Море волнуется два

После тени за стеклом Мариана сделала то, что лучше всего умели все хорошо организованные системы.

Она продолжила по расписанию.

Свет в адаптационном зале мигнул ещё раз, потом стабилизировался. Сотрудники у панелей заговорили тише и быстрее. Доктор Велес произнёс несколько фраз в коммуникатор, в которых я услышала слова «визуальная аномалия», «внешний биоконтур» и «не подтверждено». Рей молчал. Кристиан тоже.

Это молчание было куда информативнее любых объяснений.

Тень за стеклом исчезла не сразу. Она просто ушла глубже, растворилась в чёрной воде, будто её там и не было. Но знак на экране — круг, перечёркнутый вертикальной линией — держался ещё три секунды. Я считала. Раз. Два. Три.

Потом экран погас.

— Технический сбой, — повторил Велес уже для всех. — Внешние датчики иногда дают перекрёстные отражения при прохождении крупных биологических объектов. Опасности для студентов нет.

Я почти услышала, как мама где-то на поверхности открывает блокнот и пишет: «Технический сбой — проверить».

— Конечно, — сказал Тимур. — У нас тут крупная биологическая медуза нарисовала древний знак. Бывает.

Лиза толкнула его локтем.

— Тихо.

— Я тихо. Я очень тихо паникую.

— Студенты, — продолжил Велес, — первичная отметка завершена. До распределения по кураторам вы возвращаетесь в жилой сектор. В девятнадцать ноль-ноль — ужин. В двадцать ноль-ноль — вводный семинар по правилам диагностики. Завтра с восьми утра начнутся индивидуальные собеседования.

— У нас даже паника по расписанию, — пробормотала я.

Браслет на моём запястье мигнул.

Я посмотрела на него.

— Не начинай. Я ещё не сказала ничего достойного записи.

Браслет, естественно, не ответил. Но я уже не сомневалась: если бы мог, ответил бы формулировкой из протокола.

В коридоре нас догнал Кристиан.

Копьё ему вернули. Оно снова было в его руке — длинное, тёмное, с серебристым наконечником. Я сразу заметила, как меняется его осанка. Не расслабляется. Нет. Кристиан вообще, кажется, считал расслабление предосудительным поведением для людей без чувства стиля. Но с копьём он становился цельнее.

Это было не просто оружие. Не просто артефакт.

Это была часть его привычного равновесия.

И именно поэтому мысль об остаточном приказе внутри копья казалась такой мерзкой.

— Не обсуждайте знак в общих зонах, — сказал Кристиан.

— Привет, — сказала я. — Мы тоже рады тебя видеть.

— Кира.

— Что? Ты опять начинаешь разговор как аварийное оповещение.

— Не обсуждайте знак в общих зонах, — повторил он. — Здесь слишком много открытых интерфейсов.

Зик оживился.

— Открытых в каком смысле?

— В таком, что система собирает больше, чем говорит.

— Она легально может?

Кристиан посмотрел на него так, будто Зик задал очень наивный вопрос для человека, способного найти подозрительный лифт за пять минут.

— Она глубинный научный корпус, — сказал он. — Здесь слово “легально” зависит от того, кто пишет цель исследования.

Тобиас тихо выругался.

— Отлично. Мы приехали в место, где стены подслушивают.

— Не только стены, — сказал Рей, появляясь у нас за спиной. — Поэтому меньше обсуждений в коридорах. Больше — там, где я скажу.

— Вы это говорите как преподаватель или как человек, который уже нашёл, где стены слушают хуже? — спросила я.

Рей посмотрел на меня.

— Да.

— Обожаю точные ответы.

Он скользнул взглядом по группе.

— Сейчас возвращайтесь в жилой блок. Ешьте. Спите. Не трогайте браслеты. Не ищите нижние лифты. Не спорьте с сотрудниками без причины.

— А с причиной? — спросил Тимур.

— С причиной сначала зовите меня.

— Вот это сервис.

Рей задержал взгляд на мне.

— Ты — особенно.

— У меня нет планов спорить с сотрудниками.

Тина посмотрела на меня.

Лиза посмотрела на меня.

Тимур кашлянул.

Даже Зик поднял брови.

— Ладно, — сказала я. — У меня нет планов спорить с сотрудниками без художественной необходимости.

— Художественную необходимость согласовывать со мной, — сказал Рей.

Я фыркнула.

И только когда мы уже вошли в жилой сектор, я заметила, что Кристиан всё ещё идёт рядом. Молча. В его молчании было что-то напряжённое, слишком личное для обычного предупреждения.

— Ты видел этот знак раньше, — сказала я тихо.

Он не ответил сразу.

— В старых служебных схемах.

— Что он значит?

— Не знаю точно.

— Снова восхитительный ответ.

— В моём втором курсе его не было в открытых зонах.

— А где был?

Кристиан остановился у двери общей комнаты.

— Ниже.

Слово прозвучало так, будто оно было не направлением, а запретом.

Потом он ушёл.

* * *

Ночью в Мариане не темнело.

Потому что темно было всегда.

Менялись только оттенки искусственного света: учебный синий, коридорный серый, аварийный почти белый, ночной тусклый, как дыхание уставшего экрана. За окном общей зоны плавали редкие огни живых существ. Иногда снаружи проходил дрон, и его луч скользил по стеклу, оставляя на секунду длинную полоску света на полу.

Группа сидела в общей комнате, хотя всем официально рекомендовали отдых.

Официальные рекомендации в нашей жизни давно стали чем-то вроде плохой погоды: учитывать стоит, доверять — нет.

Лиза разложила на столе карточки с правилами. Тина сидела в кресле у окна, скрестив ноги, и смотрела в воду. Тобиас стоял у двери, словно кто-то мог ворваться прямо из коридора и потребовать у него эмоциональную адаптацию. Зик открыл карту уровней и отмечал несоответствия.

Тимур принёс из кухонного блока чай.

— Не спрашивайте, что это, — сказал он, ставя кружки. — Автомат назвал это “травяной стабилизирующий напиток”. Я назвал это “сено с амбициями”.

Я взяла кружку.

— Если оно стабилизирует, браслет обидится.

— Пусть конкурируют за наше психическое здоровье.

Лиза подняла глаза.

— Нам нужно решить, что делать с завтрашними собеседованиями.

— Отвечать, не отвечая, — сказал Зик.

— Это как?

— Давать проверяемые факты, избегать интерпретаций, не использовать эмоционально нагруженные формулировки, задавать вопросы о целях сбора данных.

— Мой любимый вид свидания, — сказал Тимур.

Тобиас нахмурился.

— Это не свидание. Это допрос.

— Собеседование, — поправила Лиза.

— Допрос в мягком кресле.

— Не факт, что кресло будет мягким, — сказал Зик.

— Зик.

— Что?

— Поддержка. Мы обсуждали.

— А. Кресло, вероятно, будет эргономичным.

Я уткнулась в кружку, чтобы скрыть улыбку.

Хотя мне было страшно. Очень. Но рядом с ними страх становился многоголосым. Он переставал звучать как приговор и начинал звучать как бесконечный спор в комнате, где кто-то всегда найдёт повод пошутить, кто-то — записать, кто-то — проверить дверь, а кто-то — сказать неприятную правду.

— Кристиан сказал не показывать максимум, — сказала я.

Все замолчали.

Лиза первая взяла планшет.

— Это рационально.

— Это ужасно, — сказал Тобиас.

— И рационально, — сказала Тина.

— Я не умею показывать половину, — буркнул Тобиас. — Если что-то происходит, я реагирую.

— Именно это они и запишут, — сказал Зик.

Тобиас посмотрел на него.

— Ты помогаешь?

— Пытаюсь. Плохо.

Тимур сел рядом.

— А ты? Умеешь половину?

Я посмотрела на свою руку. Рисунок на предплечье снова почти исчез.

— Я не всегда понимаю, где у меня половина. Иногда дар делает вид, что он отдельный участник обсуждения.

— Тогда скажи куратору, что твой дар плохо воспитан, — предложил Тимур. — Пусть ставят ему отдельную оценку.

— Мой дар получит “неуд” за поведение.

— Зато честно.

Лиза постучала пальцем по столу.

— Главное — не дать им определить нас раньше, чем мы сами поймём, что происходит.

Я подняла голову.

Это прозвучало почти как девиз второго курса. Если бы жизнь была чуть более литературной, где-нибудь рядом должна была бы вспыхнуть молния. Но вместо молнии в кухонном блоке булькнул автомат.

— Красиво сказала, — заметил Тимур. — Записала?

Лиза покраснела.

— Теперь запишу.

В комнату заглянул сотрудник в чёрной форме.

— В двадцать три ноль-ноль общий сектор переходит в ночной режим. Рекомендуется разойтись по комнатам.

— А если мы не рекомендуемся? — спросил Тимур.

Сотрудник посмотрел на него без выражения.

Браслет Тимура коротко вспыхнул.

Тимур медленно опустил кружку.

— Понял. Ночная рекомендация принята.

Когда сотрудник ушёл, я не выдержала:

— Он записал даже твою шутку.

— Я почувствовал. Как будто маленькая часть моей души стала пунктом отчёта.

— Добро пожаловать в Мариану, — сказал Зик.

На этот раз никто не засмеялся.

* * *

Первой на собеседование вызвали Лизу.

Она ушла в восемь ноль пять, с планшетом, прямой спиной и лицом человека, который собирается победить систему грамотной фиксацией её ошибок.

Вернулась через сорок минут.

— Ну? — спросил Тимур.

Лиза села за стол и положила планшет перед собой.

— Они вежливые.

— Ужасное начало.

— Мой куратор — доктор Селиванова. Она спросила, когда я впервые начала фиксировать имена как защитный механизм, считаю ли запись формой контроля, могу ли я забыть имя намеренно и что я чувствую, когда понимаю, что запись не спасает человека.

Тишина.

Тобиас сжал кулаки.

— Это вежливо? — спросил он.

Лиза посмотрела на свои руки.

— Да. Она задавала спокойно. Не давила. Но… я всё равно ответила больше, чем собиралась.

— Потому что вопрос был как крючок, — сказала Тина.

Лиза кивнула.

— Да. Красиво сформулированный крючок.

Тимур тихо сказал:

— Отлично. У нас рыбалка на подростков.

Следующим вызвали Зика.

Он ушёл с блокнотом, двумя ручками и выражением человека, который решил не сдаваться без библиографии. Вернулся бледный и раздражённый.

— Они спрашивали, почему я пытаюсь понять систему до того, как доверяю ей, — сказал он. — Я ответил, что доверие без модели риска не является рациональным. Куратор записал “высокая потребность в предсказуемости как способ снижения тревоги”.

— А это неправда?

Зик открыл рот. Закрыл.

— Не в этом дело.

— В том, что он забрал твою фразу и перевёл на свой язык, — сказала я.

— Да, — выдохнул Зик. — Именно.

Потом вызвали Тобиаса.

Он вернулся через двадцать три минуты. Это было рекордно быстро.

— Я сказал, что не хочу обсуждать, почему злюсь, когда меня оценивают, — сообщил он.

— И? — спросила Лиза.

— Он спросил, считаю ли я отказ от обсуждения проявлением защитного импульса.

Тимур прикрыл лицо ладонью.

— Они великолепны. Отвратительно, но великолепны.

— Я сказал, что считаю это проявлением того, что он меня бесит.

— И браслет? — спросила я.

— Мигнул.

Тина ушла после него. Вернулась спокойная, но глаза у неё стали темнее.

— Они спрашивали о границах, — сказала она. — О том, как я понимаю, где помощь становится вмешательством. О том, почему я предпочитаю наблюдать, прежде чем действовать.

— И что ты сказала? — спросила я.

— Что иногда действие — это способ не видеть сложность.

Я присвистнула.

— Тина, ты случайно не собираешься преподавать им вместо того, чтобы учиться?

— Они, разумеется, сохранили это в своих бумагах.

— Конечно.

Тимур ушёл последним передо мной.

Он попытался выглядеть легко.

— Если не вернусь, считайте, что меня классифицировали как юмористический ресурс и заперли в отделе моральной поддержки.

— Мы тебя вытащим, — сказала я.

— Красиво звучит. Непрактично, но красиво.

Он ушёл.

И без него общая комната стала тише.

Я поймала себя на том, что смотрю на дверь чаще, чем нужно. Сначала сказала себе, что просто жду отчёта. Потом — что беспокоюсь за всех одинаково. Потом — что врать себе в Мариане особенно глупо, потому что здесь, кажется, даже стены могли закатить глаза.

Тимур вернулся через час.

Без улыбки.

Я поднялась.

— Что?

Он махнул рукой.

— Всё нормально.

— Не начинай с этой фразы. Она заражена.

Он сел на диван, провёл рукой по волосам.

— Они спросили, почему я шучу, когда другим страшно. Потом — что я чувствую, когда люди успокаиваются рядом со мной. Потом — хочу ли я, чтобы от меня зависело эмоциональное состояние группы.

— И ты?

— Сказал, что я хочу, чтобы нас всех оставили в покое, но понимаю, что это не входит в учебный план.

Я фыркнула, но внутри было холодно.

— И что они выдали?

— Разумеется, красивую формулировку. Кажется, теперь я “спонтанный стабилизирующий фактор с выраженной социальной направленностью”.

— Поздравляю, — сказала Лиза. — Ты звучишь полезно.

Тимур посмотрел на неё.

Лиза осеклась.

— Прости.

— Ничего. Я сам это услышал.

Я села рядом. Не слишком близко. Но рядом.

— Ты не фактор.

Он повернул ко мне голову.

— Знаю.

— Точно?

— Нет, но уверенно делаю вид. Учусь у взрослых.

Я тихо засмеялась.

На его браслете пробежала короткая голубая линия.

Тимур посмотрел на неё.

— Серьёзно? Даже смех?

— Возможно, он радуется, — сказала я.

— Если браслет радуется, я увольняюсь из реальности.

И вот тут дверь открылась.

— Кан Кира Юрьевна, — произнесла сотрудница. — Ваш куратор готов принять вас.

Я встала.

Собеседование. Наконец-то.

Хотя слово «наконец-то» здесь означало не желание, а ту стадию ожидания казни, когда хочется уже перестать слушать, как точат топор.

Тимур поднял руку.

— Не будь фактором.

— Это худшее напутствие в моей жизни.

— Зато тематическое.

Лиза сказала:

— Спрашивай, кто имеет доступ к данным.

Тина:

— Не отвечай сразу, если вопрос задевает.

Зик:

— Не давай им выбирать термины без уточнения.

Тобиас:

— Если что, бей.

Все посмотрели на него.

— Что? — сказал он. — У меня тоже есть стиль поддержки.

Я вышла в коридор почти с улыбкой.

И улыбка исчезла, когда я увидела Кристиана у стены.

— Ты теперь сопровождаешь всех проблемных студентов? — спросила я.

— Только самых шумных.

— Грубовато.

— Точно.

Он пошёл рядом.

— Помни, — сказал он тихо. — Они не будут выглядеть опасными.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Это важно.

— Мой куратор будет монстром в красивой рубашке?

— Нет. Скорее всего, умным человеком, который искренне считает, что помогает.

— Ненавижу сложные проблемы.

— Знаю.

Они остановились перед дверью с мягкой синей полосой.

— Кристиан.

Он посмотрел на меня.

— Ты тогда тоже отвечал правильно?

Пауза.

— Да.

— И они решили, что с тобой всё хорошо?

— Они решили, что я перспективен.

Я сжала зубы.

— Я не хочу быть перспективной.

— Тогда будь неудобной аккуратно.

— Ужасный совет.

— Лучший, который у меня есть.

Дверь открылась.

Кабинет внутри был светлее коридора, но не теплее. Стеклянная стена выходила в воду. У окна стоял стол, за ним — женщина лет тридцати пяти в тёмном костюме без халата. У неё были короткие каштановые волосы, спокойное лицо и очень внимательные глаза.

Не злые.

Вот что раздражало сразу.

— Кира, — сказала она, поднимаясь. — Я доктор Майя Ардова. Ваш предварительный научный куратор.

Она не сказала «нестандартный береговой контур». Не сказала «случай». Не сказала «объект». Просто имя.

Умно.

Слишком умно.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Садитесь, если хотите. Или стойте, если так спокойнее.

Я остановилась на полпути к креслу.

— Это проверка?

— Нет. Выбор.

— В Мариане они отличаются?

Доктор Ардова чуть улыбнулась.

— Хороший вопрос.

— Плохой ответ.

Улыбка стала заметнее. Не обиженная. Не снисходительная. Почти живая.

— Тогда попробую лучше. Должны отличаться. Но не всегда отличаются. Моя задача — сделать так, чтобы в нашей работе отличались.

Вот.

Правильные слова.

Слишком правильные.

Я села.

— Вы понимаете, что звучите как человек, которому очень хочется, чтобы я расслабилась?

— Да. Поэтому не буду просить вас расслабиться.

— Уже лучше.

Ардова открыла на столе тонкую папку. Не экран. Бумагу.

Я заметила это и нахмурилась.

— Почему не планшет?

— Потому что экраны здесь автоматически синхронизируются с частью систем корпуса. Бумага медленнее. Иногда это полезно.

Я не хотела, но уважение появилось. Маленькое. Неприятное.

— Кто имеет доступ к моим данным? — спросила я сразу.

Ардова кивнула, будто ожидала.

— Я. Координатор программы. Медицинский сектор в пределах адаптационных показателей. Профессор Рей по отдельному допуску. Директор исследовательского блока — только к обезличенной части, если нет аварийного инцидента. Совет — через сводный отчёт без личных подробностей, если родители не подписали расширенный доступ.

— Не подписали.

— Я знаю.

— Вы знаете, потому что читали профиль.

— Да.

— Значит, вы уже знаете обо мне слишком много.

— Знаю много формулировок о вас. Это не одно и то же.

Я замолчала.

Опять правильный ответ.

Ардова не торопила.

Это было хуже давления. Давление хотя бы давило. А тишина давала тебе самой заполнить её тем, что болит.

— Я не хочу быть профилем, — сказала я.

— Никто не хочет.

— Неправда. Некоторые хотят. Так проще. Тебя красиво называют, и вроде всё понятно.

— А вы не хотите, чтобы было понятно?

Я посмотрела на неё.

— Я хочу, чтобы меня понимали, не разбирая на части.

Ардова записала.

Я тут же напряглась.

— Что вы записали?

— Вашу фразу. Дословно.

— Зачем?

— Потому что она важнее моих терминов.

Это было мерзко.

Нет. Не мерзко.

Хуже.

Это было почти хорошо.

И я совсем не знала, что с этим делать.

Собеседование длилось сорок минут.

Сначала она попросила просто рассказать, как я сама описала бы свой дар, если бы у меня не было школьных терминов.

— Плохо, — сказала я.

Ардова подняла глаза.

— Это описание?

— Это честная оценка качества описания.

— Попробуйте.

Я посмотрела на воду за стеклом. В кабинете стояла тишина другого сорта, не такая, как внизу. Здесь тишина была управляемой. Сделанной для разговоров, в которых человек забывает, что его слова кому-то нужны.

— Он не похож на стихийную магию, — сказала я. — По крайней мере, не только. В первом корпусе все пытались понять, вода это, природа, море, артефактная реакция или сиренный след. А он… как будто не выбирает одну категорию. Он реагирует на границы.

Ардова не перебила.

Это было приятно и подозрительно.

— То есть реакция аномальная, — сказала она и сразу остановилась, будто сама услышала слово раньше, чем успела спрятать его в нейтральный тон. — Нет. Простите. Неудачно. Нестандартная — тоже чужое слово. Давайте так: реакция выходит за готовые категории.

— Вот, — сказала я. — Видите? Мариана всё равно пролезает через рот.

— Вижу, — ответила Ардова. — И буду исправлять, когда замечу.

— На какие границы?

— Между человеком и системой. Между морем и сушей. Между “я хочу” и “меня заставили”. Между живым и тем, что сделали из живого.

Я замолчала.

Сказала слишком много.

Она сразу поняла это по тому, как Ардова чуть опустила взгляд к бумаге.

— Не записывайте это как “метафорическое мышление вследствие травмы”, — сказала я резко.

Ручка Ардовой остановилась.

— Я записала: “реагирует на границы”. Это достаточно точная формулировка?

Я прикусила щёку изнутри.

— Да.

— Хорошо.

— Вы всегда так делаете?

— Как?

— Даёте человеку выбрать, как его записать.

Ардова на секунду задумалась.

— Стараюсь. Не всегда получается.

— Почему?

— Потому что иногда система требует быстрых классификаций. А быстрые классификации редко бывают бережными.

Опять правильно.

Я почти разозлилась.

— Вы специально говорите вещи, с которыми трудно спорить?

— Нет. Но понимаю, что это может раздражать.

— У вас талант.

— Спасибо.

Я фыркнула.

Ардова перевернула страницу.

— Вы употребили слово “система” четыре раза за последние пять минут.

— Я живу насыщенной системами жизнью.

— Что вы слышите, когда взрослый человек говорит вам “это ради безопасности”?

Я откинулась на спинку кресла.

Вопрос был простой. Настолько простой, что внутри сразу поднялось слишком много ответов.

Мамин голос: мы проверили.

Отцовский: я не могу закрыть дверь и сделать тебя безопасной.

Александр: необходимость.

Кассандра Райли: защита сознания.

Стилкрофт: точность обращения с артефактом.

Кристиан: не показывай максимум.

Рей: я постараюсь не перепутать наблюдение и защиту.

Слово “безопасность” оказалось не словом, а комнатой, полной людей.

— Смотря кто говорит, — сказала я.

— А если говорит Мариана?

— Тогда я слышу: “мы уже решили, что имеем право”.

Ардова записала. Медленно. Дословно.

— А если говорю я?

Я посмотрела на неё.

Вот крючок.

Не грубый. Не манипулятивный. Почти честный. Но крючок.

— Я пока не знаю, кто вы.

— Хороший ответ.

— Вы сейчас тоже классифицировали?

— Скорее отметила, что вы не отдаёте доверие авансом.

— Это не отметка. Это здравый смысл.

— Согласна.

Я устало выдохнула.

— Доктор Ардова, вы понимаете, что если будете всё время соглашаться с моими подозрениями, я начну подозревать вас ещё больше?

— Да.

— И?

— Доверие не обязано появиться сегодня.

Я отвернулась к окну.

За стеклом темнота была полной. Где-то далеко двигались крошечные синие точки. Я вдруг подумала, что Мариана, возможно, очень хорошо умела делать людей одинокими именно потому, что вокруг всегда были другие. Сотрудники, кураторы, студенты, системы, браслеты. Столько наблюдения, что настоящая близость начинала казаться нелегальной.

— Я боюсь, — сказала я неожиданно.

Ардова ничего не записала.

Это было важно.

Я заметила.

— Чего именно?

— Что если они правы.

— Кто?

— Все. Родители. Рей. Кристиан. Вы. Что мне действительно надо это пройти. Что мой дар действительно опасен. Что если я откажусь от исследований, я не стану свободнее, а просто останусь неизвестной угрозой.

Она сглотнула.

— И я боюсь обратного. Что если соглашусь, то однажды проснусь и пойму, что меня аккуратно разобрали на части, а я всё время думала, что мне помогают.

Впервые за разговор лицо Ардовой стало не профессионально спокойным, а просто человеческим.

— Это очень разумный страх.

— Ненавижу, когда мои страхи разумные.

— Неразумные легче прогнать?

— Неразумные хотя бы можно обозвать драматичными.

Ардова улыбнулась краем губ.

— Тогда наша задача — не прогнать страх, а сделать так, чтобы он оставался вашим. Не инструментом Марианы.

Я посмотрела на неё.

— Опять правильная фраза.

— Да.

— Вы должны раздражать меня меньше, а получается наоборот.

— Это тоже можно записать?

— Нет.

— Хорошо.

И Ардова не записала.

Это, возможно, было самой опасной частью разговора.

Ардова спрашивала не так, как остальные кураторы. Или я просто пока не видела крючки. Вопросы были мягкие, но точные: что изменилось после пробуждения дара, как я отличаю зов моря от собственного желания, что чувствую при слове «безопасность», почему слово «согласие» вызывает такую сильную реакцию, как я понимаю границу между помощью и использованием.

Я отвечала не на всё. Иногда говорила «не хочу». Иногда — «не знаю». Иногда — «это не ваш вопрос».

Ардова принимала все три варианта.

И именно поэтому я доверяла ей меньше, чем если бы та спорила.

Когда собеседование закончилось, Ардова закрыла папку.

— Сегодня после обеда у группы будет первый тест давления. Не индивидуальный. Мягкий. Без вывода дара на максимум.

— “Мягкий тест давления” звучит как “ласковая казнь”.

— Примерно так я и просила отдел коммуникаций не формулировать.

Я неожиданно улыбнулась.

Ардова тоже.

— Что будет на тесте?

— Камера с имитацией глубинного отклика. Вы должны будете удержать минимальный активный контур дара, пока давление меняется. Мы смотрим не силу, а способ реакции.