- -
- 100%
- +
Я осталась одна в пустой лавке со связкой ключей в руке.
Первое, что я сделала, — вымыла пол.
Не потому, что это было самое нужное. Нужнее было съездить за сырьём, найти дрова дешевле, залатать сарай. Но у меня не было ни денег на сырьё, ни договорённости о дровах, ни досок на сарай, а вода в колодце была бесплатная, и ведро нашлось в сарае, ржавое, но с целым дном.
Я мыла с полудня до темноты. Вынесла из задней комнаты золу, отскребла плиту, сняла с полок всё, что осталось, вымыла доски по одной. Помёт, паутина, мышиные гнёзда в углу под прилавком — там я нашла свитое из тряпок и бумаги, и бумага оказалась обрывками старой книги записей мастера Ленна, и почерк у него был круглый, ученический.
К темноте пол был мокрый и чистый, и лавка пахла водой и деревом.
Я разложила свои вещи. Ступку и весы — на прилавок. Склянки — на нижнюю полку, все тридцать, в ряд. Перегонный колпак — на стол в задней комнате. Остатки сырья из корзины — на верхнюю полку, и они заняли на ней угол в две ладони.
Потом достала из сундука вывеску.
Доска была тяжёлая, тёмная, и резной ольховый лист по краю в темноте не читался, только прощупывался. Я подержала её на весу и поставила к стене за прилавком, лицом внутрь.
Вешать было рано. Вешать было нечего.
Затопила печь малым огнём, как он сказал. Печь потянула не сразу, сначала дым пошёл в комнату, и я стояла с открытой дверью и слезящимися глазами и думала, что это очень подходящий конец дня.
Потом тяга взялась, и в трубе загудело.
Я сидела на лежанке в задней комнате, у открытой дверцы, и грела руки. За стеной было тихо. Городок ложился рано.
В дверь лавки постучали.
Не в переднюю, а сзади, во дворовую, и стучали негромко, костяшками, три раза и потом ещё два. Так стучат, когда не хотят, чтобы услышали соседи.
Я взяла лампу и открыла.
На крыльце стояла женщина в накинутом на голову платке. Молодая, лет двадцати с небольшим. Она оглянулась на переулок, прежде чем заговорить, и голос у неё был очень тихий.
— Вы травница?
— Я.
— Мне сказали, вы приехали. — Она сглотнула. — Мне нужно. Сегодня. Я заплачу.
— Заходите.
Она не двинулась.
— Мне только надо, чтобы никто не знал, — сказала она. — В цеховую книгу не пишите.
Глава 3. Первый заказ
Я впустила её и закрыла дверь.
Она вошла в заднюю комнату, встала у печи и не села, хотя я показала на лежанку. Платок сняла не сразу. Под платком оказалось круглое молодое лицо и коса, уложенная короной, — так здесь укладывали замужние.
— Меня зовут Лея, — сказала она. — Лея Кряж.
Кряж. Тот самый, у которого дрова дорогие, смотря кому.
— Свёкор?
— Муж. — Она посмотрела на дверь. — Он не знает, что я тут.
Я поставила лампу на стол, чтобы свет шёл снизу и она не стояла лицом к огню. Так людям легче говорить.
— Что у вас?
Она молчала долго, и я не торопила. За три года в столичной лавке я выучила, что первые слова у человека всегда не те, ради которых он пришёл, и если дать ему помолчать, он иногда доберётся до настоящих сам.
— Третий год, — сказала она наконец. — Мы третий год женаты.
И всё. Больше ничего не сказала, потому что для неё этого было достаточно, и она была права — для неё этого было достаточно.
— Детей нет, — сказала я.
Она кивнула.
— Свекровь говорит, что во мне порча. — Голос у неё стал ровный и быстрый, как у человека, который повторяет заученное. — Она водила меня к одной, за реку. Та жгла что-то и говорила, что снимет. Второй раз брала уже полторы марки. Ничего не сняло.
— А муж?
Лея опустила глаза.
— Муж молчит. Он не злой. Он просто молчит, и от этого хуже.
Я села на край лежанки и стала думать.
Думать было о чём, и совсем не о травах. У меня на верхней полке лежало сырья на две ладони. Ни одного из тех корней, которыми в столице я вела такие случаи, у меня не было и в ближайшие недели не предвиделось. И даже будь они — я не умела делать то, чего от меня ждали. От меня ждали чуда, а дар не чудо: он показывает, куда идти, и не идёт за тебя.
И была цеховая книга, которая лежала на прилавке за стеной, чистая, с одной записью на первой странице: день, когда я приняла лавку.
— Лея, — сказала я. — Я скажу вам сейчас две вещи, и обе вам не понравятся.
Она подобралась.
— Первая. Никакой порчи в вас нет. Я не знаю, что жгла та женщина за рекой, но полторы марки она взяла ни за что.
— Вы даже не смотрели.
— Дайте руку.
В ученицы меня взяли не за прилежание. Меня взяли за руки.
Это не редкость и не чудо — в любом городе на сотню найдётся один, у кого руки говорят. Возьмёшь человека за запястье и знаешь, чего в нём недостаёт: не название, не хворь, а направление, как знаешь стороной ладони, где в стене тепло, а где дует. Дальше дар молчит. Что положить, сколько держать на огне и в котором часу срезать — этому учатся руками и годами, и дар тут не помощник, он только показывает, куда идти. Наставница говорила, что дар — это половина ученика и ни одной десятой мастера.
Лея подала руку не сразу и не ту. Я взяла левую, повыше запястья, и держала, пока не сошёл счёт до двадцати.
У Леи под пальцами было пусто.
Это трудно объяснить тому, у кого руки не говорят. Когда в человеке сидит настоящая беда, её слышно как сквозняк: тянет в одну сторону, и чем ближе, тем холоднее. У Леи не тянуло никуда. Ровное тёплое тело двадцати с небольшим лет, и одно только место, где сквозило по-настоящему, — не там, где она думала. Выше. За грудиной, где у людей сидит бессонница и страх.
— Я смотрела с той минуты, как вы вошли, — сказала я и отпустила её руку. — И теперь послушала. В вас пусто, Лея. Внутри вас нет ничего, что надо снимать.
Она смотрела на меня и не верила.
— Вторая вещь хуже, — сказала я. — Детей не бывает не только по женской причине. Бывает и по мужской. Об этом не говорят, но это так же часто, как обратное.
Вот тут она отшатнулась. По-настоящему, на полшага назад, к печке.
— Он здоровый, — сказала она. — Он лес валит.
— Я знаю, что он здоровый. Это разные вещи.
— Вы не смеете такое.
— Не смею, — согласилась я. — И всё же сказала.
Она стояла у печи, красная, и я видела, как в ней это ворочается: три года ей объясняли, что она порченая, и три года она в это вкладывалась — травами, поездками за реку, полутора марками, молчанием мужа. А тут приезжая говорит, что, может быть, всё это время дело было не в ней.
Такое не принимают за один вечер. Иногда не принимают никогда.
— Что мне делать, — сказала она наконец. Не вопросом.
— Дадите мне три недели.
Я встала и подошла к полке. Взяла то немногое, что там было: сушёный сбор, который я собирала сама ещё позапрошлым летом и везла из столицы в корзине.
— Это не от бесплодия, — сказала я. — Такого сбора не существует, и кто скажет иначе, тому не верьте. Это на сон и на желудок. Вы плохо спите?
Она моргнула.
— Третий год.
— Вот с этого и начнём. Пить с вечера, тёплым, полчашки. Не чаще. И приходите через десять дней, я посмотрю.
— И всё?
— И всё.
Она смотрела на пучок травы у меня в руке, и на лице у неё было разочарование, огромное, детское. Она пришла ночью, тайком, к чужой женщине, за чудом, а получила траву от бессонницы.
— Лея. — Я подождала, пока она поднимет глаза. — Женщина, которая три года не спит и которой каждый день говорят, что она порченая, может не понести по одной этой причине. Тело не глупое. Оно не будет заводить ребёнка там, где всё горит.
Она взяла сбор.
Потом полезла за пазуху и вытащила узелок.
— Сколько?
— Два медяка.
— Та за рекой брала полторы марки.
— Она брала за порчу. Я беру за траву.
Лея развязала узелок и отсчитала два медяка. Медяки были тёплые. Она положила их на стол и уже у двери остановилась.
— В книгу не пишите, — сказала она. — Я знаю, что вам велено. Но если напишут, что жена Кряжа ходила к травнице, к обеду будет знать площадь, а к вечеру свекровь.
Вот оно и пришло, на второй день.
Я стояла и очень ясно видела обе стороны. Не записать — начать с обмана, с первой же строки, и если Дан это найдёт, а он найдёт, всё кончится в среду. Записать — и завтра эта женщина будет стоять посреди площади голая, и ко мне после неё не придёт ни одна.
— Я запишу, — сказала я.
Она дёрнулась к двери.
— Дослушайте. Я запишу так: сбор на сон, полфунта, два медяка, продано женщине из посада. Без имени.
— Так можно?
— Не знаю, — честно сказала я. — Но товар записан, цена записана, деньги в книге сойдутся. Если мастер Хольт решит, что этого мало, спорить я с ним буду сама.
Лея посмотрела на меня ещё раз, теперь по-другому, и вышла в темноту.
Я заперла дверь, вернулась к прилавку, открыла книгу и записала.
Первая строка моей второй жизни в ремесле: сбор травяной, на сон, полфунта. Два медяка.
Я долго смотрела на эти два медяка на столе.
Двести марок к сроку. В марке сто медяков. Двадцать тысяч медяков за одиннадцать недель.
Я убрала их в ступку, потому что больше было некуда, и легла спать в лавке, на лежанке, не заплатив Марте за третий день.
Утром я пошла за сырьём.
Это надо было сделать ещё вчера. У меня не было ничего: ни корня, ни коры, ни жира на притирания, ни спирта на вытяжки, ни даже холста на мешочки. Через десять дней ко мне придёт Лея, и я хотела встретить её не с пустыми руками.
Список я составила короткий, из самого ходового, — того, что нужно любой лавке в любом городке: от ломоты, от простуды, от желудка, на раны. Восемь позиций. По столичным ценам всё это стоило марок шесть.
Первым в списке значился сальный жир, основа под притирания. Его берут у мясника.
Мясник Ольхового Брода звался Верес и стоял на площади под навесом с самого утра. Я подошла, поздоровалась и назвала, чего мне надо и сколько.
Он выслушал очень внимательно.
— Нету, — сказал он.
Под навесом висело полтуши.
— У вас на крюке висит.
— Это заказано.
— Всё?
— Всё, — согласился Верес и отвернулся к колоде.
Я постояла и пошла дальше.
Спирт брали у Марты — у неё стоял куб, и она гнала на весь городок. Марта выслушала меня, вытирая руки о передник, и вздохнула так, что стало ясно, что вздох она приготовила заранее.
— Не могу, милая.
— Почему?
— Куб цеховой. Мне за него отчитываться. — Она отвела глаза. — Ты у меня в постояльцах, это одно дело. А товар отпускать — это другое.
— Марта, спирт вы отпускаете кузнецу и, судя по вчерашнему ужину, отпускаете сплавщикам.
— Кузнец у нас двадцать лет.
Холст — у лавочника на площади. Тот даже слушать не стал, сказал, что весь холст ушёл под сплав, на мешки. Кора и корень — у Кряжа, который держал сушильню, и к Кряжу я после ночного визита его жены идти не могла, но пошла, потому что выбора не было. Кряж посмотрел на меня, посмотрел мимо и сказал уже знакомое: смотря кому.
— Назовите цену, — сказала я.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.