Гайдзин при дворе сёгуна

Гайдзин при дворе сёгуна

Кристина Соль

Глава 1. Полигон

Последнее, что я помню до смерти — запах горелой резины и мысль о том, что термитная смесь в третьем контейнере ведёт себя нештатно.

Я даже успела записать это в блокнот.

Потом — вспышка. Белая, абсолютная, без единого оттенка. Не больно — просто вспышка, и всё.

Анастасия Орлова, военный инженер-испытатель, двадцать восемь лет. Умерла в среду в 11:47 на полигоне в Подмосковье. В блокноте осталась незаконченная фраза: контейнер три — нештатное поведение при—

Дальше — ничего.

Потом — деревянный пол под щекой.

Я лежала и не понимала зачем. На полигоне бетон. И линолеум в раздевалке. Деревянного пола там нет нигде.

Запах был неправильный. Не горелая резина — что-то деревянное, смолистое, с примесью благовоний. Ещё — ткань. Много ткани, прямо на коже.

Я попробовала встать.

Тело поднялось — но не совсем моё.

Я имею в виду: оно слушалось, всё работало, но пропорции были другие. Руки тоньше. Ниже центр тяжести. Волосы — длинные, я почувствовала их весом — упали вперёд, когда я наклонила голову.

У меня короткая стрижка. Была.

Я сидела на деревянном полу, в каком-то балахоне из тяжёлого шёлка, с длинными волосами, и методично проверяла гипотезы.

Гипотеза первая: я жива и это галлюцинация от контузии. Проверка — ущипнула себя за запястье. Больно. Запястье чужое, узкое, с бледной кожей. Гипотеза не подтверждается в части «это моё тело».

Гипотеза вторая: я мертва и это загробная жизнь. Загробная жизнь — деревянный пол и шёлк. Возможно. Но слишком конкретно для метафизики.

Гипотеза третья: что-то пошло очень, очень нештатно.

Я встала окончательно и огляделась.

Комната небольшая, низкая. Раздвижные стены — бумага на деревянной решётке, сёдзи, всплыло откуда-то слово. Циновки на полу. Лакированный столик с чашкой и чем-то, похожим на письменные принадлежности. За бумажной стеной — движение, голоса. Японский язык. Я его не знаю.

Я его не знаю — и при этом понимаю.

Это было неприятное ощущение. Как читать текст на чужом языке и вдруг обнаружить, что понимаешь каждое слово — но не помнишь, когда успела выучить.

Голоса за стеной говорили о том, что Аоки-сан пришла в себя и нужно доложить.

Аоки-сан. Очевидно, это я.

Я подошла к столику. На лакированной поверхности стояло маленькое бронзовое зеркало — круглое, размером с ладонь. Я взяла его.

На меня смотрела незнакомая девушка.

Молодая — лет двадцати, не больше. Правильные черты, очень светлая кожа, тёмные волосы заколоты, но растрепались. Глаза — карие, сейчас растерянные.

Красивая. Объективно. Я отметила это как факт, без особых эмоций — мне всегда было не очень до красоты, своей или чужой.

Это была не я.

Я поставила зеркало обратно. Постояла секунду.

Потом подумала: ладно. Данные собраны. Ситуация нештатная — это очевидно. Паника не поможет — это тоже очевидно. Дальше нужна информация.

Профессиональная деформация. Инженеры не паникуют. Инженеры составляют список задач.

Задача первая: понять где я. Задача вторая: понять кто я — в смысле, кем меня считают окружающие. Задача третья: не выдать себя раньше времени.

Стена сдвинулась.

Женщина лет пятидесяти — в тёмном кимоно, волосы убраны безупречно, лицо непроницаемое. Она смотрела на меня так, как смотрят на предмет, который сломался и теперь нужно решить — чинить или выбрасывать.

— Аоки-сан, — произнесла она. — Вы очнулись.

Не вопрос. Констатация.

— Да, — сказала я.

Голос был чужой. Выше моего, мягче. Я привыкну.

Женщина прошла в комнату — движения точные, ничего лишнего. Остановилась в двух шагах. Осмотрела меня с ног до головы.

— Вы падали с дороги и ударились головой. Лекарь сказал — ничего серьёзного. — Пауза. — Как вы себя чувствуете?

— Голова болит, — сказала я.

Это была правда, я только сейчас заметила — тупая боль в затылке, фоновая.

Женщина кивнула.

— Вам нужно привести себя в порядок. Сёгун принимает заложников сегодня на закате.

Сёгун.

Я обработала эту информацию быстро. Заложники. Значит, я — заложница. Значит, система санкин-котай, заложники при дворе сёгуна как гарантия лояльности даймё. Значит — Япония, феодальная, эпоха Эдо. Год примерно середина семнадцатого века.

Это я знала. Не из личного опыта — из учебников истории, которые читала когда готовила кандидатскую по истории военных технологий. Три главы про японскую военную систему, одна из которых — про сёгунат Токугава.

Япония семнадцатого века. Деревянные замки. Катаны. Огнестрельное оружие при дворе почти не в ходу — сёгунат держит его под жёстким контролем. Страна только что закрылась от внешнего мира.

И я — военный инженер с дипломом физтеха.

Вселенная явно чувствует юмор.

— Хорошо, — сказала я. — Помогите мне одеться.

Женщина чуть изменилась в лице — едва заметно, но я поймала. Что-то не то. Либо «помогите одеться» — неправильная формулировка для этого времени и места, либо настоящая Аоки никогда так не говорила.

Взяла на заметку. Меньше слов.

Одевание заняло двадцать минут.

Кимоно — это не балахон, как я думала поначалу. Это система. Несколько слоёв, каждый поверх предыдущего, завязки, пояс-оби который женщина затягивала методично и туго. К концу я дышала примерно на треть привычной мощности. Ещё — таби, белые носки с разделённым большим пальцем, и деревянные сандалии.

Я стояла и анализировала.

Плюсы: руки свободны, видимость хорошая, ничего не стесняет движения рук и головы. Минусы: бежать в этом невозможно, ширина шага ограничена, равновесие непривычное из-за сандалий.

Ходить в кимоно нужно иначе — мелкими шагами, с особым наклоном. Мышечная память тела подсказывала как, но я едва за ней успевала.

— Мицуко-сан, — сказала я, потому что имя женщины всплыло из памяти тела — не из моей памяти, из чужой. Фрагмент, как кусочек пазла. — Расскажите мне про аудиенцию. Что я должна делать.

Мицуко смотрела на меня.

— Вы это знаете, Аоки-сан.

— Голова болит, — повторила я.

Мицуко смотрела ещё секунду.

— Поклон до земли при входе. Ждать пока сёгун не заговорит первым. Отвечать коротко. Не поднимать взгляд без позволения.

Я запомнила.

— Другие заложники будут?

— Шестеро. Вы последняя из провинции Сацума.

— Хорошо.

На этот раз Мицуко промолчала. Но взгляд у неё был — как у человека, который что-то заподозрил и пока не решил что с этим делать.

Замок Эдо я увидела когда нас вели через внутренний двор.

Деревянный. Огромный. Белые стены, чёрные крыши с загнутыми краями, поднимающиеся ярусами вверх. Красиво — но я смотрела не на красоту.

Я смотрела на конструкцию.

Дерево и штукатурка. Перекрытия деревянные. Вентиляция — щели между стенами и крышей, стандартные для японской архитектуры. Источники воды — я видела колодцы во дворе, три штуки, расположение нерегулярное.

Этот замок сгорит, всплыло у меня в голове. Я знала когда — в 1657 году, через шесть лет. Большой пожар Мэйрэки. Три дня огня. Около ста тысяч погибших.

Я шла по двору и думала: шесть лет. Если я здесь застряну — увижу это.

Или не увижу. Если сделать правильные противопожарные разрывы между строениями, если организовать систему оповещения, если—

— Аоки-сан.

Мицуко смотрела на меня. Я остановилась — оказывается, я остановилась посреди двора и смотрела на стены замка, пока остальные заложники шли вперёд.

— Прошу прощения, — сказала я и пошла следом.

Зал для аудиенций.

Большой, по-японски пустой — ничего лишнего, только пространство и свет из высоких окон. Шестеро заложников выстроились в ряд, каждый со своим сопровождающим. Я встала последней. Пол холодный через тонкие носки.

Мы ждали.

Я разглядывала зал. Архитектура несущих балок — интересная, они распределяют нагрузку равномерно, это правильно для сейсмически активной зоны. Окна расположены так, что солнце бьёт в лицо тем, кто стоит на нашем месте — и не бьёт в лицо тому, кто сидит на возвышении напротив. Продуманно.

Кто-то здесь думает о тактических преимуществах даже в архитектуре.

Двери в дальнем конце зала открылись.

Кэнсин вошёл без объявления — просто появился, и все вокруг согнулись в поклоне синхронно, как трава под ветром. Я последовала за ними — поклон до земли, лоб почти касается пола.

Из этого положения я видела только деревянные доски и носки чужих ног. Слышала шаги — лёгкие, равномерные, уверенные. Человек, который привык что пространство принадлежит ему.

Шаги остановились.

— Встаньте.

Голос — ровный, без интонации вверх или вниз. Просто констатация.

Мы встали.

Я подняла взгляд ровно настолько, насколько позволял протокол, который Мицуко успела объяснить — не выше уровня его подбородка.

Сёгун стоял в пяти метрах от нас. Лет двадцати пяти — двадцати шести. Выше среднего роста для этого времени. Тёмный хаори — накидка — с гербом Токугавы. Лицо правильное, закрытое. Никаких эмоций — ни интереса, ни скуки, ничего.

Он смотрел на шестерых заложников так, как я смотрю на чертёж нового устройства. Методично. Слева направо.

Добрался до меня.

Остановился.

Я это почувствовала — не взглядом, периферийным зрением. Задержался на мне дольше, чем на других.

Я стояла смирно. Руки по швам, взгляд в точку чуть ниже его лица. Военная стойка, вбитая за годы на полигоне.

Он шагнул вперёд — один шаг, прямо ко мне.

Советник рядом с ним что-то едва слышно произнёс — я разобрала только «Аоки» и «провинция Сацума».

Сёгун смотрел на меня. Молча.

Я ждала.

— Имя, — сказал он наконец. Не «как тебя зовут» — просто «имя».

— Аоки Юкэ.

— Из Сацумы.

— Да.

Он молчал ещё секунду.

— Вы стоите как солдат.

Это тоже не было вопросом.

Я не знала правильного ответа. Сказала единственное, что казалось честным:

— Я упала с дороги и ударилась головой. Некоторые вещи я помню плохо.

Он смотрел на меня ещё секунду — ровно, без выражения.

Потом отвернулся и пошёл дальше вдоль ряда заложников.

Советник рядом с ним — пожилой, лет сорока пяти, с острым взглядом — посмотрел на меня последним. Коротко. Оценивающе.

Я запомнила этот взгляд.

Аудиенция закончилась быстро — формальности, несколько слов каждому заложнику, ничего содержательного. Нас вернули в женские покои.

Мицуко шла рядом молча.

В своей комнате я опустилась на циновку и некоторое время просто сидела.

Инвентаризация.

Что я знаю: Япония, 1651 год, двор сёгуна Токугава. Я — Аоки Юкэ, заложница из провинции Сацума.

Сёгуна зовут Кэнсин.

Вот первая нестыковка. В той истории, которую я учила, сёгуном в тысяча шестьсот пятьдесят первом был Токугава Иэцуна — и на трон он сел ребёнком, лет десяти, за него правили регенты. А этот Кэнсин, если верить тому, как о нём говорят, — взрослый мужчина и правит не первый год. Другое имя, другой возраст, другая биография.

Одно из двух. Либо я скверно помню учебник — что возможно, я сейчас много чего помню скверно. Либо это не та Япония, которую я изучала. Похожая. Совпадающая в общих чертах. Но сдвинутая в деталях — в именах, в лицах.

Проверю по-крупному. Большие события — пожары, войны, год, когда откроют границы, — если они на местах, значит, история та же в главном, а разошлись только имена. С этим можно работать.

Языка не знаю — но понимаю, и тело знает как говорить. Памяти Юкэ у меня обрывки, недостаточно.

Что я умею: физика, химия, сопромат, баллистика, фортификация, взрывчатые вещества, организация производственных процессов. Кандидатская по истории военных технологий — незащищённая, потому что взорвалась раньше срока.

Что мне угрожает: неизвестно. Пока — ничего очевидного. Я заложница, но меня никто не обидел.

Что я буду делать дальше: собирать информацию.

За стеной что-то шумело. Женские голоса, смех — другие заложницы устраивались в соседних комнатах.

Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с аккуратными ногтями. Не мои руки. Мои были шире, с мозолями от инструментов.

Я убрала эту мысль.

Потом вернула.

Нет. Не убирать. Запомнить что это чужое тело — и двигаться дальше.

Мои руки остались на полигоне. Эти — инструмент. Работаем с тем, что есть.

Сёгун заметил, что я стою как солдат.

Это не очень хорошо для конспирации. Нужно будет поработать над осанкой.

С другой стороны — он не выгнал меня из зала. Не приказал арестовать. Просто отметил, как отмечают странную деталь в чертеже, и пошёл дальше.

Загадки его интересуют, всплыло у меня откуда-то. Не из памяти Юкэ — просто ощущение от того, как он смотрел.

Стена сдвинулась.

В дверях стояла Мицуко.

— Аоки-сан. — Её голос был ровный, но что-то в нём было другим, чем раньше. — Сёгун велел перевести вас в другие покои.

— В какие?

— Ближе к его крылу замка.

Она смотрела на меня — и в её взгляде был вопрос, который она не задавала вслух.

Я не знала ответа на этот вопрос. Поэтому ответила на другой — тот, который она должна была задать:

— Я не понимаю почему.

— Я тоже, — сказала Мицуко.

И это было не очень обнадёживающе.

Конец первой главы

Глава 2. О-оку

Новые покои оказались больше прежних.

И ближе к внешней стене — я это отметила сразу, пока шла следом за Мицуко по коридорам. Поворот, ещё поворот, переход через открытый переход с видом на внутренний двор. Потом — закрытая галерея с решётчатыми окнами. Потом дверь.

Комната в два раза больше той, где я очнулась. Циновки свежие, запах нового дерева. Окно — одно, с видом на сад. В саду росла сосна, старая, с изогнутым стволом.

Красиво. Но сад меня интересовал меньше, чем то, что за ним.

За садом шла стена. Высокая, беленая. За стеной — крыши флигелей. За флигелями, судя по направлению, должно быть восточное крыло замка.

Резиденция сёгуна находилась в восточном крыле.

Я оглядела комнату. Стены бумажные — сёдзи. Потолок деревянный. Одна дверь, она же вход. Окно — слишком узкое для человека, но вентиляция работает. Пол чуть выше уровня галереи снаружи.

— Располагайтесь, — сказала Мицуко. Поставила что-то на столик и направилась к выходу.

— Мицуко-сан.

Она остановилась.

— Почему меня перевели?

— Сёгун не объясняет своих решений.

— Понимаю. Но вы, вероятно, строите гипотезы.

Пауза. Долгая.

— Вы говорите странно, Аоки-сан, — сказала Мицуко. — Юкэ так не говорила.

— Голова болит, — повторила я в третий раз.

— Да, — сказала Мицуко. — Голова болит.

Она вышла.

---

Я провела первый час в новых покоях за изучением окрестностей.

Не выходя из комнаты — просто слушала, смотрела в окно и складывала картину.

Звуки: шаги охраны снаружи — двое, меняются каждые два часа судя по ритму. Женские голоса из соседних комнат — другие заложницы тоже переселились, или только я? Далёкий металлический звук — кузница где-то в хозяйственном дворе, работает до заката. Птицы в саду.

Взгляд из окна: сосна, стена, крыши. Над крышами — небо. Солнце падает на запад, значит, я смотрю на восток.

Значит, я смотрю в сторону покоев сёгуна.

Это либо совпадение, либо он хотел чтобы я это знала. Или чтобы кто-то это знал — и пришёл.

Стандартная приманка.

Я приняла это к сведению и отложила.

Потом взяла в руки вещи, которые Мицуко оставила на столике. Кисть, тушь, бумага. Письменные принадлежности. Либо Мицуко думала что я буду писать письма, либо это стандартный набор для заложниц, либо — третий вариант — это проверка. Посмотреть как Аоки Юкэ держит кисть.

Я взяла кисть.

Мышечная память тела знала что делать. Кисть легла в руку правильно — не так как ручка, иначе, с другим углом и другим нажимом. Я попробовала написать иероглиф, первый который пришёл в голову.

Получилось. Не идеально, рука подрагивала, но узнаваемо.

Отложила кисть. Хорошо — одним вопросом меньше.

Потом достала из-под воротника кимоно маленький блокнот — не блокнот, кусок бумаги, который я нашла в прежней комнате и спрятала до переезда. Взяла кисть снова и начала рисовать.

Не иероглифы. Схему.

План замка — такой, каким я его видела сегодня. Внешний двор, ворота, галереи, флигели. Где я была, куда шла, что видела. Приблизительно, из памяти, но архитектурная память у меня хорошая — профессиональная деформация.

Пожарные риски я отметила сразу: кузница слишком близко к деревянным постройкам. Кухонный флигель — открытый огонь без защитного разрыва. Хозяйственные склады с маслом и зерном — рядом с жилыми помещениями.

Этот замок, если его не переделать, сгорит быстро.

Я написала в углу схемы: 1657. Пожар Мэйрэки. Три дня. Около ста тысяч погибших.

Потом подумала и замазала тушью. На случай если найдут — это не то, что нужно объяснять.

---

Ужин принесла молодая служанка — молча поставила поднос и ушла.

Рис, суп с чем-то, маринованные овощи. Я съела методично, без особого вкуса — не потому что невкусно, а потому что думала.

Полагаю, думать за едой в семнадцатом веке тоже не принято. Но в комнате одна, никто не видит.

За стеной слышались голоса — соседняя комната, женщины. Я прислушалась.

Две заложницы, молодые. Обсуждали сегодняшнюю аудиенцию. «Сёгун смотрел на Аоки долго» — один голос. «Она странная» — другой. «Говорят, она упала с дороги и ударилась головой». «Тогда понятно».

Значит, версия про голову работает.

Я убрала поднос в сторону и легла на циновку. Смотрела в потолок.

Завтра нужно: понять распорядок жизни в о-оку. Узнать как выходить за пределы женской половины — и выходят ли вообще. Найти кого-нибудь кроме Мицуко, кто готов разговаривать.

Ещё: осторожнее с речью. «Строить гипотезы» — явно не то, что говорят дочери даймё в 1651 году. Нужно слушать как разговаривают другие и адаптироваться.

Я закрыла глаза.

Подумала: я умерла на полигоне. Меня, наверное, уже похоронили. Мать в Ярославле получила уведомление. Коллеги помянули — они умеют поминать, у нас в отделе это отработано, к сожалению.

Потом убрала эту мысль.

Не сейчас.

---

Утром Мицуко пришла рано.

Принесла чистое кимоно — тёмно-синее, строже чем вчерашнее. Помогла одеться, убрала волосы. Работала молча. Когда закончила — не ушла.

Я ждала.

— Аоки-сан, — сказала Мицуко. — Вы были в Эдо раньше?

— Нет.

— Тогда расскажите мне про дом в Сацуме.

Пауза.

Проверка. Первая осознанная проверка — если я не знаю про дом, это подозрительно.

Я собрала фрагменты памяти тела. Они шли неровно, как страницы из рассыпавшейся книги — без порядка, без контекста.

— Дом стоял у реки, — сказала я медленно. — Сосна у ворот. Отец держал лошадей. — Пауза. — Больше я плохо помню.

— Лошадей ваш отец не держал, — сказала Мицуко ровно. — У него были быки. Три быка для работ.

Молчание.

— Голова болит, — сказала я.

— Да, — повторила Мицуко. — Голова болит. — Она смотрела на меня — без враждебности, но и без мягкости. — Вы знаете, что нужно делать в о-оку?

Смена темы. Хорошо.

— Объясните.

— О-оку — это мир без мужчин. Сюда не входят даже слуги мужского пола. Только сёгун — если захочет. — Мицуко говорила ровно, как излагают регламент. — Здесь живут жёны, наложницы, женская прислуга и заложницы. У каждой свой статус. Ваш — заложница без особых прав. Это значит: вы не покидаете о-оку без разрешения, не разговариваете с охраной напрямую, не посылаете письма без моего просмотра.

— Когда я могу выходить?

— Когда я скажу, что можно.

— А если сёгун захочет говорить со мной?

Мицуко смотрела на меня секунду.

— Тогда придут и скажут.

— Понятно. — Я подумала. — Мицуко-сан, я могу ходить по саду?

— Если я с вами.

— Идёт.

Мицуко снова на долю секунды изменилась в лице — едва заметно. «Идёт» — тоже неправильная формулировка.

Я взяла на заметку и убрала в список.

---

Сад оказался меньше, чем казался из окна.

Но деревьев там было больше. Сосна у стены, две сакуры — сейчас голые, ноябрь, листьев нет. Камни, мох. Небольшой бассейн с карпами.

Я шла по дорожке и считала.

Стена справа — высотой метра три, не меньше. Поверх — черепица. Через такую стену не перелезть тихо, черепица загремит. Ворота в дальнем конце сада — на замке, охрана снаружи.

Выходы есть — но не здесь.

— Аоки-сан.

Я обернулась. Мицуко стояла у сосны — не следила демонстративно, просто была рядом.

— Вы смотрите на стены.

— Смотрю на сад.

— Вы смотрите на стены, — повторила она без интонации. — Аоки Юкэ не смотрела на стены.

Я остановилась.

Можно было снова сослаться на голову. Но это начинало звучать как оправдание, а оправдание хуже, чем честный разговор.

— Мицуко-сан, — сказала я. — Я понимаю, что вы заметили разницу. Я не буду делать вид что не понимаю.

Она смотрела на меня.

— Что именно вы заметили? — спросила я.

Долгое молчание.

— Вы не знаете про быков, — сказала Мицуко. — Вы держите тело как мужчина. Вы говорите фразами, которых Юкэ не говорила. Вы смотрите на стены. И вы только что спросили меня что я заметила — Юкэ не задавала таких вопросов.

Хороший список. Точный.

— Что вы с этим будете делать? — спросила я.

— Зависит от ответа. — Мицуко не двигалась. — Кто вы?

Я думала примерно три секунды.

— Человек, которому нет смысла вам врать, — сказала я. — И человек, которому нужна помощь. Не сейчас. Потом.

— Это не ответ.

— Нет. Но это честно.

Мицуко смотрела на меня долго. Потом кивнула — коротко, один раз.

— Идёмте обратно, — сказала она. — Холодно.

Это не было «я вам доверяю». Это было «я пока не буду действовать». Разница есть. Но для первого дня — достаточно.

---

После обеда меня позвали к другим заложницам.

Оказалось, раз в день они собираются в большой комнате — что-то вроде обязательного общения. Шитьё, разговоры, чай. Мицуко объяснила по дороге: так устроено, чтобы заложницы не сидели по норам и не строили заговоров в одиночестве. Группой строить заговоры сложнее — все видят всех.

Логика понятная.

В комнате было пятеро — кроме меня, шестой. Три молодые, примерно моего возраста — то есть возраста Юкэ. Одна постарше, лет тридцати. Одна совсем юная — лет шестнадцати, смотрела в пол и почти не говорила.

Меня встретили вежливо. Поклоны, формальные приветствия. Любопытство — не злое, просто интерес.

— Аоки-сан из Сацумы, верно? — спросила одна, светлолицая, с живыми глазами. — Я Фудзивара Сэи. Из Осаки.

— Верно, — сказала я.

— Вы упали с дороги?

— Да. Ударилась головой.

— Тяжело, — посочувствовала Сэи с интонацией человека, которому не очень жаль, но вежливость обязывает. — Вы вчера на аудиенции выглядели растерянно.

— Голова, — сказала я коротко.

— Сёгун смотрел на вас. Мы все заметили.

Все кивнули. Пятеро пар глаз — одновременно, слаженно.

— Наверное, это странно — стоять как солдат, — сказала я. — Вот и смотрел.

Сэи засмеялась — тихо, прикрыв рот рукой.

— Он смотрел не поэтому.

— А почему?