Падший Ангел

Пролог

Да, мы любили друг друга.

Да — это была красивая любовь.

Но самое страшное в любви — молчание.

Самое большое предательство — молчание.

Самый тяжёлый грех — молчание.

Любили так,что вместе не выжили.

Меня зовут Анжи, и я расскажу, как вырывают крылья.

———————————————————————————————————————————

Мы ехали в машине. Дорога тянулась бесконечно, а ожидание прожигало изнутри.

За окном медленно проплывали серые, тяжёлые дома, которые годами стояли, не шелохнувшись. Им было всё равно, кто проезжает мимо и чья судьба прямо сейчас решается в одной из этих машин.

По коже бегали мурашки, живот сводило, будто я не ела пару дней. Сердце то замирало, то бросалось в галоп от ощущения, что я еду на вынесение себе приговора.

Просто знакомство. Знакомство с ним. С человеком, чьё имя в этом городе знали почти все, кто хоть как- то интересовался музыкальной индустрией.

Владелец сети студий. Наследник империи громких музыкальных проектов. Музыкант. Продюсер. Тот, о ком говорили шёпотом и вслух, по-разному, но всегда — с интересом.

Я так много слышала о нём. Истории, слухи, сплетни — музыканты пересказывали их друг другу с придыханием и блеском в глазах. Но я никогда его не видела и даже не знала, как он выглядит.

Наверное, я должна была подготовиться: перед встречей зайти в интернет, открыть его аккаунт, почитать статьи, где наверняка есть его фотографии.

Я мысленно отругала себя за свою неподготовленность.

Для меня он был не человеком, а ощущением власти. Набором чужих воспоминаний и легенд. Фигурой где-то «там, наверху» — недосягаемый, немного нереальный.

И сейчас я ехала на личную встречу с ним.

Меня словно разрывало на две половины.

Одна — воодушевлённая, польщённая, почти счастливая: «Он хочет со мной познакомиться. Со мной. Значит, я чего-то стою, правда?»

Другая — настороженная, недоверчивая: «Почему я? Зачем? Что вообще всё это значит?»

Я прекрасно знала, что ждёт меня там.

Просторный холл в светлых тонах. Высокие потолки, под которыми гулко отзываются шаги. Гладкий пол, по которому каблуки стучат чуть громче, чем хотелось бы.

Напротив — стойка ресепшена и высокая светловолосая девушка с приятным голосом. Она улыбнётся и спросит, чем может помочь. Я, как всегда, отвечу:

— Спасибо, я в студию.

Взгляд по привычному маршруту скользнёт по идеально начищенной до блеска лестнице наверх. Ступени чуть стёрты по центру — по ним прошли сотни ног, спешащих к своей музыке и своим шансам.

Ещё одна дверь с чёрной надписью: «Konstant Studio». За ней — совсем другой мир.

Внутри воздух кажется плотнее. Где-то глухо бьёт бас, из другой комнаты доносится вокал. Смех, свист, обрывки мелодий смешиваются с запахом кофе и чуть перегретой аппаратуры.

Белоснежный холл встречает ярким светом. Белые стены, как чистый лист, уже исписаны следами: гитары с автографами в чёрных рамах. Какие-то — почти новые, другие — с поцарапанным лаком и потёртыми грифами, с историей, буквально привинченной к стене.

Направо — сердце студии. Коридор со звукоизолирующими дверьми: за одной репетируют, за другой пишут вокал. Красные и зелёные лампочки мигают, как маленькие светофоры: «занято», «идёт запись», «можно входить».

Где-то отстукивают ритм барабаны — ровно, как чужое сердце.

Из коридора выходишь в основной холл — зону ожидания, остров тишины в этом контролируемом хаосе.

Здесь стены уже не белые, а живые: чёрно-белое граффити растекается по ним, как мысли на полях. У дальней стены — два широких лофт кресла в серой ткани и низкий зеркальный столик с журналами, старыми афишами и забытыми кем-то пропусками на концерты.

А напротив висят фотографии. Его фотографии.

Чёрно-белые кадры в строгих рамках, выстроенные ровной линией. Лица, силуэты, руки на грифах гитар, профили в полутени. Серии чужих историй, застывших на глянце.

И среди них — один снимок, к которому я всегда возвращалась.

Мужской профиль, выхваченный светом из тени; сильная шея, линия плеч, обнажённый торс. Свет мягко стекает по коже, как тёплая вода, подчёркивая каждый изгиб, каждое напряжение мышц.

На этом фото его лица почти не видно. Но именно оно всегда казалось мне самым честным. И самым опасным.

Я никогда не видела его полностью — ракурс и тень прятали глаза, оставляя только линию губ и ощущение холодного спокойствия. Может быть, в этом и было всё притяжение: недосказанность, полтона, чувство, что в кадре есть что-то, чего я пока не могу понять.

Иногда я медленно проводила пальцами по стеклу, обводя размытый контур ключиц и шеи, ловила себя на том, что задерживаю дыхание. И каждый раз одёргивала руку, убеждая себя, что это просто красивая фотография, одна из многих. Но стоило отойти — я чувствовала на себе его невидимый взгляд. Словно человек с фотографии знал обо мне больше, чем должен. Тогда мне казалось, что это всего лишь моя фантазия, наваждение — пока я однажды не узнала, что он и правда наблюдал за мной, изучал — терпеливо и неотрывно, как хищник за добычей.

Я уже была здесь. Я любила эти стены, этот запах кофе, железа и ощущение, что ты в центре всего мира. Любила ночи, проведённые в этой студии: когда засыпаешь под гул барабанов из соседней комнаты и просыпаешься от взрыва смеха слегка пьяных музыкантов, спорящих о чём-то до хрипоты.

Слишком многое было связано с этим серым зданием: мои первые деньги, первые провалы, первая вера в то, что у меня что-то получится. Я знала, что ждёт меня за этой дверью, но не знала — кто.

Тогда я чувствовала, что еду на встречу с человеком, который изменит мою жизнь. Но я не знала, что он окажется из тех, кто её сломает.

Глава 1

Меня всегда пугали моменты, после которых уже нельзя сделать вид, что всё «как раньше». До них ещё можно отступить, отшутиться, закрыть дверь и сказать себе: «Показалось». После — уже нет.

Сейчас я сидела в чёрном люксовом Audi рядом с Эдрианом и очень старалась не думать о том, что именно к такому моменту мы и подъезжаем.

Разумеется, не думать. Лучший способ — просто зациклиться на этой мысли и повторять её про себя каждые десять секунд. Работает безотказно. Мозг паниковал, но приличия соблюдал. Красиво, почти по-деловому.

Он сидел рядом, смотрел вперёд. Спокоен, собран — как будто везёт меня не к человеку, который может перевернуть всё, над чем я жила последние годы, а в ближайший торговый центр за новыми кроссовками.

Ему бы ещё пакетики с логотипом в руки — и картинка будет совсем завершённой.

Высокий, подтянутый. Чёрные джинсы, серая футболка, тёмный бомбер — всё сидит так, словно вещи сначала прошли кастинг, а уже потом попали в его гардероб.

На запястье — лаконичные часы, те самые, на которых времени всегда чуть меньше, чем нужно. Очень в его стиле: всё под контролем, даже ощущение вечной спешки.

На пальцах — серебряные кольца, узоры которые я уже успела выучить, пока он в студии размахивал руками и с азартом рассказывал о новых PRпроектах.

Да, конечно, Анжи, ты слушала исключительно про KPI и охваты. Как же иначе. Главное — делать вид, что тебя заводят цифры, а не то, как двигаются его руки. «Анжи, ваш личный KPI на сегодня провален: вы снова смотрели не туда».

Светлые волосы, короткая стрижка — тот самый стильный ёжик, который, к несчастью для окружающих, ему безусловно шёл. Идеально. Как кто-то задал фильтру: «Соберите мне, пожалуйста, мужчину, который будет раздражать одним фактом своего существования».

Слева на шее, из-под воротника, выбегали тонкие чёрные линии татуировки — корни дерева, уходящие вниз, к груди. Создавалось впечатление, что они врастали в него, как что-то тёмное однажды проросло изнутри, и он так решил это там оставить.

На левой кисти — шрам в виде полумесяца. Неровный, с поблёкшими краями, словно разбитый нимб. Когда-то, возможно, целый и сияющий, теперь — треснувший, чуть перекошенный. Я в который раз поймала себя на том, что смотрю именно на него. Не на лицо, не на татуировку с корнями, а на этот странный, некрасивый полумесяц, в котором, казалось, собрано всё то, что он не проговаривает вслух.

Забавно, что именно этот шрам потом будет стоять у меня перед глазами, когда я буду пытаться объяснить себе, где всё пошло не так.

Его звали Эдриан Лойд. Для всех — Эдриан. Для меня — Эд.

Я даже не сразу заметила, когда это сокращение стало звучать у меня в голове естественно. Сначала оно просто соскользнуло с губ — быстро, почти небрежно, без права на особый смысл. А потом оказалось, что после одной-единственной «Эд» между нами стало чуть меньше воздуха. Не опасно близко. Но уже и не безразлично.

Короткие имена — это, как приоткрытая дверь: ногу ещё не поставила, но уже оценила, как там внутри.

В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю не на его профиль, не на линию шеи, а всё на тот же шрам. Как на точку, с которой могла бы начать его разгадывать, если бы вдруг решила перейти границы дозволенного. Пока что — не решила.

Обычно с ним было легко и почти по-домашнему. Но сейчас я чувствовала его присутствие сильнее, чем ремень безопасности, врезающийся в ключицу. Он молчал. И это молчание казалось тяжёлым, аккуратно выверенным — как будто он тоже что-то считал в голове и очень не хотел ошибиться.

Он ухаживал за мной. Это не требовало особых интерпретаций. Писал, звонил, шутил. Оказывался в студии ровно тогда, когда кофе заканчивался, а я уже собиралась признать поражение перед собственным текстом. Приносил мелочи — книжку: «вроде бы тебе может быть интересно», шоколадку: «ты же сегодня ещё ничего не ела, да?». Ничего демонстративного, никаких букетов на весь офис. Внимание, поданное в мягкой, почти незаметной упаковке.

Его забота не давила. Она просто подстраивалась под меня — тёплая, тактичная, с той самой дистанцией, на которой уже небезразлично, но ещё можно сделать вид, что это просто «очень хороший партнёр по бизнесу». Я давно перестала обманываться. Но привычка держать лицо — никто не отменял.

И именно он сейчас вёз меня на эту чёртову встречу с Константином. К человеку, после которого мы уже не смогли бы остаться прежними: ни я, ни мои песни, ни, возможно, и сам Эд.

Почему он посадил меня в эту машину сам? Если я ему нравлюсь — зачем подталкивать к другому мужчине? Если я ему не нравлюсь — зачем тогда все эти месяцы были: его вежливость, мои песни или наше обоюдное бегство от прямых формулировок?

Я не задавала ему этих вопросов вслух. Во-первых, в дороге не принято устраивать допросы. Во-вторых, честность — роскошь, и тратить её впопыхах, на светофоре, было бы просто невоспитанно.

Когда-нибудь потом я ещё не раз вернусь к этому дню и к этой поездке. К его сжатым губам. К слишком спокойному голосу.

Я буду разбирать этот момент, как сложный узор: где его мотивы, где моя проекция, а где — голый страх что-то потерять, так и не успев этим толком воспользоваться.

А пока я просто тихо сидела в машине, смотрела вперёд и слушала, как в висках глухо стучит пульс, как шины мягко шуршат по дороге. И пыталась аккуратно, по одной, вытягивать свои мысли — давно живущие на пределе и сегодня явно настроенные этот предел переступить.

И, разумеется, мой мозг не нашёл ничего более важного, чем выбрать самое «подходящее» воспоминание — наше первое знакомство с Эдрианом.

Это было на какой-то шумной вечеринке, где музыка уже ничего не решала, а алкоголь решал слишком многое. Он тогда долго расспрашивал меня о песнях, о группе, о том, почему я так упрямо пою только своё.

Диджей гнал один и тот же бит, бас бил в грудь, чьи-то голоса сливались в крик, пахло дорогим виски и сладкими коктейлями. Группа, ради которой всё это якобы собиралось, уже давно никому была не интересна: они играли в углу, а все остальные играли сами с собой.

Я сидела у барной стойки и заливисто смеялась над шуткой весьма привлекательного бармена с шикарной шевелюрой. Он уже был почти в моей власти: оставалось только включить мой фирменный взгляд — и можно было бы снимать сливки вечера. Кстати, это был уже пятый стакан, который я пила за счёт заведения. Неудивительно, что вся эта атмосфера пьяных смазанных взглядов совсем не вызывала у меня отвращения.

В таком почти прозрачном золотом платье из пайеток, которое еле держится на тоненьких бретельках и вот-вот готово сползти с груди, трудно чувствовать себя иначе. Под ним — только чёрные ажурные трусики «на особый случай» и подол, едва прикрывающий мою пятую точку.

Платье цепляло свет со всех сторон, каждая вспышка прожектора прилипала ко мне, так словно я и правда центр этой вселенной. Высокие каблуки, красная помада, стрелки, идеально выведенные чёрным лайнером, и лёгкий запах духов — смесь бергамота и дыма.

Исходя из всего этого, я совершенно закономерно чувствовала себя королевой вечера.

Иногда легче быть королевой на пару часов, чем думать и решать одни и те же вопросы на трезвую голову.

Корона из пайеток давила меньше, чем собственные мысли.

Лейла, моя соседка по квартире и по беспределу, уже где-то целовалась с солистом той самой группы, которая сегодня отпела. Я даже не уверена, знает ли она его имя, да и какая, к чёрту, разница.

Лейла всегда умела входить в любую комнату так, будто она там хозяйка: громкий смех, тёмные глаза, в которых вечеринка не заканчивалась никогда. Она таскала нас по тусовкам, я потом писала песни про то, как мы живём. Такой у нас был бартер. И тогда мне казалось, что с ней рядом ничего по-настоящему плохому просто не может случиться. Стыдно нам завтра за сегодня точно не будет. Блистать — наше обычное дело. По крайней мере, я свято в это верила.

— Выпьешь со мной? — лениво произнёс кто-то рядом, перекрикивая музыку.

Я обернулась. Высокий, светлоглазый, слишком уверенный в себе парень в дорогих кроссовках и белой футболке с аккуратными прорехами, которые только добавляли ему бунтарства. На фоне этого шумного бедлама он выглядел, как гость из другой жизни. Волосы — растрёпаны правильной небрежностью, на губах — хитрая ухмылка, над левой верхней губой — маленькая родинка.

— С тобой? — буркнула я и медленно осмотрела его с ног до головы уничтожающим взглядом.

Он засмеялся. Смех оказался неожиданно чистым и тёплым, не вязался ни с клубом, ни с дымом, ни с чужими руками, которые уже тянулись к нему — поздороваться, похлопать по плечу, что-то крикнуть на ухо. В этом смехе не было ни грамма того липкого интереса, к которому я привыкла.

— Ты сама-то поёшь или только критикуешь? — прищурился он.

— Пою, — упрямо ответила я. — Свои песни.

Он наклонился к барной стойке, что-то показал бармену жестом, повернул голову — и я наконец заметила в правом ухе серебристый гвоздик. Пятый или шестой стакан виски внутри меня очень обрадовался новой детали и немедленно снял внутренний фильтр.

— В смысле — свои? — переспросил он, наклоняясь ближе, чтобы расслышать.

— Не каверы, не чужие хиты, — уточнила я и сама подалась к нему, прицеливаясь словами, как дротиками. — Если облажаться, то хотя бы в авторском материале. В отличие от тебя.

— Это как — «в отличие от меня»? — он вскинул бровь.

— Правое ухо, гвоздик, шрам, дорогие кроссовки, — я ткнула пальцем в сторону его уха. — Ты же понимаешь, что с таким набором ты не человек, а ходячее клише: «опасно симпатичен». На тебе прямо написано: приличный мальчик с тёмными фантазиями, который научился прятать их под правильной улыбкой.

Он усмехнулся, уголок губ чуть дёрнулся — то ли от того, что попала, то ли от того, что ему это даже понравилось.

— Ты так всех раздеваешь до ярлыков или мне просто повезло? — спросил он.

— Тебе повезло, — хмыкнула я. — Обычно я молча пишу про людей песни и только потом ругаю.

— И что, я уже кандидат на куплет? — приподнял он бровь.

— Спокойно, — я покрутила в воздухе пальцами, как ручку от приглушённого звука. — Про таких, как ты, песни не пишут сразу. Вы сначала проходите через пару глав моейжизни фоном.

Он фыркнул, но промолчал, только снова улыбнулся — слишком легко, слишком открыто, как ему и правда достаточно просто быть рядом и не требовать ничего взамен.

Я тогда ещё не знала, что однажды каждая моя новая песня станет говорить вместо меня — о том, что я так и не решилась произнести вслух. И что больше всего меня будет бесить именно то, с чего всё началось: его улыбка.

Он улыбнулся чуть шире, и у меня внутри что-то неприятно дрогнуло — как перед выходом на сцену, когда уже поздно убегать за кулисы.

С тех пор он то и дело появлялся на наших репетициях, приносил кофе, шутил, ловко подставлял мне куртку, когда я мёрзла на крыльце во время перекуров. Эдриан ухаживал осторожно, не спешил перейти за черту друга, но и другом его нельзя было назвать. Слишком красивый для «просто друга», слишком внимательный для человека, который ничего не хочет взамен. Но я старательно не додумывала за него мотивы, наслаждаясь его вниманием к моей персоне.

Лейла первое время тоже торчала на репетициях. Сидела в углу, листала ленту, кидала мне взгляды через зал, кивала, когда какой-то новый кусок звучал удачно. Иногда она приносила нам перекусы, иногда — просто своё «я с вами».

— Ему явно не всё равно, — как-то сказала она, когда мы вдвоём шли от студии до метро. — Но, учитывая твой любовный стаж с гитаристами, я бы тебе пока запретила.

— Запретила? — я усмехнулась. — Ты кто мне, мама?

— Я кто угодно, лишь бы ты снова не вляпалась в бред на репетиционной базе, — отрезала она. — Ты и так уже один раз перепутала личное и рабочее. И причём два раза — в своей же собственной группе. И помнишь, чем это обернулось для тебя и Дианы.

Ну вот зачем она опять. Сердце снова получило под дых. Диана давно ушла из моей жизни, но стоило только назвать её по имени — и воздух между нами густел, как дым в том клубе. Внутри сразу поднимался тот самый вопрос, на который я не могла ответить даже самой себе — или делала вид, что не обязана отвечать: кто из нас тогда всё сломал на самом деле? Я тогда просто ускорила шаг и перевела разговор на что угодно — погоду, новый трек, обсуждение прошлого квартирника. Всё, лишь бы не возвращаться туда, где мы когда-то остались втроём: я, Диана и тот, кто стоял между нами.С тех пор я тщательно обходила стороной любые треугольники, даже намёки на них. Но жизнь, как всегда, решила, что моё мнение — не главное.

И вот теперь, сидя рядом с Эдрианом в машине, я снова возвращалась туда же — только по другой траектории.

— Хочешь, познакомлю тебя с Константином? — как-то между делом предложил он неделю назад, будто звал выпить кофе в соседнее кафе.

— А он вообще знает, кто я? — только и смогла тогда выдать я.

Эдриан загадочно улыбнулся, его голубо-зелёные глаза сверкнули лукаво.

— Знает. Ему интересно.

Фраза, сказанная им неделю назад, всё ещё звенела в голове.

Чёрный люксовый Audi мягко притормозил у входа, и я в который раз поймала себя на мысли, что эта машина ему слишком идёт: блеск, кожа, персональный водитель — и он сам в серой хлопковой футболке, идеально подчёркивающей его натренированные мышцы.

— Эй, певичка, просыпайся, — ленивый тёплый голос Эдриана выдернул меня из мыслей. — Мы на месте.

Он повернулся ко мне, облокотившись локтем о спинку сиденья. На губах играла привычная хитрая улыбка. Маленькая родинка над губой только подчёркивала это ощущение: вроде бы мальчишка, а в глазах — взрослый хищник, тщательно прикидывающийся домашним котом.

— Ты как? — он прищурился.

— Нормально, — солгала я, сжимая ремень сумки. — Пойдём уже.

Эдриан усмехнулся краешком рта.

— Пойдём, если так настаиваешь, — перефразировал он мой ответ на свой лад и потянулся к дверной ручке.

— Эд, подожди, — внутри меня поднялась паника. — Зачем я здесь, я не понимаю.

Он чуть наклонил голову, разглядывая меня с тем самым лукавым прищуром, от которого, казалось, многим девушкам становилось жарко.

— А вот это, милая, уже хорошие новости, — он медленно провёл большим пальцем по шраму в форме полумесяца на левой кисти, как по привычному талисману. — Когда Константин хочет сам что-то понять, это всегда интереснее, чем когда ему кого-то навязывают.

Экран его телефона вспыхнул знакомой картинкой: стоп-кадр — тот самый зал, те же кривые колонны и наш старый микрофон. Лайв со студии. Там, где мы с ребятами каждую неделю снимали дешёвые, но честные видео, где я, задыхаясь от волнения, в очередной раз пела свои песни, а камера Эдриана дрожала в такт моим рукам.

Я вдруг ясно поняла: если Константин давно смотрит записи из студий, он мог видеть меня раньше, чем я — его. Эта мысль странно обожгла. Может быть, я здесь не случайно. Может быть, эта встреча была придумана задолго до того, как я села в машину.

Дверь хлопнула за моей спиной, и машина сразу стала казаться чем-то нереальным — как реквизит с дорогих съёмок, который сейчас увезут куда-то дальше, в жизнь, не похожую на мою.

Снаружи было прохладно. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопами и чем-то ещё — то ли кофейней поблизости, то ли чужими жизнями, мимо которых ты идёшь. Здание студии нависало стеклянной стеной. Вывеска Konstant Studioбыла лаконичной, без лишних изысков. Больше всего она напоминала подпись к картине, о которой ты ещё не решил, нравится она тебе или пугает.

Я поднялась к ступенькам, провела ладонью по холодным металлическим перилам. Шершавый металл якорил в реальности. Лейла бы сказала: Не строй из этого трагедию, просто зайди в здание.

— Просто дойти до двери, — прошептала я.

Наверху, за стеклянной дверью, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. У этого места был свой звук — не клубный, не концертный. Ровный рабочий гул людей, которые приходят сюда не отдыхать, а делать что-то, от чего потом будут зависеть чьи-то будущие песни.

На секунду захотелось развернуться, спуститься обратно, открыть дверь машины и сказать водителю: Отвезите меня домой, я передумала, а следом написать Лейле: Я слилась, давай пить. Представить, как она закатила глаза и всё равно достаёт бокалы. И пусть потом Эдриан сколько угодно смеётся, сколько угодно шутит про испорченный трейлер.

Но машины уже не было. Сзади плавно зарокотал мотор и стих где-то дальше по улице. Всё. Назад — только пешком. И только самой.

Я выдохнула и шагнула в дверь, которую распахнул для меня Эд, и этим запустил ту идиотскую рулетку, в которой мы сами стали ставками. Ещё шаг — и я окажусь лицом к лицу с человеком, который умеет вытаскивать из песен самое главное. Тогда я всерьёз верила, что Константин займётся треками.

Он выбрал другой вариант — разбирать меня. Тщательно, с каким-то особым наслаждением.

Глава 2

— Ну же, пойдём. Ты должна с ним познакомиться, — торопливо, почти восторженно зазывал Эдриан, тянув меня за руку.

Сердце бешено забилось. Затаив дыхание, я шагнула навстречу судьбе — или в пропасть, тут как посмотреть.

Не заметила, как по привычке прошла мимо ресепшена и даже не поздоровалась с Камилой, светловолосой девушкой за стойкой. Она что-то крикнула мне вслед, но слова растворились где-то между шагом и ударом пульса в висках.

Я сдёрнула с себя синее кашемировое пальто и почти швырнула его в руки Эдриану.

Моё пальто, конечно, выглядит на миллион. Жаль, его владелица — минимум на нервный срыв.

Пальцами наощупь попыталась привести в порядок непокорные кудри: то взлохматить, то пригладить. В итоге просто нервно перекинула их назад — локоны мягко рассыпались по спине, которая казалась слишком обнажённой и уязвимой для этого момента.

Быстро разгладила складки на лёгком платье цвета Шампань. V-образный вырез спереди и сзади делал меня опасно открытой: ключицы, спина, слишком много воздуха вокруг кожи. Жемчужный пояс на талии собирал всё это в аккуратный силуэт, а подол обрывался выше колен, так что ноги выглядели как отдельный аргумент — куда более убедительный, чем мои речи в состоянии стресса.

Я покорно двинулась за Эдрианом.

— А вот и он, — заметил Эд.

Я проследила за его взглядом вверх — по лестнице, тонущей в жёлтых софитах.

Наверху, в свете, вырезался силуэт. Высокий, стройный мужчина. Он стоял над нами, как на Олимпе. Казалось, это не лестница, а пьедестал.

Глоток воздуха застрял где-то в груди, как кто-то внутри внезапно нажал «паузу». Организм, видимо, решил поэкспериментировать и временно отключил функцию «дышать».

Я упрямо держала взгляд внизу. Не потому, что слабая — потому, что не хотела дарить ему первое слово даже во взгляде.