Море волнуется два

— Я не записала линии, — сказала она.

— И мир не рухнул, — ответил Зик.

— Пока.

— Лиза.

— Я знаю. Просто... неприятно.

Тина посмотрела на неё.

— Потому что если не записываешь, кажется, что предаёшь.

Лиза кивнула.

Я вспомнила рыбку Сони. Светлую, кривую, уходящую к воде. Вспомнила страницу с её именем. Вспомнила, что не всё можно удержать записью.

Лиза тоже это помнила.

И Мариана уже это увидела.

— Они будут давить туда, где больно, — сказал Тобиас вдруг.

Все посмотрели на него.

Он ел медленно, как человек, который воюет не с едой, а с мыслью.

— Не специально, может быть. Но будут. Потому что там дар сильнее реагирует.

— Да, — сказала Тина.

— Вот и всё.

— Не всё, — сказал Тимур. — У нас ещё есть белый соус неизвестной политической ориентации.

Тобиас посмотрел на него.

И вдруг улыбнулся.

Очень слабо.

Но достаточно.

Тимур тоже улыбнулся, а потом увидел мой взгляд.

— Что?

— Ничего.

— У тебя опять лицо.

— У меня много лиц. Я коллекционирую.

— Это было лицо «не превращайте Тимура в функцию».

Я замерла.

Он сказал это тихо. Так, что услышала только я.

— Ты не обязан быть функцией, — сказала я.

— Знаю.

— Нет, Тимур. Серьёзно.

Он перестал улыбаться.

На секунду стал очень взрослым. Непривычно.

— Я знаю, Кан.

— Они будут называть это красиво.

— Пусть попробуют. У меня иммунитет к красивым словам после первого курса.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное.

Не получилось.

Потому что он опять был рядом так, будто это просто. Не подвиг. Не обещание умереть на фоне красивой воды. Просто человек, который видит, что у тебя внутри снова начинает стучать тревога, и пододвигает тебе стакан.

— Пей, — сказал он. — Ты злишься на сухую.

— Это медицинский факт?

— Мой личный исследовательский вывод.

— Осторожно. Так становятся кураторами.

— Никогда. У меня слишком красивая душа для отчётности.

Я всё-таки выпила.

Вода была обычной.

Наверное.

В Мариане я уже ничему не доверяла полностью.

После обеда нас не сразу отпустили в блок. Мариана, видимо, решила: если группа уже слегка травмирована полезным знанием, самое время закрепить результат дополнительным упражнением.

Доктор Лисицкая перехватила нас у выхода из столовой. Рядом с ней стоял ассистент с переносной панелью, на которой мягко пульсировали шесть маленьких точек — по одной на каждого из нас. Моя точка, конечно, была не маленькой и не мягкой. Она светилась белым с тонкой синей каймой и выглядела как графическое обозначение «лучше не трогать, но мы всё равно потрогаем».

— Аверьянов, — сказала Лисицкая, — если вы согласны, я хотела бы провести короткое наблюдение без активации дара.

Тимур поднял брови.

— Доктор, я с утра только этим и занимаюсь. Без активации дара выгляжу потрясающе.

— Речь о пассивном присутствии в группе.

— А, то есть я должен просто стоять рядом и быть собой?

— Если вам комфортна такая формулировка.

— Она подозрительно приятная.

Я шагнула вперёд раньше, чем успела подумать.

— Что значит «наблюдение»?

Лисицкая посмотрела на меня. Не раздражённо. Внимательно.

— Пять минут в открытой зоне. Без камер давления. Без индивидуальной стимуляции. Мы фиксируем только общий эмоционально-магический фон группы в состоянии ожидания.

— То есть вы создаёте ситуацию, где он стоит рядом, а мы нервничаем, и смотрите, станет ли нам легче.

— Да.

Опять честный ответ.

Я уже начинала подозревать, что Мариана специально наняла несколько честных людей, чтобы злиться было сложнее.

— А если станет легче?

— Мы отметим реакцию.

— И?

— Ничего не будем делать без повторного согласия студента.

— Слова дешёвые.

— Да, — сказала Лисицкая. — Поэтому я предлагаю провести наблюдение здесь, в присутствии группы, профессора Рея и без закрытия протокола от студенческого доступа.

Зик сразу поднял голову.

— То есть мы сможем увидеть запись?

— Сможете увидеть общую запись без персональных медицинских данных.

— А сырые значения?

— Нет.

— Почему?

— Потому что сырые значения без интерпретации вызовут у вас больше тревоги, чем пользы.

— Это вы так думаете.

— Это я знаю по студентам, которые пытались интерпретировать сырые значения до вас.

— Они умерли? — спросил Тимур.

— Нет.

— Скучно.

— Но один написал тридцатистраничную жалобу на собственную амплитуду.

Тимур оживился.

— Зик, не смотри так вдохновенно.

Зик действительно смотрел вдохновенно.

Рей подошёл со стороны коридора. Видимо, его тоже позвали, или он просто возникал там, где система начинала слишком активно интересоваться его студентами. Очень удобная способность. Хотелось оформить в отдельный протокол: «Рей появляется при повышении уровня административной мерзости».

— Согласие есть? — спросил он.

— Запрашивается, — сказала Лисицкая.

Рей посмотрел на Тимура.

Не на меня. Не на Киру Кан, которая уже стояла в режиме маленькой переносной войны. На Тимура.

Правильно.

— Аверьянов?

Тимур покачал стакан с водой.

— Если я скажу нет, это будет записано как избегание?

— Может быть отмечено как отказ от добровольного наблюдения, — ответила Лисицкая.

— А по-человечески?

Она чуть помолчала.

— По-человечески — вы имеете право не хотеть, чтобы на вас смотрели.

У Тимура дрогнуло лицо. На секунду. Потом он улыбнулся.

— Вот чёрт. Хороший ответ. Ненавижу хорошие ответы, они мешают драматично хлопать дверью.

— Тимур, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня.

— Кан, если я соглашусь, это не значит, что они меня забрали.

— Я знаю.

— Не похоже.

— Я учусь.

— Пугающее заявление. Запишите кто-нибудь.

Лиза уже открыла блокнот.

— Я записала.

— Предатели вокруг.

Он повернулся к Лисицкой.

— Пять минут. В открытой зоне. Группа видит общую запись. Без закрытых камер и без «а теперь повторим при стрессе».

— Согласна, — сказала Лисицкая.

— И без формулировки «пассивный стабилизатор».

— В предварительной записи я могу использовать «групповое присутствие с выраженным снижением тревожной амплитуды».

— Звучит всё ещё как мебель, но уже дорогая.

— Тимур, — сказала Лиза.

— Ладно. Пишите: «Аверьянов Тимур. Стоял рядом. Все немного меньше хотели умереть». Кратко, честно, художественно.

Лисицкая впервые улыбнулась по-настоящему.

Наблюдение прошло в боковой зоне столовой, где вместо стеклянной стены был широкий полукруглый иллюминатор. За ним плавали маленькие существа, похожие на синие запятые. Мы стояли без платформ, без чаш, без камер. Просто группа, которой сказали «ведите себя естественно», что, как известно, лучший способ полностью забыть, как это делается.

— Ненавижу естественность по приказу, — сказала я.

— Это не приказ, — сказала Лисицкая.

— Ещё хуже. Теперь я сама ответственна за свою неестественность.

Тимур стоял рядом. Не в центре. Не как экспонат. Он специально отошёл к стеклу и сделал вид, что рассматривает синие запятые.

— Смотрите, — сказал он. — Они похожи на знаки препинания, которые сбежали из отчёта Велеса.

Лиза фыркнула.

Тина выдохнула.

Тобиас перестал сжимать плечи.

Зиковы пальцы, барабанившие по ремешку браслета, остановились.

Я почувствовала это раньше, чем увидела на панели.

Не магию в привычном смысле. Не волну. Не тепло. Не защиту.

Просто в комнате стало чуть больше места для дыхания.

Как будто кто-то не снял страх, а напомнил ему: ты можешь стоять в углу, не обязательно лезть на стол.

Лисицкая смотрела на общий график.

На нём шесть линий колебались не синхронно. У каждого была своя. Лиза — резкие маленькие пики. Тина — тонкая ровная линия, которая дрожала при приближении чужих эмоций. Тобиас — тяжёлые всплески, которые начинались раньше слов. Зик — нервная частая пила. Моя линия — белая, странная, уходящая куда-то вниз, за пределы экрана.

И рядом с ними линия Тимура.

Она не накрывала остальные.

Не управляла.

Просто была устойчивой.

И когда он говорил, остальные линии не становились послушными. Они оставались нашими. Но пики переставали рваться вверх.

— Это не контроль, — сказала Тина.

Лисицкая посмотрела на неё.

— Да.

— Он не сглаживает.

— Да.

— Он оставляет реакцию, но снижает одиночество.

Тимур резко повернулся.

— Тина, пожалуйста, не говори так красиво при научных людях. Они сейчас это украдут.

Лисицкая уже записывала.

— Поздно, — сказала я.

Тимур схватился за сердце.

— Меня обокрали метафорически.

Но теперь я злилась меньше.

Не потому что перестала бояться. А потому что увидела разницу.

То, что делал Тимур, не было поводком. Не было приказом. Не было чужой рукой на твоём страхе. Он не забирал реакцию, не выравнивал нас до удобной линии, не делал людей тихими.

Он просто был рядом так, что реакция переставала быть единственным местом в мире.

И это, к сожалению, тоже было знанием.

Полезным.

Мариана снова выиграла маленькую мерзкую победу: показала правду, которую нельзя просто выбросить.

Когда пять минут закончились, Лисицкая закрыла панель.

— Спасибо, — сказала она Тимуру.

— Я предпочитаю булочки.

— Я не имею допуска к булочкам.

— Тогда ваша благодарность пока условно принята.

Рей стоял чуть в стороне и смотрел на график уже после отключения. Потом перевёл взгляд на меня.

— Видишь?

— Что?

— Не всякое наблюдение — использование.

— Да, — сказала я. — Но всякое использование когда-то начиналось с наблюдения.

Рей ничего не ответил.

Потому что это тоже было правдой.

И мы оба её ненавидели.

Перед тем как мы ушли, Лисицкая отправила общий график в студенческий доступ. Не полный, конечно. В Мариане «доступ» всегда означал «мы открыли вам ровно столько, чтобы вы чувствовали себя участниками процесса, но не настолько, чтобы испортить нам праздник». И всё равно это было больше, чем давали в Бермудском корпусе.

На экране наши линии выглядели странно живыми. Не как оценки. Не как диагнозы. Как следы того, что мы действительно стояли рядом и оставались разными.

Я поймала себя на том, что смотрю на график не с ненавистью.

Очень неприятный момент.

— Не радуйся, — сказала я себе.

Тимур услышал.

— Я не радуюсь. Я гордо принимаю роль дорогой мебели с человеческими правами.

— Это хуже.

— Зато прогресс.

А прогресс в Мариане, как выяснялось, был самым подозрительным видом ловушки: ты делаешь шаг вперёд и только потом проверяешь, не подписал ли этим согласие на следующий эксперимент.

Вечером Ардова прислала нам предварительные выдержки из профилей. Не полные отчёты — «учебные фрагменты для самоанализа». Конечно, именно так. Нельзя же просто написать: «Вот что мы уже решили о вас, приятного вечера».

Мы собрались в общей зоне блока. За стеклом плавали тонкие светящиеся существа, похожие на обрывки лунного света. В центре комнаты горел низкий стол. На нём лежали планшеты с нашими фрагментами.

— Открывать одновременно? — спросил Зик.

— Это звучит как начало групповой травмы, — сказала я.

— То есть да, — сказал Тимур.

Мы открыли.

Мой фрагмент был ожидаемо отвратительным:

Кан Кира Юрьевна. Нестандартный береговой профиль. Реакция на глубинное давление: несимметричная. Контур проявляет свойства медиативной границы между внешним биомагическим полем и внутренним даровым откликом. Рекомендуется осторожное расширение наблюдения. Высокий риск ошибочной самофункционализации.

— Самофункционализации? — прочитала я вслух. — Прекрасно. Теперь у меня есть слово для тех случаев, когда я сама превращаю себя в инструмент. Очень удобно. Можно вышить на подушке.

Лиза читала свой фрагмент молча. Потом сказала:

— У меня «фиксационная реакция на утрату идентификатора».

— Красиво, — сказал Тимур. — Звучит как дорогой диагноз у людей с плохим почерком.

Тина посмотрела свой планшет.

— «Гранично-эмпатический контур».

— Это плохо? — спросил Тобиас.

— Это значит, что они поняли: я чувствую, где заканчиваюсь я и начинается чужое давление.

— И?

— И теперь им интересно.

Тобиас поморщился.

— У меня «опережающая силовая реакция».

— Могло быть хуже, — сказал Зик.

— Как?

— «Дверь с ногами».

Тобиас посмотрел на него.

— Не смешно.

— Я знаю. Поэтому не отправляй им как вариант.

Зик прочитал свой фрагмент и тихо сказал:

— У меня «модельная гиперкомпенсация тревоги».

— Зик, — сказала Лиза.

— Нормально. Это почти комплимент. Почти.

Тимур не открывал планшет.

Я заметила сразу.

— Тимур.

— Я наслаждаюсь неизвестностью.

— Ты боишься.

— Я эстетически откладываю.

— Открывай.

Он открыл.

Сначала улыбка осталась.

Потом стала тоньше.

Потом исчезла.

Я наклонилась ближе.

На экране было всего несколько строк:

Аверьянов Тимур. Социально-эмоциональный отклик с признаками групповой стабилизации. При пассивном присутствии наблюдается снижение стрессовой амплитуды у нестабильных профилей. Рекомендуется дальнейшее наблюдение в совместных модулях. Потенциальный стабилизирующий фактор для нестабильных профилей.

В комнате стало тихо.

Не морской тишиной.

Нашей.

Тимур первым усмехнулся.

— Ну вот. Я официально полезен. Мама бы гордилась, если бы не решила сначала спросить, почему меня классифицировали как мебель эмоционального комфорта.

Никто не засмеялся.

Он посмотрел на меня.

— Кан, не делай такое лицо.

— Какое?

— Как будто уже придумываешь, кого утопить.

— Не кого. Где.

— Это не лучше.

Я смотрела на строку.

Потенциальный стабилизирующий фактор.

Фактор.

Не человек, который шутит слишком много, ест сомнительный соус и подаёт воду, когда ты злишься. Не Тимур, который боится, что однажды его рядом не хватит, но всё равно стоит рядом. Не живой человек.

Фактор.

Как красиво.

Как безопасно.

Как удобно.

Браслет на моём запястье мигнул.

Я медленно накрыла его ладонью.

— Кира, — сказала Тина.

— Я спокойна.

— Нет.

— Ладно. Я функционально недовольна.

Тимур всё ещё смотрел на экран.

Улыбка вернулась. Почти прежняя. Слишком быстро.

— Всё нормально, — сказал он.

И именно тогда я поняла: нет.

Нормально не было.

Потому что Мариана нашла ещё одного человека, которого можно было назвать полезным.

И я слишком хорошо знала, что в этой школе делают с полезными людьми.

Глава 5. Максимум

Утро в Мариане началось с того, что браслет решил разбудить меня раньше будильника.

Не звонком. Не вибрацией. Нет, это было бы слишком честно.

Он просто начал мягко светиться на запястье, как маленький официальный паразит, уверенный, что имеет право на моё утро. Сначала я подумала, что мне снится очередная глубоководная мерзость: светящаяся медуза, которая получила административные полномочия. Потом открыла глаза, увидела собственную руку и поняла: нет, всё хуже. Это реальность.

На прозрачной панели рядом с кроватью проявилось расписание.

07:00 — подъём.

07:20 — восстановительная гидратация.

07:40 — завтрак.

08:15 — инструктаж по внутренним маршрутам.

09:00 — модуль адаптации дара.

11:30 — индивидуальные корректировки профиля.

13:00 — обед.

14:00 — синхронизация браслета.

16:00 — практикум контроля проявления.

19:00 — ужин.

20:00 — свободное время в разрешённых зонах.

Свободное время в разрешённых зонах.

Какая щедрость. Почти как тюрьма, которая заботливо предлагает прогулку по графику.

Я села на кровати и некоторое время смотрела на расписание так, будто оно могло само понять, насколько отвратительно. Оно не поняло. Марианские интерфейсы вообще были плохо воспитаны: показывали информацию, светились красивым голубым, не испытывали стыда.

За стеклом комнаты была чёрная вода.

Не вид на океан. Не пейзаж. Не то, что можно назвать «красиво» и успокоиться. Просто огромная толща темноты, прижатая к стеклу так близко, будто вся Мариана была пузырьком воздуха в чужой ладони.

Где-то далеко вспыхнула точка света. Потом ещё одна. Маленькое существо проплыло мимо, вытянув за собой прозрачные нити. Оно было похоже на мысль, которая не захотела оставаться в голове.

Я подняла руку.

Узор на предплечье был тусклым. После вчерашнего он не погас полностью, только спрятался под кожу. Браслет, конечно, висел рядом и выглядел так, будто очень хочет всё прокомментировать.

— Доброе утро, доносчик, — сказала я.

Браслет мигнул.

— Не обольщайся. Это не дружба.

В общей зоне почти все собрались. Лиза сидела у стола с блокнотом, планшетом и выражением человека, который пытается организовать хаос, пока хаос не организовал её. Тина стояла у стекла и смотрела в воду так спокойно, будто они с бездной договорились не делать резких движений до кофе. Тобиас проверял крепления на рукавах нового исследовательского костюма. Зик ковырялся в меню браслета и выглядел так, будто браслет уже пожалел о знакомстве.

Тимур лежал на диване лицом вниз.

— Жив? — спросила я.

— Нет, — сказал он в подушку. — Передайте моим кураторам, что стабилизирующий фактор временно покинул тело.

Лиза подняла глаза.

— Не шути так.

Тимур перевернулся на спину.

— Ладно. Передайте, что стабилизирующий фактор требует булочку.

— Булочка не входит в восстановительную гидратацию, — сказал Зик, не отрываясь от браслета.

— Зик, я сейчас восстановительно гидратирую тебя в ближайший фонтан.

— В Мариане нет фонтанов.

— Это не остановит творческого человека.

Я села рядом с Тимуром и ткнула его носком ботинка в голень.

— Ты правда нормально?

Он открыл один глаз.

— Кан, если ты будешь спрашивать меня это каждые пятнадцать минут, я начну отвечать экспериментально.

— Уже начал.

— Тогда да. Я нормально. Мне прислали отчёт, где меня назвали эмоциональной мебелью, я пережил лёгкий кризис самоидентификации, поспал четыре часа и теперь готов служить отечественной науке в роли дивана.

— Тимур.

Он вздохнул и сел.

— Я не знаю, нормально ли. Но я не разваливаюсь. Пока. И я не собираюсь позволять им делать из меня штуку, которую ставят рядом с нестабильными подростками для снижения уровня паники.

— Хорошо.

— Хотя, если за это будут доплачивать булочками...

— Тимур.

— Всё, молчу.

Не молчал, конечно. Люди вроде Тимура не молчат. Они просто временно переводят шум в выражение лица.

Перед выходом Лиза разложила на столе наши утренние уведомления и объявила, что у нас есть пять минут на коллективное осознание абсурда.

— Почему пять? — спросил Тимур.

— Потому что через шесть нас начнут искать.

— Обожаю точность в обречённости.

Уведомления были разные, но одинаково неприятные. У Лизы — напоминание о добровольной фиксации эмоционального дискомфорта после контакта с именами. У Тины — предложение пройти короткий модуль по границам поддержки. У Тобиаса — предупреждение о необходимости заранее сообщать о силовых всплесках. У Зика — просьба не вмешиваться в диагностический интерфейс браслета без разрешения куратора.

— Ты вмешивался? — спросила Лиза.

— Я исследовал.

— Это слово здесь опаснее, чем «вмешивался».

— Я аккуратно исследовал.

— Зик.

— Ладно. Я нашёл только меню, в котором видно, какие категории данных он собирает.

— И? — спросила я.

Зик помолчал.

— Лучше бы не находил.

Это был очень плохой ответ.

Мы все посмотрели на свои браслеты.

Тонкие тёмные ремешки на запястьях. Не кандалы. Не цепи. Даже красивые, если забыть, что красота у технических средств контроля всегда была частью маркетинга.

— Что там? — спросил Тобиас.

— Физиология, магический фон, уровень отклика, отклонение от базового эмоционального состояния, реакция на давление, контакт с внешним биоконтуром, попытки самостоятельного снятия, попытки блокировки сигнала, синхронизация с группой...

— Стоп, — сказала Тина.

— Что?

— Синхронизация с группой?

Зик кивнул.

— Похоже, браслеты не только индивидуальные. Они видят, как мы друг на друга влияем.

Тимур поднял руку.

— Я официально не люблю этот пункт.

— Никто не любит, — сказала я.

— Нет, я особенно. У меня теперь любое «сел рядом» может стать данными.

Он сказал это легко, но я услышала не лёгкость.

И вот так Мариана опять выиграла: заставила нас думать о каждом жесте как о возможной записи. О том, как сидим, кому подаём воду, кто кого смешит, кто кого успокаивает. Система ещё ничего не сделала, а уже заставила дружбу смотреть на себя со стороны.

— Тогда договор, — сказала Тина.

Мы повернулись к ней.

— Если кто-то помогает, это не значит, что он обязан помогать дальше. Если кто-то принимает помощь, это не значит, что он становится объектом. Если браслеты записывают нашу связь, это не делает связь их собственностью.

Лиза медленно записала.

— Хорошо сказано.

— И ещё, — добавил Тимур. — Если я шучу, это не всегда стабилизация. Иногда я просто несу чушь.

— Записала, — сказала Лиза.

— Формулировка?

— «Чушь не является автоматическим терапевтическим действием».

Тимур положил руку на сердце.

— Это, возможно, лучший эпиграф к моей жизни.

Я рассмеялась.

Не сильно. Но по-настоящему.

Браслет мигнул.

— Не смей, — сказала я ему. — Это было моё.

И, кажется, именно с этим маленьким смешком мы вышли в коридор: не победив Мариану, не став свободными, но хотя бы напомнив себе, что не всё, что между нами происходит, принадлежит её отчётам.

На инструктаж по внутренним маршрутам нас вёл Кристиан.

Это выяснилось уже после завтрака, когда мы вышли в коридор адаптационного сектора и увидели его у панели доступа.

Коридор за дверью жилого блока пах озоном, металлом и чем-то минеральным — как будто воздух здесь сначала пропускали через камень, потом через фильтр и только потом разрешали студентам дышать. Под потолком шли тонкие кабели, спрятанные в прозрачные каналы. В них двигались точки света. Я уже начинала подозревать, что если в Мариане есть тараканы, они тоже ходят по расписанию, с индивидуальными браслетами и научным куратором по бытовой устойчивости.

— Ты опять смотришь на стены так, будто они виноваты, — сказал Тимур.

— Они часть системы. Пусть привыкают к коллективной ответственности.

— Стена, держись, — сказал он в сторону панели. — Кан пришла с претензией.

Панель, к счастью, не ответила. Но я бы не удивилась, если бы где-нибудь в отчёте появилась строка: «Студентка Кан демонстрирует тенденцию к конфликтному взаимодействию с архитектурой».

И знаете что? Я бы даже не спорила. Архитектура Марианы первая начала. Нормальные стены не делают вид, что они просто стены, пока собирают твой пульс, страх и отношение к слову «добровольно».

А здешние именно так и делали. Очень вежливо, очень дорого и очень раздражающе.

И, конечно, по расписанию.

Чёрная исследовательская форма сидела на Кристиане так, будто Мариана проектировала одежду специально для людей, которые хотят выглядеть безупречно даже на дне мира. Волосы он действительно отрезал короче: пепельные пряди больше не падали до плеч, не собирались в привычный низкий пучок. Теперь они были аккуратно убраны назад, чуть растрёпаны только у висков. Лицо от этого стало строже.

И моложе.

Нет, не так.

Не моложе.

Открытее.

Как будто раньше длинные волосы были ещё одной красивой занавеской между ним и миром. Теперь занавеску отрезали, а мир, конечно, сразу полез смотреть.

Я не собиралась замечать.

Заметила.

Ненавижу глаза.

— Доброе утро, — сказал Кристиан.

— У нас оно под наблюдением, — ответила я. — Так что осторожнее с оценками.

Он посмотрел на мой браслет.

— Браслеты фиксируют всплески, но не содержание фраз.

— Ты сейчас пытаешься меня успокоить или дать инструкцию, как эффективнее хамить системе?