Выбор без выбора

Глава 1

Утро начиналось не со звонка будильника, а с тихого, но неумолимого спазма в пояснице. Алексей зажмурился, прежде чем открыть глаза, пытаясь отмерить боль, как аптекарю – это был его первый ежедневный ритуал. Шкала от одного до десяти. Сегодня – твердая семерка. Тупая, ноющая, знакомая до тошноты.

Рядом, на краю кровати, уже сидела Марина. Спиной к нему, натягивая халат. Он видел позвонки, выпирающие под тонкой тканью, напряженные мышцы шеи. Она встала, наверное, полчаса назад, чтобы приготовить все. Чтобы ему было «легче».

– Доброе утро, – сказала она голосом, в котором не было ни капли сонливости, только ровная, выверенная тишина.

– Утро, – прохрипел он, отворачиваясь к стене, где в слабом свете рассвета проступали трещины на обоях. Они напоминали ему карту рек, которых он никогда не увидит.

Дальше пошло по накатанной колее. Марина помогла ему сесть; ее руки – твердые, уверенные, без лишней нежности. Она знала каждый угол, каждое движение его тела лучше, чем он сам. Лекарства на тумбочке: две таблетки – белая и синяя, стакан воды комнатной температуры. Он проглотил их, не глядя. Потом гимнастика. Двадцать минут медленных, унизительных движений под ее спокойный счет. «Раз-два. Дыши. Три-четыре. Не торопись». Он ненавидел этот голос. И благодарил за него каждую клетку своего искалеченного существа.

Завтрак – овсянка без соли, паровой омлет. Они ели молча. Звук ложек о фарфор, его тяжелое дыхание после упражнений, тиканье часов на кухне. Алексей смотрел в окно. Их мир сузился до рамки этого окна: пятиэтажка напротив, кривая береза во дворе, клочок серого неба. Когда-то его миром были чертежи небоскребов, панорамы городов с высоты птичьего полета, бесконечность линий, уходящих в будущее. Теперь его вселенная – это сорок семь квадратных метров «хрущевки» и взгляд Марины, который он ловил на себе, когда она думала, что он не видит. Взгляд усталый, выцветший, как старый фотоснимок. В нем жил немой вопрос: «Надолго ли?»

После завтрака – работа. Вернее, ее жалкое подобие. Он ковылял к столу, где стоял ноутбук. Удаленный чертежник. Так в трудовой. На самом деле – ретушер чужих проектов, подгонщик узлов, исполнитель примитивных поручений. Он брал файлы, присланные из когда-то родной мастерской, и исправлял в них опечатки, менял толщину линий, переводил слои. Работа для стажера. Для никого. Но она приносила пятьдесят тысяч в месяц. Ровно на лекарства, коммуналку и эту овсянку.

Пальцы, когда-то чертившие уверенные, стремительные линии, теперь неуклюже тыкали в тачпад. Монитор светил в лицо холодным синим светом. Алексей погружался в оцепенение, прерываемое только приступами боли. Он фиксировал их, как метеоролог – погоду: «В 11:30 – прострел в правую ногу, 6 баллов. Принял дополнительную капсулу».

Внутренний монолог тек глухим, безнадежным потоком. «Золотая клетка. Клетка из заботы, терпения и титановых пластин в позвоночнике. Я – птица, которая забыла, как летать, и научилась благодарно клевать корм из рук смотрителя. Марина – смотритель. Усталый ангел-надзиратель. Я должен любить ее. Я люблю ее. Это долг. Это единственный фундамент, на котором еще стоит моя жизнь. Но где я? Где тот Алексей, который смеялся, спорил до хрипоты и целовался под дождем? Он умер. Осталась только оболочка, которая благодарна за то, что ее кормят и не выбрасывают на помойку».

День тянулся, бесцветный и липкий, как вата. Обед. Еще работа. Посещение врача раз в две недели – целая экспедиция, на которую уходили все силы. Сегодня был домашний день. Вечером они, как всегда, сели перед телевизором. Какой-то сериал, мелодрама. Яркие, красивые люди на экране страдали от страстей, измен, бросались словами «любовь» и «ненависть». Алексей смотрел, не видя. Он чувствовал тепло Марины рядом, слышал ее ровное дыхание. Пахло ромашковым чаем и лекарственной мазью.

Он повернул голову и поймал ее взгляд. Она не смотрела на экран. Она смотрела на него. В ее серых глазах не было ни упрека, ни злости. Только глубокая, бездонная усталость и тот самый безмолвный вопрос, который висел в воздухе их квартиры уже два года. «Что с нами? Что с тобой? Долго ли еще?»

Алексей первым отвел глаза. Сердце сжалось не от любви, а от острого, животного стыда. Он потянулся к пульту, увеличил громкость. Грохот чужих страданий заполнил комнату, заглушив тишину, которая была громче любого крика. Тишину, что его спасла и теперь медленно, неумолимо душила.

Глава 2

Дождь стучал в стекло однообразной дробью. Алексей закончил правку очередного скучного фасада и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как позвонки похрустывают, вставая на свои искривленные места. Нужно было найти старый файл – договор на ту первую, еще студенческую подработку. Бухгалтер из конторы требовала скан.

Он покопался в папках на рабочем столе, потом полез глубже, в архив на старом внешнем диске. Папка «Универ». Он редко заходил сюда. Это было запретной территорией, минным полем памяти.

И вдруг он наткнулся на него. Файл «Дипломный проект ЧЕРНОВИК». Сердце екнуло. Он щелкнул.

На экране возникло изображение. Не просто чертеж, а взрыв. Смелая, почти безумная концепция культурного центра на месте старой фабрики. Стекло, бетон, летящие линии, разрыв пространства. Он сам это нарисовал. Вернее, тот парень с горящими глазами и негнущейся спиной, который верил, что изменит мир хотя бы одним зданием.

Алексей увеличил изображение, водя курсором по знакомым линиям. И тут он увидел пометки на полях. Не свои. Мелкий, стремительный, немного дерзкий почерк. Комментарии, вопросы, восклицательные знаки. «А здесь будет светить солнце в 15:00!», «Слишком пафосно?», «Гениально!».

Почерк Веры.

Волна накатила внезапно и с такой силой, что у него перехватило дыхание. Не боль – другое. Острое, сладкое и одновременно горькое чувство, от которого свело челюсти.

Он не просто вспомнил – он увидел. Не институтский коридор, а ощущение. Пьянящий коктейль из бессонных ночей, сигаретного дыма в мастерской, запаха кофе и рейсфедера. Уверенность, струящаяся по венам вместо крови. Он мог все. Мир был гибким, как глина в его руках.

И она. Вера. Не просто девушка, а стихия. Она врывалась в мастерскую, вся в зимнем ветре и смехе, разбрасывала по столам эскизы современных художников, кричала: «Смотри, Лех, это же живое! Твои коробки мертвые рядом с этим!» Они спорили до хрипоты. Она могла разнести его проект в пух и прах, а через минуту, захлебываясь, сказать, что он – будущий великий. Ее критика обжигала, но после нее он работал вдесятеро лучше, яростнее. Он ловил ее взгляд через стол, и в воздухе трещало статическое напряжение. Он любил ее. Безнадежно, оглушительно. Муза его юности. Причина того, что он пошел в архитектуру, а не в инженеры. Причина многих выборов. И причина той самой ночной гонки на мотоцикле, после которой все и рухнуло… Нет, он не позволял мысли зайти так далеко.

Он смотрел на экран, на эти дерзкие линии, и его нынешняя реальность – кресло, таблетки, вид на пятиэтажку, тихий стук клавиш Марины на кухне – показалась таким жалким, таким ничтожным картонным декорациям. Контраст был физически болезненным. В груди что-то рванулось, как давно зажившая, но не сросшаяся кость.

– Леша? – из кухни донесся голос Марины. Спокойный, ровный. – Все в порядке?

Он вздрогнул, как пойманный на месте преступления. Быстро закрыл файл. Сделал глоток остывшего чая. Горло было пересохшим.

– Да, – выдавил он. Голос прозвучал хрипло. – Спина. Прихватило немного.

– Таблетку дополнительную возьми? В синей коробке.

– Нет, пройдет.

Он сидел, уставившись в темный экран, где отражалось его собственное лицо – осунувшееся, с тенью боли в уголках губ. Ложь далась ему тяжело, горьким комком застряв в горле. Он солгал не потому, что хотел скрыть воспоминания о Вере. Он солгал, чтобы скрыть сам факт того, что эти воспоминания еще могут вызывать в нем что-то, кроме тупого равнодушия. Чтобы скрыть, что в нем еще тлеет искра того, прежнего Алексея.

На кухне зазвенела посуда. Марина мыла тарелки. Обычный, мирный бытовой звук. Но для Алексея в этот момент он прозвучал как треск первой, невидимой трещины в фундаменте их тихой, спасительной крепости. Туда, в эту трещину, уже просачивался ветер из другого времени. Ветер, пахнущий не ромашкой и лекарствами, а кофе, красками и безумной, непозволительной свободой.

Глава 3

Мысль о встрече выпускников вызывала у Алексея приступ тошноты, сравнимый только с побочками от сильных обезболивающих. Какие-то чужие, довольные лица, разговоры о карьере, детях, ипотеках и курортах. Зоопарк успешных нормальных людей. Он был там уродливым, хромым экспонатом из прошлого, на которого бросают жалостливые или быстро отведенные взгляды.

– Тебе нужно выйти в люди, Леша, – сказала Марина неделей раньше, гладя его рубашку. Гладила тщательно, будто готовила доспехи для последнего боя. – Хотя бы на пару часов. Иначе ты совсем зарастешь мхом в этих стенах.

Он спорил, бухтел, но в ее голосе звучала та же стальная нота, что и в утреннем «раз-два, дыши». Это был не совет, а предписание. Рецепт на спасение. Он сдался.

И вот он стоит в дверном проеме ресторана, чувствуя, как воротник давит на горло. Рука инстинктивно тянется к пояснице, ища опору, которой нет. Марина, в своем единственном хорошем платье синего цвета, слегка подталкивает его в спину. «Иди. Все хорошо».

Шум, смех, звон бокалов. Воздух густой от запаха дорогого парфюма, жареного мяса и притворства. Он узнавал лица, но имена путались. Кто-то жал руку слишком энергично, кто-то похлопывал по плечу, быстро убирая руку, словно обжегшись. «Леша! Брат! Как дела? Слышал, ты… э-э-э… сейчас на удаленке?» Он кивал, улыбался натянутой, деревянной улыбкой и чувствовал, как эта улыбка трескается по краям.

Он пристроился у высокого столика в углу, сжимая в потной ладони бокал с минералкой. Марина, вопреки ожиданиям, не прилипла к нему. Она отошла, заговорила с кем-то из бывших одногруппниц. Он видел, как она жестикулирует, даже улыбается. Это было так непривычно, что стало страшно. Кто эта женщина? Куда делась его тихая, вечно уставшая Марина?

И тогда он увидел ее.

Вера стояла у бара, спиной к нему. Он узнал ее сразу, по одному изгибу шеи, по тому, как она откинула голову, смеясь. Короткое черное платье, каскад медных волос. Она обернулась, сканируя зал взглядом. Взгляд скользнул по нему, прошел мимо, и тут же вернулся. Зацепился.

Она не изменилась. И изменилась полностью. В двадцать лет в ней была дикая, необтесанная энергия. Сейчас она была отполирована, как морская галька. В каждом движении – уверенность, почти властность. Успех лег на нее, как идеально скроенный костюм.

Она шла через зал, и люди невольно расступались. Остановилась перед ним.

– Алексей? – ее голос был ниже, чем в памяти, с новой, бархатной хрипотцой. – Боже правый. Это правда ты.

– Вера, – выдавил он. Язык казался ватным.

Они стояли, молча смотря друг на друга. Он видел, как ее глаза, цвета темного меда, быстро и профессионально оценивают его: лицо, осанку, дешевую рубашку, руку, сжимающую трость. В ее взгляде не было ни капли той жалости, которой он наглотался за вечер. Был интерес. Живой, почти клинический.

– Ты выглядишь… – она искала слово.

– Узнаваемо? – горько закончил он.

– Да, – честно сказала она. – Именно. Узнаваемо. Все тот же Алексей. В глубине.

Эти слова ударили в солнечное сплетение сильнее любой грубости. Все тот же. Он почувствовал что-то вроде головокружения.

Разговор давался мучительно. Он отвечал односложно на ее вопросы о работе. Говорил, что «все нормально». Она рассказала, что уже пять лет как арт-директор, открыла свою галерею, много ездит. Ее речь была быстрой, насыщенной именами, местами, проектами. Мир, который она описывала, казался ярким, громким и безграничным. Мир, в котором он когда-то мечтал быть.

– Помнишь наш диплом? Твою фабрику? – вдруг спросила она, прищурившись. – Я до сих пор иногда его показываю как пример дерзости. Жаль, что не построили.

– Да, жаль, – пробормотал он, чувствуя, как подступает та самая волна из-за компьютера. Только теперь она была сильнее.

Марина подошла как раз в этот момент, с двумя бокалами сока. Спокойная, как всегда. Она поздоровалась с Верой вежливо, отстраненно. Две женщины обменялись парой фраз о погоде, о времени. В воздухе между ними натянулась невидимая струна, готовая лопнуть от любого неловкого движения.

Через пятнадцать минут Алексей сказал, что устал. Вера кивнула, достала телефон. «Давай созвонимся как-нибудь. Без дураков». Он пробормотал что-то невнятное.