она родилась в небольшом городке в двадцати пяти километрах от Риги, где пронизывающий балтийский ветер всегда выдувал из людей остатки тепла. Есть мнение, что единственных детей в семье обычно обожают и балуют. Но в семье Блауманис это не работало. В то время как ровесники радовались сладостям, игрушечным медведям и суете любящих родителей, Дана росла в эмоциональной тишине. Иногда ей казалось, что она живет в одном доме с абсолютно чужими людьми, которые каждое утро искренне жалеют, что она вообще появилась на свет.

Сегодня было пятнадцатое февраля. Ее день рождения. Проснувшись от того, что по ногам тянуло ледяным сквозняком, она всё же ждала чуда. Ждала, что холодная реальность даст трещину, и этот день окажется тем самым волшебным праздником из американских фильмов.

Но реальность не трескалась. Никто не разбудил ее поцелуями. Никто не внес в комнату кремовый торт с двенадцатью горящими свечами и не спрятал за спиной коробку, шуршащую глянцевой бумагой.

– Для кого звенел будильник? – резкий, недовольный голос матери разрезал утреннюю тишину. – Вставай и иди в школу! Я не хочу опять выслушивать от учителей, как ты нас позоришь.

Мать, зябко кутаясь в безвкусный цветастый халат, грубо стянула с девочки одеяло.

Дана подняла голову, по привычке ища в глазах матери хоть каплю тепла, но наткнулась лишь на глухую, раздраженную пустоту. Девочка тихо выдохнула, подавив подступивший к горлу ком, и пошлепала босыми ногами по ледяному линолеуму в ванную. Холодная вода немного остудила мысли.

«Спокойно», – приказала себе Дана. Она вышла на кухню и села за стол. Губы всё еще по привычке растянулись в робкой улыбке – детская психика отчаянно цеплялась за надежду, что сейчас перед ней хотя бы поставят кусок вкусного пирога.

Отец, сидевший в кресле у окна, лишь мельком провел по дочери равнодушным взглядом и тут же уткнулся обратно в газету, словно курс местной валюты был куда интереснее собственного ребенка. Мать с глухим стуком опустила перед Даной чашку с дешевым чаем и блюдце, на котором лежал кусок серого хлеба и замерзший прямоугольник сливочного масла.

– Сама знаешь, что делать, большая уже, – бросила мать, отворачиваясь к раковине.

Дана посмотрела на блюдце с куском хлеба. В этот самый момент что-то внутри нее тихо, но отчетливо хрустнуло. Детская наивность умерла, уступив место холодному, расчетливому спокойствию.

«Отличный торт. Свечек не хватает», – с иронией подумала Дана, аккуратно откусывая безвкусный хлеб. Это был последний раз, когда она ждала от людей чего-то хорошего.

Она взяла нож, решив намазать масло на хлеб. На глазах девочки всё же выступили предательские слезы – жгучая смесь детской обиды, утренней усталости и глухой злости на этот несправедливый мир.

Дрогнувшие пальцы не удержали рукоятку. Нож выскользнул и с оглушительным звоном, показавшимся в утренней тишине ударом гонга, рухнул на кафельный пол. Следом, разумеется, маслом вниз, шлепнулся изуродованный кусок хлеба.

– Безрукое чудовище! – тут же взорвалась мать, словно только и ждала повода. Ее лицо исказила гримаса брезгливой ярости. – Ничего делать сама не умеешь! Только продукты переводишь! Считай, что позавтракала. Выметайся из-за стола!

– Эльза… – робко попытался вмешаться отец Даны. Он чуть подался вперед, но, наткнувшись на испепеляющий взгляд жены, тут же сдулся и предпочел спрятаться за газетным разворотом, делая вид, что криминальные хроники Прибалтики требуют его немедленного экспертного анализа.

Дана пулей выскочила из-за стола и бросилась в свою комнату. Слезы всё же прорвали плотину, беззвучно скатываясь по щекам, пока девочка лихорадочно натягивала школьную форму.

С остервенением забросив в старый портфель учебники, Дана подошла к зеркалу. Она грубо, до красных пятен, растерла щеки кулаками, стирая солевую влагу.

«Никто не должен видеть, что мне больно», – эта мысль четко отпечаталась в ее двенадцатилетнем мозгу. Вздернув подбородок, она молча выскользнула из квартиры, даже не хлопнув дверью.

– Зачем ты так с девочкой? – глухо спросил Паулс, когда в прихожей щелкнул замок.

– Как? – Эльза замерла с грязной тарелкой в руках и медленно повернулась к мужу. Тон ее голоса не предвещал ничего хорошего.

– У нее сегодня день рождения. Можно же быть хоть немного… поласковее.

– Это твоя дочь – ты с ней и возись, – рявкнула женщина, с ожесточением швырнув тарелку в раковину. Посуда жалобно звякнула.

– Она-то думает, что ты ее мама. Она не виновата, что… – Паулс запнулся, мучительно подбирая слова, словно шел по минному полю.

– Что ее кобель-отец связался с какой-то распутной девкой и приволок в мою семью ее ублюдка?! – рявкнула Эльза.

– Я уже тысячу раз извинился за ту ошибку, – тяжело вздохнул мужчина, массируя виски. – Я не мог оставить ее там. Она моя кровь. Тем более, ты ведь не…

– Что? – Эльза швырнула мокрую тряпку прямо в раковину, ее глаза нехорошо блеснули. – Договаривай. Ты хотел сказать: «ты не можешь иметь детей»? И поэтому я, по-твоему, обязана до конца жизни горячо любить твою незаконнорожденную ошибку молодости? Скажи спасибо, что я вообще не выставила вас обоих за дверь!

Паулс промолчал, снова уткнувшись в газету. Буквы прыгали перед глазами, но спорить с женой, чью жизнь он сломал своей изменой, у него давно не было сил.

В желудке протяжно и тоскливо урчало. Дана упрямо сглотнула слюну, пытаясь подавить это чувство, как делала каждый раз, когда убегала из дома после очередного скандала. Сегодня она намеренно выбрала самый длинный маршрут до школы – петляла по дворам, лишь бы максимально оттянуть встречу с одноклассниками.

«Как же я вас всех ненавижу, – пульсировала в висках ядовитая мысль. Девочка пнула попавшийся под ногу камушек. – Скорее бы вырасти. Бросить эту тупую школу, свалить из дома и никогда больше не видеть их лиц. Сейчас приду, и эти идиоты опять начнут издеваться…»

В школе у нее не было друзей. Единственным исключением стала Рита – такая же забитая девочка с потухшим взглядом и синяками, которые она неумело прятала под длинными рукавами. Они и тянулись друг к другу, чтобы вместе прятаться от реальности. Девочки часто прогуливали уроки, слоняясь по заброшенным стройкам, слушали одну кассету на двоих в затертом плеере и придумывали фантастические миры, где не было ни злых учителей, ни пьяных отцов.

Но мечтами сыт не будешь. Свой первый капитал Дана начала сколачивать лет в девять. На дворе стояли лихие девяностые – эпоха малиновых пиджаков и первых иномарок, хлынувших на постсоветское пространство. Для Латвии тех лет блестящие хромированные капоты были в диковинку.

Бизнес-план был прост и по-детски гениален. Дана кидала в бардачок старенького велосипеда ножницы с отломанным концом и пару отцовских отверток, после чего выезжала на «охоту».

– Эй, Данка, че принесла сегодня? – обычно спрашивал ее Вовка, старшеклассник из соседнего двора, лениво сплевывая семечки.

– Значок от «Ауди». И еще «Форд», – девочка доставала из кармана трофеи, цепко глядя на парня. – С тебя семь лат.

– А скидку?

– Скидки в магазине, – отрезала девятилетняя бизнесвумен.

Самым элитным товаром считалась прицельная звезда «Мерседеса». За нее можно было выручить целых десять лат. Учитывая, что в середине девяностых на эти деньги можно было купить продуктов на неделю, для Даны это было целое состояние. Родители не давали ей ни копейки, поэтому каждый заработанный лат она прятала с одержимостью гоблина, чахнущего над златом.

Но удача не могла длиться вечно. Во время очередной «сделки» с чужим капотом ее поймали за руку. Так Дана впервые оказалась в отделении полиции.

Родители примчались быстро. Но не для того, чтобы защитить дочь. Они устроили грандиозный скандал прямо в дежурной части, обильно поливая грязью и саму Дану, и полицейских. А когда за ними захлопнулась дверь родной квартиры, начался ад.

Ее били молча и методично – ремнем, тяжелыми ладонями, наотмашь. После этого девочку заперли в комнате, лишив еды и права выходить на улицу на несколько дней. Лежа на полу с горящей от побоев спиной, Дана не плакала. Она просто смотрела в потолок и высчитывала, как сделать так, чтобы в следующий раз не попасться.

После фиаско с автомобильными значками и жестокой порки Дана сделала правильные выводы: прямой криминал слишком рискован и чреват физической болью. Значит, нужно было искать более безопасные пути заработка.

Вторым ее «бизнесом» стала добыча березового сока. В их сером промышленном городке берез было очень мало, поэтому возник естественный дефицит. Сок, пользовавшийся в советское время бешеной популярностью, теперь стал настоящей редкостью: соседи спрашивали его друг у друга, искали по знакомым.

Дана много гуляла, поэтому знала все места, где росли березы. Она собирала березовый сок и быстро стала местным монополистом. Среди ровесников березовый сок превратился в твердую валюту.

Сок обменивался на время в компьютерных клубах, импортные сладости и мелкие деньги. Но сезон сокодвижения короток, а спрос только рос. И тогда Дана пошла на свое первое осознанное мошенничество.

Она экспериментировала на кухне, пока не вывела идеальную формулу. Обычная холодная вода, правильная пропорция сахара, интенсивное размешивание – и, о чудо! – вкус получался пугающе похожим на оригинал. Девочка разлила фальсификат по бутылкам и с невозмутимым лицом пошла по двору, выменивая суррогат на сладости.

Это была золотая жила. Но любой экономический пузырь рано или поздно лопается. Дана совершила ошибку, свойственную многим начинающим бизнесменам: она расслабилась и проболталась кому-то из дворовых о своем рецепте.

Последствия наступили мгновенно. Произошла классическая гиперинфляция: секрет ушел в массы, каждый второй ребенок во дворе начал мешать сахар в воде, и березовая «валюта» стремительно обесценилась. Рынок рухнул, интерес к соку пропал. Дана потеряла бизнес, но усвоила важнейший урок, который пронесет через всю жизнь: монополия жива лишь до тех пор, пока ты держишь рот на замке.

Холодность родителей быстро научила Дану рассчитывать только на себя. Эмоциональный фон дома сформировал в ней четкое понимание: никто в этом мире не станет ее беречь, если она сама не нарастит броню.

По дороге в школу, максимально оттягивая момент появления в классе, девочка забрела в небольшой супермаркет. На освещенной витрине, словно слитки золота, лежали шоколадки, гипнотизируя яркими обертками. В животе предательски урчало – жутко хотелось есть, но в карманах старой куртки гулял ветер.

Именно тогда в голову скользнула дерзкая мысль. Сердцебиение мгновенно участилось, ладони покрылись липким потом. Дана огляделась по сторонам, интуитивно вычисляя «слепые зоны» продавщицы. Удостоверившись, что женщина увлеченно пересчитывает мелочь в кассе, девочка неуловимым движением смахнула «Сникерс» с полки и загнала его глубоко в рукав.

Стараясь придать бледному лицу выражение абсолютной скуки, она неспешно вышла из магазина. Пальцы до боли сжимали сладкую добычу. Завернув за ближайший бетонный угол, Дана тут же разорвала пластик и впилась зубами в шоколад. Это был вкус не просто шоколада – это был вкус первой самостоятельной, пусть и незаконной, победы над голодом.

Удовлетворив базовую потребность, Дана продолжила путь. Училась она в единственной русской школе в их городке, благодаря чему, хоть и с акцентом, умела сносно изъясняться по-русски.

Во дворе школы ее уже ждала привычная пытка. У крыльца кучковалась местная «элита» – группа из шести человек, чей авторитет держался исключительно на толщине родительских кошельков и импортных шмотках. Но эпицентром ненависти Даны была Илга.

Светловолосая, ухоженная девочка с ангельским личиком была настоящим дьяволом во плоти.

– О, наша нищенка приползла! – звонко протянула Илга, заметив Дану, и брезгливо сморщила аккуратный носик. – Опять куртку с помойки надела?

Дана промолчала, лишь крепче стиснув лямки потрепанного рюкзака. Она знала, что отвечать бесполезно. Илга действовала методично: подкидывала в этот самый рюкзак чужие ручки и пеналы, а потом с невинными слезами на глазах доносила учителям. Она ставила подножки в коридорах, отбирала жалкие остатки обедов, умело маскируя травлю под «детские шутки».

И самое отвратительное – система всегда была на стороне Илги. Учителя безоговорочно верили ангелоподобной девочке из известной, обеспеченной семьи. Ну а кто поверит словам забитой, неряшливо одетой школьницы из неблагополучной ячейки общества? В тот день, стоя на школьном дворе и стирая с губ остатки ворованного шоколада, Дана усвоила главное правило игры: чтобы выжить, нужно стать той, кому поверят. Нужно научиться блестеть.

– Слышала, что у тебя сегодня день рождения.

– Типа того, – глухо процедила Дана, опустив взгляд на свои потертые кроссовки.

– Ты даже в такой день не могла нормально одеться? Что это на тебе? – Илга презрительно окинула взглядом ее мешковатую куртку. – Ты с вокзального бомжа сняла эти вещи? Господи, ты такая убогая. С тобой рядом стоять страшно – вдруг я стану такой же нищей и жалкой? Нищета ведь заразна, правда?

Дана до боли стиснула кулаки, пряча их в карманах. Больше всего на свете ей хотелось вцепиться в эти идеально расчесанные светлые волосы. Но холодный рассудок, не по годам развитый из-за постоянного стресса, уже просчитывал риски. Она понимала: ситуация не на ее стороне. Вся школа, ослепленная внешностью Илги, ополчится против нее. Учителя вызовут родителей, а дома ее ждет очередная порция равнодушия, приправленная наказанием. Это было невыгодное решение.

«Когда-нибудь я уничтожу тебя, Илга, – билась в висках четкая мысль. – Обязательно отомщу. Ты еще захлебнешься своим превосходством».

В тот день Дана заключила с собой железный контракт: она сделает всё, чтобы стать не просто обеспеченнее этих тепличных детей, а недосягаемой для них. Она купит их мир. Вся боль и унижение копились в маниакальную жажду знаний.

Пока сверстники играли во дворе, девочка пропадала в библиотеке. Она жадно поглощала информацию по экономике, финансам и поведенческой психологии. Именно тогда она открыла для себя формулу сложного процента и поняла, что капитал может работать сам на себя, если убрать эмоции. Дана стала одержима системами: как устроен мир, по каким законам циркулируют деньги, как работают чужие слабости.

Одно она усвоила кристально ясно: паттерн поведения ее семьи был ошибочным. Разве логично прислушиваться к нравоучениям людей, чей жизненный подход привел к полному финансовому краху? Родители погрязли в долгах и кредитах, они не могли позволить себе элементарных вещей, не говоря уже о подарке дочери на день рождения, но при этом продолжали высокомерно учить ее жизни. Для Даны они стали идеальным антипримером того, как делать не нужно.

Дана рано осознала: она не такая как другие дети, и корнями это понимание уходило в холодное равнодушие родителей. Постоянная травля и эмоциональный вакуум дома не сломали ее, а создали идеальный защитный механизм – кристально чистый эгоизм. Там, где другие дети плакали от чувства вины или стыда, Дана не чувствовала ничего. Она начала находить извращенное удовольствие в манипуляциях. По сути, она освоила азы поведенческой экономики: Дана заставляла людей делать то, что нужно ей, искусно внушая им, что они действуют в собственных интересах. Идеальная иллюзия взаимовыгодной сделки.

Вечером того же дня Дана встретилась с Ритой – одной из немногих девочек, кто не вызывал у нее раздражения. Они бесцельно брели по засыпанным сухой листвой аллеям старого парка. Настроение оставалось паршивым, утреннее унижение все еще отдавалось глухим раздражением в груди.

И тут взгляд Даны зацепился за плотный зеленый прямоугольник на краю парковой дорожки. Сто лат. В начале нулевых для Латвии это была очень солидная сумма, а для двух подростков – и вовсе целое состояние.

Любая другая девочка на ее месте радостно запрыгала бы и завизжала, но Дана лишь замерла, быстро огляделась и ловким движением спрятала хрустящую бумажку в карман куртки. Внутри разлилось приятное тепло: Вселенная словно выплатила ей первый дивиденд за пережитый стресс.

– Смотри, – Дана небрежно вытянула купюру, показывая ее подруге. – Кажется, вселенная все-таки решила сделать мне подарок на день рождения.

Глаза Риты округлились до размеров чайных блюдец.

– Ого! Да ладно?! – восторженно выдохнула она. – Давай на них что-нибудь купим? Торт? Или чипсы? Или, слушай, целую гору мороженого!

– Нет, – Дана снисходительно покачала головой. Торт и мороженое – удел детей. – Это слишком банально и скучно. Такие деньги нужно тратить так, чтобы запомнить.

– Может, тогда пойдем в компьютерный клуб? – не сдавалась Рита, подпрыгивая от нетерпения. – Там можно круто поиграть до самого утра!

– Давай купим алкоголь, – ровным тоном произнесла Дана, внимательно наблюдая за реакцией подруги. Это был идеальный момент нарушить правила и протестировать границы дозволенного. – Говорят, он отключает лишние мысли и делает людей веселыми. То, что нужно.

– Классная идея… – Рита сначала просияла, но тут же испуганно сникла. – Только нам его не продадут. Мы же мелкие.

Губы Даны тронула едва заметная, холодная полуулыбка. В глазах мелькнул охотничий азарт.

– Не бойся. Главное – правильно попросить. Я знаю, как с ними договориться.

Девочки направились к старому железному киоску на углу улицы. Идти в супермаркет Дана отказалась наотрез: яркий свет, камеры слежения и охрана создавали слишком жесткие рамки. Киоски же были идеальной средой для подобных экспериментов. Уставших продавщиц, работающих сутками в тесных коробках, редко волновала мораль.

Дана уже давно поняла, что ложь работает лучше всего, если вплести в нее правильную эмоциональную нить. Простое вранье вызывало подозрения; ложь, приправленная чужой болью, отключала мышление. Это был базовый принцип манипуляции: заставь человека почувствовать себя спасителем.

Дана подошла к окошку, чуть ссутулилась, пряча свою естественную уверенность, и сделала глаза испуганными.

– Здрасьте, – тоненьким, надломленным голоском произнесла она, заглядывая в тускло освещенное нутро ларька. – Меня папа попросил пива купить. Он ногу сломал, сам не может спуститься. Можете продать, пожалуйста?

Из глубины киоска на нее недоверчиво уставилась тучная продавщица в толстых очках.

– А ты точно не врешь? Сами, небось, выпить решили? – скрипуче спросила женщина.

Дана внутренне усмехнулась. Наживка заглочена, пора подсекать. Она опустила взгляд на свои ботинки и тихо, с идеально выверенной дрожью в голосе добавила:

– Не вру. Зачем мне эта дрянь? Просто… если он сейчас выпьет, то хотя бы успокоится. И перестанет кричать на меня и на маму.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Дана знала: сейчас в голове продавщицы щелкнул нужный тумблер. Сработала банальная женская солидарность и жалость к «забитому» ребенку.

– Ох, горе какое… – со вздохом смягчилась женщина. – Ну ладно, девочка. Чтоб его… Сколько пива-то дать?

– Две литровые пластиковые бутылки. И две пачки чипсов, пожалуйста, – робко ответила Дана, хотя в глубине ее темных глаз уже плясал ледяной огонек абсолютной победы.

Продавщица сложила покупки в черный непрозрачный пакет и протянула в окно. Расплатившись найденными деньгами, девочки с предельно серьезными, трагичными лицами свернули за угол.

Как только киоск скрылся из виду, Дана мгновенно выпрямилась. Маска забитой жертвы слетела с ее лица, уступив место хищной ухмылке. Рита рядом просто согнулась пополам от смеха.

– Видела ее лицо? – холодно усмехнулась Дана, взвешивая в руке тяжелый пакет. Ложь сработала безукоризненно, доставив ей почти физическое удовольствие от контроля над ситуацией. – Так, теперь нужно найти место, где нас не спалят патрульные или случайные знакомые.

– Пошли на заброшку, в бывшую промзону! – возбужденно предложила Рита, все еще хихикая. – Помнишь, мы там как-то лазали с Юргисом и Алвисом? Там нас точно никто не найдет.

– Идеально, – кивнула Дана, направляясь в сторону пустыря. – Пошли.

Девочки двинулись к старой промзоне. Когда-то здесь кипела жизнь, но теперь территория представляла собой лишь памятник советской эпохи: остовы кирпичных цехов, поросшие мхом бетонные плиты, наглухо проржавевшие ворота и битое стекло, хрустящее под ногами. Стены были щедро расписаны кривыми граффити – территориальными метками местных подростковых стай.

Стараясь не шуметь и не привлекать внимание случайных обитателей руин, девчонки, то и дело нервно перехихикиваясь, пробрались вглубь территории. Они выбрали полуразрушенное здание на самом отшибе. Усевшись на штабель отсыревших, потемневших от времени бревен, Рита с торжествующим видом скрутила пробку с литровой пластиковой бутылки.

Стаканов, естественно, не было. Пили по очереди, прямо из широкого горлышка, передавая тяжелую, нагревшуюся в руках бутыль друг другу.

Сделав первый крупный глоток, Дана поморщилась, едва не выплюнув жидкость обратно. Дешевый солодовый экстракт отдавал спиртом и какой-то металлической горечью.

«И ради этой дряни взрослые готовы отдавать деньги и выглядеть идиотами? – пронеслась в голове Даны мысль. Аналитический ум даже сейчас пытался найти логику в происходящем. – Горько, кисло и абсолютно бессмысленно».

Но дух бунтарства оказался сильнее вкусовых рецепторов. Чувство запретности происходящего, иллюзия взрослой свободы и независимости заставляли их снова и снова прикладываться к бутылке, заедая горечь дешевыми чипсами и фантазируя о том, как круто они будут жить, когда вырастут.

Спустя полчаса Дана заметила, что мир вокруг неуловимо изменился. Для Даны это ощущалось как внезапно наступившая легкость. Внутренняя пружина, которая всегда держала ее в напряжении, вдруг расжалась.

Ей стало непривычно хорошо. Она вдруг начала рассказывать Рите то, о чем обычно предпочитала молчать, смеялась громче обычного, чувствуя невероятную раскованность и почти божественную неуязвимость. Ей казалось, что она полностью контролирует ситуацию, просто делает это легко и играючи.

Но иллюзия контроля рассыпалась так же внезапно, как и появилась.

– А потом он такой говорит… – Дана решила подкрепить свою очередную историю театральным жестом.

Она уверенно поднялась с бревна, собираясь сделать шаг, но гравитация вдруг изменила свои правила. Вестибулярный аппарат дал сбой, ноги предательски обмякли, превратившись в вату. Мир на секунду накренился, и Дана нелепо взмахнула руками, чудом удержав равновесие и тяжело плюхнувшись обратно на дерево.

Внутри нее что-то оборвалось. Радость мгновенно испарилась. Мозг, хоть и затуманенный алкоголем, с ледяным ужасом зафиксировал факт: ее тело ей больше не подчиняется.