Два заката

Глава

Глава 1

Я родилась в небольшом городе в округе Техаса. Моя семья никогда не была богатой материально, но были богаты от того, что мы есть друг у друга.

У нас в семье есть потомственные шерифы, мой прадедушка был шерифом, дедушка и папа. Так получилось, что в моей семье не уродились мальчики, только мы с сестрой вдвоем, мама, будучи беременной третьим мальчиком, потеряла его и они с папой решили больше не травить себе душу в погоне за шерифом семьи.

Вскоре я подросла и стала шерифом, как папа Домен. А сестра, Роберта, младше меня на три года, занимается тем же чем и мама Милисия, печет пироги в нашей семейной пекарне. Спешу заметить, они получаются у нее очень вкусными, ей это дано, а вот мне с готовкой вообще не везет. Если берусь, то все наперекосяк – то что-то сожгу, то посуду побью или обожгусь. В общем, после долгих мучений, я решила, что это не мое, может быть, я когда-нибудь приду к этому. Главное сильно захотеть, ну а пока, я не хочу.

Я никогда не жаловалась на то, как меня наградила природа. Мама говорила, что я похожа на неё в молодости, только глаза у меня отцовские — серые, с холодцой, которая, кажется, должна была отпугивать мужчин. Не отпугивает. Наоборот, почему-то действует на них как вызов. Волосы я не прячу — они чёрные, густые, падают на плечи, когда я снимаю шляпу, и тогда все в салуне замолкают на пару секунд. Я знаю этот эффект. Платья я ношу редко, но когда надеваю — делаю это так, чтобы запомнили надолго. Шериф в кружевах? Почему нет. Это же не запрещено законом. Главное — чтобы подол не цеплялся за револьвер на бедре. У меня есть четыре пары сапог: одни для парадов, одни для болота, одни для танцев и одни для работы. И да, я умею краситься. И не роняю помаду. Роберта была поражена.

Сейчас расскажу еще о каждом члене семьи, начну с мамы. Мама — моё зеркало, которое никогда не врёт. Она печёт хлеб, и в каждой её буханке столько тепла, что я иногда прихожу в пекарню просто постоять рядом, чтобы её руки коснулись моего лица — это лучше любого крема. Она всегда говорит: „Бекки, дочь, если ты выйдешь замуж за того верзилу из третьего участка, я буду печь торт целый год“. Я смеюсь. Она не знает, что я и правда не прочь. Но кто же посмеет посвататься к женщине, которая таскает преступников за шиворот? Мама знает ответ: тот, кто не боится. Поэтому она в это не верит. Она зовёт меня полным именем, певуче, и в этом звуке слышится её гордость. Когда я ухожу на задание, она крестит меня в спину мукой — и я чувствую, что её благословение тяжелее любого моего кольта.

Теперь о папе. Отец — единственный мужчина, чьё мнение для меня имеет значение. Мы с ним похожи: он высокий, статный, седина только добавила ему шарма. Он никогда не обращался со мной как с хрупкой девочкой, но всегда защищал мою женскую суть. Когда я впервые вышла на улицу в юбке, а не в джинсах, он посмотрел на меня и сказал: „Теперь бандиты будут сдаваться сами“. Он умеет делать комплименты так, что они звучат не как лесть, а как оценка. Мы делим работу поровну, но в глазах у него я до сих пор та малышка, которую он катал на Буцефале, когда тот был жеребёнком. Я люблю его за то, что он позволил мне быть сильной, но не перестал видеть во мне женщину.

Роберта — мой солнечный зайчик. Она на три года младше, но ведёт себя как старшая: пытается учить меня, как привлекать мужчин, как правильно сервировать стол, как плести косы. Я слушаю, киваю, а потом выхожу на патруль в кожаной куртке, и она вздыхает. Но между нами нет соперничества — она знает, что я ею восхищаюсь. Она кружевная, нежная, а я, по её словам, „слишком яркая, чтобы быть обычной“. Мы разные как небо и земля, но если кто-то обидит Роберту в городе, этот человек на следующий день обнаружит, что его дом стоит на вечернем обходе у шерифа. Я не говорю ей этого, но я слежу за каждым её поклонником как самый суровый телохранитель.

И, конечно, же моем друге Буцефале. Буцефал, он — единственное существо, которое любит меня без оглядки на мою внешность. Ему всё равно, в платье я или в брюках, напомажена или нет. Ему важно, как я дышу, как пахну, и дрожит ли моя рука на поводьях. Он — моя статусная птица: вороной, огромный, с белой звездой во лбу, которую все принимают за отметину дьявола, а я знаю — это печать судьбы. Когда я въезжаю на нём в город, люди оглядываются не на меня, а на него. И меня это устраивает. Потому что та, кто может укротить такого зверя, не нуждается в чужих комплиментах. Но когда он прижимается носом к моему плечу, я разрешаю себе быть просто девушкой, которая любит свою лошадь больше, чем любые бриллианты.

Глава 2

Я поправила шляпу и поправила ремень с кольтом — привычное движение, которое делаю машинально, как мама месит тесто. Утро выдалось тёплым, пыльным, и солнце золотило улицы нашего городка, пока я выезжала на Буцефале к восточному выезду. Отец сказал: «Банда Картера снова орудует у старой водокачки. Бери помощников». Я взяла. Но помощников оставила в переулке — пусть прикрывают тылы. Сама же выехала вперёд, навстречу пятерым всадникам, которые остановились прямо на дороге, как будто ждали меня.

Они ждали не меня, они ждали добычу. Но получили шерифа.

— Эй, красотка! — крикнул тот, что сидел на чалом мерине, сплюнул табак и ухмыльнулся. — Ты потерялась? Здесь не место для прогулок. Давай, скачи обратно, пока мы не обидели такую милую леди.

Я не осадила Буцефала. Я подъехала ровно на расстояние, достаточное, чтобы они видели значок на моей груди, и остановилась. Ветка упала с дерева, Буцефал фыркнул и переступил копытами. Я сняла перчатку и медленно, нарочито небрежно, поправила выбившуюся прядь волос.

— Мне нравится, что вы считаете меня милой, — сказала я, улыбнувшись так, как улыбаются зеркалу перед выходом в город. — Это значительно облегчит вашу сдачу. Бросайте оружие, господа. Именем закона.

Они засмеялись. Громко, грубо, с присвистом. Их главарь, Картер, широкоплечий мужчина с рыжей бородой, наклонился в седле и разглядывал меня как лошадь на ярмарке.

— Шериф? Ты? — он оглянулся на своих. — Слышали, мальчики? Эти ковбои уже и баб в шерифы ставят? А где твой папочка, красавица? Дома печенье жуёт?

Я продолжала улыбаться, но внутри уже всё замерло — как всегда перед выстрелом. Буцефал подо мной застыл как камень, готовый взвиться по моей команде. Я чувствовала, как его мускулы перекатываются под седлом, как он ждёт моего дыхания.

— Мой папочка, — сказала я спокойно, — учил меня стрелять раньше, чем я научилась заплетать косы. Хочешь проверить?

Картер спрыгнул с коня и направился ко мне, хлопая револьвером по бедру. Он был наглым и уверенным, потому что видел только лицо и фигуру. Красивую. Женственную. В облегающей кожаной жилетке, с волосами, струящимися по плечам. Он видел не шерифа, а добычу. И это была его главная ошибка.

— Я, может, и хочу, — сказал он, подходя ближе, и потянулся рукой к моей лошади, чтобы схватить за уздечку. — Только ты, пташка, не знаешь, что такое настоящий мужской…

Договорить он не успел. Потому что в ту же секунду Буцефал взвился на дыбы, а я, не раздумывая, выхватила кольт и выстрелила. Пуля сбила шляпу с головы Картера и унеслась в песок. Остальные всадники дёрнулись, но уже не успели — из переулков с двух сторон выехали помощники с ружьями наперевес.

Тишина наступила тягучая, как патока. Я опустила револьвер, слегка крутанула его на пальце и убрала в кобуру, потом снова поправила волосы.

— Я повторять не люблю, господин Картер. Ваша банда арестована за ограбление почтового дилижанса, сопротивление закону и оскорбление шерифа. Надеюсь, в тюрьме вы запомните: если женщина носит значок, она умеет его носить.

Их повязали в считанные минуты. Я стояла рядом, наблюдая, как помощники затягивают верёвки на запястьях бандитов. Картер смотрел на меня с какой-то смесью злобы и недоумения, но говорить больше не пытался. Кони фыркали, потягивая воздух, пахло порохом и пылью. Я подняла его шляпу, стряхнула с неё пулевую дыру и небрежно бросила ему в лицо.

«Сувенир».

Вечером, когда я заехала в конюшню и расседлала Буцефала, отец уже ждал меня у ворот. Он сидел на бревне, чистил трубку и молчал. Я знала этот взгляд. Он видел всё из окна шерифа, я знала. Он не выходил, потому что доверял мне. И сейчас смотрел — на меня, на мои руки, испачканные смазкой, на мои волосы, которые растрепались в перестрелке, но всё ещё блестели в закатном солнце.

Он поднялся, подошёл и крепко сжал моё плечо. Я почувствовала его ладонь — тяжёлую, привычную с детства.

— Ты у меня, дочка, — сказал он тихо, и в голосе его не было усталости, — и есть самый лучший закон, который только можно было придумать. Запомни: твоя красота — это не слабость. Это приманка для дураков. А ты у нас умница. И я горжусь тобой так, как не гордился ни одним мужчиной в этом участке.

Он улыбнулся одними глазами, и я уткнулась носом в его плечо, чтобы он не видел, как у меня защипало от нечаянных слёз. Буцефал рядом мотнул головой и тихо заржал, словно одобрял.

«Пойдём ужинать, — сказал отец. — Мама спекла твой любимый яблочный пирог. И Роберта уже полдня орет, что будет учить тебя танцевать, потому что в субботу бал. Пирог потом, — добавил он серьёзно, — а сначала зайди в пекарню и скажи Милисии, что её дочь — герой».

Я рассмеялась, тряхнула волосами и пошла к дому, чувствуя, как тяжесть кольта привычно бьёт по бедру. И знала: завтра я снова надену шляпу, значок и улыбнусь солнцу. Потому что быть красивым шерифом — это тоже искусство. И я им владею в совершенстве.

Когда я вошла в пекарню, меня накрыло волной тепла и дрожжевого духа. Мама стояла у печи, вытирая руки о передник, и даже не обернулась — но я знала, что она уже всё знает. В нашем городе новости бегут быстрее, чем Буцефал на короткой дистанции.

— Руки мыть, — сказала она спокойно, не поворачиваясь. — И не смей садиться за стол в этой пыли, Бекки. Там, на улице, ты шериф, а здесь — моя дочь.

Я улыбнулась и послушно пошла к рукомойнику. Смыла с пальцев пороховую гарь, потрогала воду — тёплую, с маминым мылом, пахнущим лавандой. В зеркале на стене мелькнула я: растрёпанная, но глаза горят, щёки разрумянились от ветра и адреналина. Я провела ладонями по волосам, расправила плечи и подмигнула своему отражению.

— Ты сегодня неотразима, — сказала я себе. — Как и всегда.

Роберта влетела в комнату с подносом, на котором громоздились тарелки с горячим мясом, тушёными овощами и горой свежего хлеба, от которого шёл пар.

— Боже, ты бы видела свои волосы! — воскликнула она, ставя поднос на стол. — Идём, я тебе заплету косу, а то сидишь за ужином как дикарка.

— Я дикарка, которая сегодня обезвредила банду Картера, — парировала я, но села на стул и покорно подставила голову. Роберта ловко запустила пальцы в мои пряди, и я прикрыла глаза. Приятно. Мама ставила на стол, папа уже сидел в своём кресле и набивал трубку, но не зажигал — дожидался, когда все соберутся.

— Ну, рассказывай, — сказал он, когда я открыла глаза и повернула голову к столу. — Я видел только финал. Как ты их взяла?

Я усмехнулась и взяла в руки кружку с маминым травяным чаем.

— Картер подошёл ко мне как к игрушке. Решил, что я какая-то глупая баба, которая потерялась по дороге к модистке. Начал хамить, тянуть руки к Буцефалу. Я дала ему ровно три секунды, чтобы убрать лапы. Он не убрал. Пришлось стрелять.

— В шляпу, — усмехнулся отец. — Я заметил. Метко.

— Я не хотела убивать с первого выстрела, — пожала я плечами. — Хотя заслужил. Но я дала ему шанс. Остальные сдались без боя, как только помощники выехали из переулков. Я даже не вспотела.

— Врёшь, — сказала мама, ставя передо мной тарелку с огромным куском пирога. — Потому что с твоего лба капало, когда ты зашла. Ешь. Ты пропустила обед.

Я глотнула чай и вонзила вилку в пирог. Яблоки, корица, хрустящая корочка — мамино волшебство. Напротив сидела Роберта и смотрела на меня с обожанием и лёгкой завистью.

— И вот так просто? — спросила она. — Он даже не пытался схватить тебя за лошадь?

— Пытался, — я пожала плечами. — Буцефал взвился. А я выстрелила. Всё просто, если у тебя есть хороший конь и быстрая рука.

Отец наконец зажёг трубку, и сизый дым поплыл к потолку. Он смотрел на меня поверх стола, и в его взгляде было то самое тепло, которое он показывал только здесь, за ужином, когда все шторы задвинуты и город остаётся снаружи.

— Я горжусь тобой, дочка, — сказал он тихо, но так, что заглушил треск свечей. — Не только за сегодняшнюю операцию. А за то, что ты не перестаёшь быть собой. Ты могла бы быть жёсткой, злой, закрыться от всех. Но ты входишь в дом — и ты моя дочь. С кружкой чая и с этой улыбкой. Многие шерифы теряют себя. Ты — нет.

Я почувствовала, как комок подступил к горлу. Роберта вздохнула и положила руку мне на плечо.

— Папа, не растрогай её, она тогда не сможет танцевать в субботу на балу! — сказала она, стараясь перевести всё в шутку.

Я рассмеялась, и комок растаял.

— Танцевать? — переспросила я. — Ты серьёзно? Я до сих пор помню, как в прошлый раз наступила на ноги троим парням.

— Ничего, — отмахнулась мама, подливая мне чаю. — Я научу. Ты умеешь скакать на лошади и стрелять с двух рук — значит, научишься и танцевать. Сама красивая, и платье у тебя есть. — она подмигнула отцу. — Домен, скажи ей.

Отец выпустил клуб дыма и ухмыльнулся:

— Если Бекки выйдет в свет, половина бандитов сдастся без боя, потому что они подумают, что это ангел спустился на грешную землю. А вторая половина сама побежит в участок, чтобы просто познакомиться.

Я закатила глаза, но внутри всё пело. Вот оно — моя семья. Моя пекарня, мои ворота. Буцефал ждал меня в конюшне, зная, что утром я принесу ему морковку и скажу все слова, которые не говорю людям. А сейчас я сидела между мамой, сестрой и отцом, и город за окном казался далёким, как горизонт.

— Ладно, — сказала я, отламывая кусок хлеба. — На бал так на бал. Но если я наступлю кому-то на ногу в шелковых туфлях, то пусть он помнит: это была я, шериф Ребекка, и он обязан улыбнуться, потому что арестовывать за испорченный танец я его не буду.

Все засмеялись. Роберта чмокнула меня в щёку и убежала за вторым пирогом. Мама гладила меня по руке и тихо напевала что-то старое, папино. А отец протянул через стол свою ладонь, и я вложила в неё свою, чувствуя тепло его мозолистых пальцев.

Мы ужинали, смеялись, пили чай, и я знала: даже если завтра меня будет ждать новая банда, новый выстрел и новая погоня, этот вечер останется со мной. Тёплый, пахнущий корицей и отцовским табаком. Лучший отдых от закона — это любовь. А у меня её было так много, что хватило бы на целый округ.

Глава 3

Суббота наступила быстрее, чем я ожидала. Всю пятницу я провела в конюшне, чистила сбрую, проверяла копыта Буцефалу и мысленно репетировала, как буду стоять в платье и не хвататься за кольт, которого на мне не будет. Эта мысль пугала больше, чем перестрелка с тремя бандитами сразу. Без револьвера я чувствовала себя голой. Но мама сказала: «Бекки, на балу стреляют только глазами», — и я сдалась.

В субботу вечером я стояла перед зеркалом в своей комнате и не узнавала себя. Платье было изумрудного шёлка — мама сшила его тайком, три месяца, по ночам, когда я думала, что она спит. Оно облегало талию, мягко струилось по бёдрам и открывало плечи, оставляя руки обнажёнными до локтей. Я подняла волосы в сложную причёску, открыв шею, и добавила пару локонов, которые Роберта накрутила мне на щипцы. В ушах — мамины жемчужины, которые она носила только по великим праздникам. «Ты, дочка, и есть мой великий праздник», — сказала она, вдевая их мне в уши.

Роберта стояла рядом в пышном голубом платье, кружилась перед зеркалом и болтала без умолку:

— Ты будешь королевой бала, я знаю. Все мужчины будут смотреть на тебя, а ты будешь делать вид, что смотришь на люстру. Ох, если бы у меня была твоя фигура… и твои глаза… и твой…

— Роби, — остановила я её, улыбаясь. — Если ты скажешь ещё один комплимент, я надену джинсы и пойду патрулировать.

— Только попробуй, — грозно сказала мама, появляясь в дверях. Она была в своём лучшем платье — тёмно-вишнёвом, с кружевным воротничком. Волосы аккуратно уложены, глаза сияют. — Ты пойдёшь и будешь танцевать, как леди. Домен, иди сюда, посмотри на наших девочек!

Отец вошёл в комнату, и у меня перехватило дыхание. Он надел свой парадный костюм, тот, в котором венчался с мамой. Чёрный сюртук, белая рубашка, начищенные сапоги. Усы аккуратно подкручены, седая голова гордо поднята. Он посмотрел на меня так, как смотрят на что-то очень дорогое и бесценное, и я увидела влажный блеск в его глазах, который он попытался скрыть, прокашлявшись.

— Дочь, — сказал он хрипловато, протянул руку и поправил локон на моём плече. — Я думал, что лучше тебя только твоя мать в день нашей свадьбы. Теперь я вижу: вы обе наравне. Ты — моя гордость. Иди. Покори этот город. А если кто-то посмеет тебя обидеть, — он усмехнулся, — я знаю, ты справишься сама. Но я всё равно буду рядом.

Я обняла его, чувствуя, как кружево платья мнётся о его сюртук. Роберта всхлипнула в уголке, мама закатила глаза, но сама вытерла слезу уголком фартука.

— Хватит слёз, — сказала я бодро. — Мы идём танцевать. Я даже обещаю никого не арестовывать до полуночи.

Банкетный зал городской ратуши сиял. Сотни свечей в хрустальных подсвечниках отражались в огромных зеркалах, создавая иллюзию бесконечного света. Потолок был расписан облаками и амурами, а вдоль стен стояли длинные столы, ломившиеся от угощений: запечённые индейки, окорока, корзины с фруктами, горы пирожных и мамины фирменные пироги, которые она принесла сама. Музыканты в углу настраивали скрипки, и в воздухе витал аромат цветов, воска и духов.

Я стояла у входа и чувствовала на себе взгляды. Мужчины оборачивались, женщины перешёптывались за веерами. Я привыкла к тому, что на меня смотрят, когда я в форме и на Буцефале. Но в платье это было иначе — не с опаской, а с восхищением. Я расправила плечи, подняла подбородок и улыбнулась той самой улыбкой, которую прятала под шляпой.

— Пойдём, — прошептала Роберта, схватив меня за руку. — Там такой офицер с усами… я сразу его заметила. Но ты иди к столу, возьми пунш, просто постой красиво.

Я послушно двинулась к столу, налила себе лимонного пунша и встала у колонны, рассматривая танцующих. Люди кружились в вальсе, платья шелестели, кавалеры что-то шептали на ухо дамам. Я чувствовала себя статуей — красивой, но немного чужой.

И тут он подошёл.

Я услышала его шаги раньше, чем увидела — уверенные, неторопливые. Мужчина лет тридцати, высокий, широкоплечий, с пепельными волосами, зачёсанными назад, и глазами такого тёплого серо-зелёного оттенка, что я на миг забыла, как дышать. На нём был тёмно-синий фрак с серебряными пуговицами, безупречно сидящий, и белый шейный платок, повязанный с элегантной небрежностью.

— Шериф Ребекка? — спросил он, и голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня мурашки побежали по рукам. — Прошу прощения за бесцеремонность, но мне сказали, что самая красивая женщина в этом зале стоит у колонны с видом, будто готовится к перестрелке. Я решил проверить, не нужна ли вам помощь в укрощении особенно опасного пирожного.

Я моргнула, потом рассмеялась — не сдержанно, как обычно, а звонко, от души.

— Пирожное пока сдалось без боя, — ответила я, протягивая руку. — Но я предупреждаю: если оно начнёт стрелять, я защищаться буду только веером.

Он взял мою руку, и я почувствовала тепло его пальцев, чуть шершавых, сильных. Он слегка наклонился, не целуя, но почти касаясь губами моей кожи.

— Габриэль Кортленд, — представился он. — К вашим услугам, мисс… или мисс шериф?

— Ребекка, — сказала я, и почему-то это прозвучало мягче, чем я планировала. — Просто Ребекка.

— Прекрасное имя, — он улыбнулся, и у него была та улыбка, которая сразу располагает — не наглая, не заискивающая, а тёплая, как мамин чай. — Ребекка, я заметил, что вы стоите в стороне. Могу я пригласить вас на танец? Или вы боитесь, что я наступлю вам на ноги?

— Я боюсь, что наступлю вам, — честно призналась я, и он рассмеялся — громко, искренне, так, что несколько голов повернулись к нам.

— Тогда мы в одинаковом положении. Рискнём?

Я кивнула, и он повёл меня в центр зала. Музыка заиграла вальс, и я положила руку ему на плечо, чувствуя, как его ладонь легла на мою талию, чуть ниже, чем у других кавалеров, но настолько естественно, что я не стала возражать. Мы начали кружиться, и я закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как он ведёт меня мягко, уверенно, не дёргая, а будто подхватывая мои движения.

Но вальс — вещь коварная. Ровно на середине я запнулась о край собственного платья, потеряла равновесие и со всей дури наступила ему на ногу — каблуком, острым, коварным. Он слегка качнулся, но удержал меня, не выпуская из рук.

— Простите! — выдохнула я, чувствуя, как жар заливает щёки. — Я предупреждала!

Он посмотрел на меня сверху вниз, и в глазах его плясали искры.

— Ребекка, — сказал он серьёзным тоном, наклоняясь к моему уху так, что я почувствовала его дыхание на своей шее, — если бы я знал, что моя нога станет жертвой такой красивой девушки, я бы подставил и вторую. Не извиняйтесь. Мне нравится, когда женщина оставляет след.

Я засмеялась, и мы продолжили танцевать, но теперь я была спокойнее — он держал меня так, будто знал все мои движения наперёд. Даже когда я сбивалась, он просто подхватывал меня, и это казалось не ошибкой, а частью танца.

Музыка затихла, мы остановились. Сердце колотилось, в висках стучало, а я смотрела на него и понимала, что хочу продолжения. Он проводил меня к столу, подал бокал пунша и сел рядом, совсем близко, так что я чувствовала запах его одеколона — древесный, чуть пряный.

— Вы не похожи на местных, — сказала я, рассматривая его профиль. — Откуда вы?

— Из столицы, — ответил он спокойно. — Приехал по делам, но задержался, потому что мне сказали, что в этом городе есть шериф, который… как бы это сказать… не носит платья.

— И вы решили проверить, правда ли это, — подхватила я.

— Я решил проверить, насколько правдива молва о красоте, которая скрывается под шляпой, — поправил он. — И я не разочарован.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло, но не показала виду.

— А вы смелый, мистер Кортленд. Не каждый мужчина решится танцевать с женщиной, которая вчера арестовала банду с одним выстрелом.

— Я всегда любил риск, — сказал он, и в голосе его не было ни капли бравады. — И я привык, что за красивым фасадом часто скрывается куда больше, чем можно увидеть с первого взгляда. Вы — именно такой случай.

Я не нашлась с ответом, и мы просто сидели, глядя на танцующих. Роберта мелькнула где-то в толпе, помахала мне рукой и подмигнула. Мама танцевала с отцом в углу — он обнимал её, как в молодости, и она смеялась, запрокинув голову. Я смотрела на них и чувствовала, что этот вечер уже стал одним из лучших в моей жизни.

Когда часы пробили одиннадцать, я вздохнула.

— Мне пора, — сказала я нехотя. — У меня завтра ранний патруль. И Буцефал будет скучать.

Габриэль встал, подал мне руку.

— Тогда позвольте проводить вас до дома. Город ночью опасен даже для шерифа, особенно в шелках.

Я хотела возразить, но кивнула. Мы вышли под звёзды, и воздух был прохладным, пах свежей травой и цветами. Он снял фрак и накинул мне на плечи, и я не стала отказываться — было приятно чувствовать запах его одежды рядом. Мы шли по пустынной улице к дому, а он молчал, и молчание это было лёгким, как ветер.

Когда мы подошли к воротам, Буцефал услышал мои шаги и заржал, высунув голову из конюшни. Я улыбнулась, подошла к нему, погладила по морде.

— Это он, — сказала я. — Мой самый верный напарник.

Габриэль остановился в паре шагов и разглядывал Буцефала с искренним восхищением.

— Красавец, — сказал он тихо. — Чистокровный? Вороной масти, белая звезда… Я понимаю, почему вы его любите. У меня тоже есть лошадь. Звезда. Гнедая кобыла, белый носок на передней ноге. Она не такая… величественная, но верная, как пёс. И я её обожаю.